Беседы журналистов с Людмилой Игнатенко. Сборник. 1. Александра Денисова. «Последние семнадцать дней, которые прожил мой муж после аварии, я была рядом с ним, не подозревая, что облучение в 1600 рентген поразит и меня, и нашего нерожденного ребенка… ». 2. Алла Феофанова. Вдова Героя Советского Союза. Скриншоты.
29 сентября 2000 года. Александра Денисова. «ФАКТЫ» URL: http://fakty.ua/106083-quot-poslednie-semnadcat-dnej-kotorye-prozhil-moj-muzh-posle-avarii-ya-byla-ryadom-s-nim-ne-podozrevaya-chto-obluchenie-v-1600-rentgen-porazit-i-menya-i-nashego-nerozhdennogo-rebenka-quot
Московские врачи, которых обманула жена Василия Игнатенко 22-летняя Людмила, узнав о ее беременности, говорили, что она, по сути, сидела «возле реактора»
На днях Президент Украины подписал указ «О мероприятиях, связанных с актом закрытия Чернобыльской атомной электростанции». ЧАЭС будет закрыта через несколько месяцев, оставив после себя трагическое наследие — искалеченные судьбы тысяч людей. Среди них и судьба Людмилы Игнатенко. Она любила своего мужа слишком сильно, чтобы думать о собственной безопасности. И даже если бы тогда врачи объяснили ей, насколько опасно находиться рядом с ее Васей, она не захотела бы их понимать…
Знаки беды
Вся жизнь этой женщины замкнута на тех страшных неделях после аварии на ЧАЭС. Она снова и снова возвращается к ним и вновь проживает свои воспоминания. Она – вдова Василия Игнатенко, награжденного орденом Красного Знамени и орденом Украины «За мужество». Он погиб 14 лет назад. Но ей по сей день кажется, что сейчас он войдет в комнату: такими недавними предстают воспоминания о нем, 25-летнем, полным света и жизненной силы…
Людмила родилась на Ивано-Франковщине, в прекрасном маленьком городке Галич на берегу Днестра. В Припять попала случайно: туда ее направили как отличницу сразу после окончания Бурштинского кулинарного училища. Ей было семнадцать лет, когда она устроилась кондитером в столовую на атомной станции.
Первая встреча с Василием запомнилась на всю жизнь. Когда они познакомились, ему было 20 лет, ей – 18. Сразу после армии (Василий служил в Москве в пожарных войсках) он узнал о Припяти и решил приехать туда на работу – в городскую пожарную часть. Василий был родом из Белоруссии, из маленького села Спирижье Гомельской области.
– Мы встретились у друзей в общежитии, – рассказывает Людмила Игнатенко. – Он влетел на кухню, словно на крыльях. Вася был по характеру очень шустрый, озорной. И сразу начал что-то говорить. Я еще пошутила: «Это что же за Трындычиха!?» Он резко повернулся, посмотрел на меня с улыбкой и сказал: «Ты смотри, чтобы эта Трындычиха твоим мужем не стала!» В тот вечер он проводил меня домой. Это была первая любовь, которая не забудется никогда.
Три года они встречались, а потом поженились и стали жить в новом доме для пожарных. Они очень гордились своей просторной квартирой: из ее окна были видны пожарная часть и станция. Потом Люда вернется в их квартиру, чтобы увидеть там запустение и пыль…
Свадьбу играли дважды: сначала в Белоруссии, у родителей Васи, потом – у Люды. Свадьба была пышной, красивой, гостей было 200 человек. Единственное, что смутило тогда невесту, – фату нужно было надевать дважды. «Это плохая примета, но родители меня уговорили». Потом, в радиологическом отделении, они вместе вспоминали свою свадьбу. «Я благодарна судьбе за то, что у меня остались такие счастливые воспоминания. Васи уже нет, а память жива».
Сейчас Люда вспоминает, что этот знак предстоящей беды не был единственным. За две недели до аварии Люда потеряла обручальное кольцо, которое никогда не снимала. Сразу после пропажи случилось еще одно событие. К ним на работу часто заходила старушка из соседнего села, которой они отдавали остатки еды для домашней скотины. И внезапно она предложила Люде погадать. Старушка, взяв руку, вдруг изменилась в лице: «Твой муж работает с большими красными машинами. Но ты, дочка, долго с ним жить не будешь. Короткая у него судьба, короткая… Да и у тебя судьба нехорошая». Люда одернула руку. Никому больше старушка в тот вечер не гадала. У Люды на душе осталась тревога, и в тот же вечер она обо всем рассказала мужу. Дело в том, что они делились друг с другом любыми мелочами.
– Вася заботился обо мне, как о маленьком ребенке. Он никогда не выпускал меня из дому, не поправив шарфик, шапку, переживал даже по поводу моего насморка. Всегда заботился о моих нарядах, хотел, чтобы я была самой красивой. От него веяло такой надежностью, что я чувствовала себя как за каменной стеной. И мне казалось, что, пока он со мной, ничего страшного случиться не может. Когда я рассказала ему о старушке-гадалке, он только пристыдил меня: «Вздумала еще бабкам верить! Глупости все это».
А 13 марта у него был день рождения. И Вася все торопил гостей с тостом: «Скажите что-то наконец: мол, пожил до 25 лет и хватит!» Все его еще тогда одернули: нельзя, мол, такие вещи говорить.
Тогда я была уже беременна. Мы очень ждали этого ребенка (до этого у меня была неудачная беременность), надеялись, что все будет хорошо.
Те, кто поднялись выше всех…
26 апреля Люда запомнила до мельчайших деталей. На следующий день в четыре часа утра они собирались ехать к родителям в Спирижье. Поэтому Василий взял отгул с четырех часов. Люда пришла с работы, зашла к нему в часть (она всегда заходила к мужу). В тот вечер она засиделась допоздна: шила халат. Часов в 12 ночи она услышала Васины шаги по лестнице. Он забежал в квартиру за будильником: «Поставлю на четыре часа, чтобы не проспать, вдруг задремлю». Поцеловал ее. Это был последний раз, когда муж был дома.
Авария случилась в 1. 26 ночи. Люда услышала шум, выскочила на балкон и увидела, как возле части выстроились пожарные машины. Возле них она заметила мечущуюся фигуру мужа. Тогда она закричала: «Вася, ты куда?» Он ответил: «Мы на пожар. Ложись, отдыхай, я скоро приеду». Почти сразу же она увидела пламя на ЧАЭС. Время шло: два часа, три, а муж все не возвращался. Конечно, спать Люда так и не легла. Она стояла на балконе и наблюдала, как пожарные машины подъезжали к станции. Она слышала шум на лестничной клетке: из их дома выходили пожарные, которых будили среди ночи.
– В семь утра я услышала, как кто-то поднимается по лестнице наверх. Это был Толя Иванченко, который должен был заступать на вахту после Васи, в четыре утра. Я выбежала, чтобы спросить, где Вася. Толя сказал: «Он в больнице». Никаких подробностей случившегося Толя не знал: ему уже подниматься не позволили. А Вася поднялся на самый верх, до отметки 70. Уже потом Толя Найдюк, который должен был оставаться внизу и отвечать за подачу воды, рассказал, что Вася вытащил сначала Кибенка, потом они вместе выволокли Тишуру. А когда пожарные начали терять сознание, их всех забрали в больницу.
Люда вместе с Таней, женой Виктора Кибенка, начальника караула припятской пожарной части, помчалась в больницу. В больницу никого не пускали, машины мельтешили туда-сюда. Только случайность позволила Люде повидаться с мужем. В коридоре она наткнулась на знакомую медсестру. «Ты почему здесь?» – спросила та. «У меня Вася тут, муж, он ведь пожарный». В глазах знакомой отразился такой ужас, что Люда испугалась. «К ним нельзя», – отрезала медсестра. – «Как нельзя? Почему? Что же, мне мужа нельзя увидеть». И Люда буквально вцепилась в нее, умоляя провести. Медсестра отвела ее в палату.
– Все его лицо, руки были опухшими, набрякшими, неестественными. Я кинулась к нему. — «Что случилось?» — «Мы надышались горящим битумом, отравились газами». «Что же тебе принести, Васенька», – спросила я, меня уже торопили врачи. Один врач, проходивший мимо, хмуро бросил: «Им нужно побольше молока, трехлитровую банку на каждого, у них отравление газами». В палате находились все те шестеро, которые поднялись на самый верх: Вася, Виктор Кибенок, Володя Правик, Коля Ващук, Володя Тишура, Коля Титенок.
Когда она вышла, внизу, рядом с Таней, стоял отец Виктора Кибенка. Они сели в УАЗик и поехали в село, купили несколько трехлитровых банок у бабушек. Когда же вернулись в больницу, их к родным уже не пустили.
Пикник, затянувшийся на века
– Вася через окно сказал мне: «Постарайся поскорее уехать отсюда». Я еще не поняла: «Как же так, Вася, тебя бросить? Знаешь, сказали, что нельзя ни позвонить, ни телеграмму отправить, почту закрыли». К тому времени город уже был закрыт. А он все просил, чтобы я уехала. И сообщил, что их забирают в Москву: «У меня ничего серьезного, не волнуйся». Остальные девочки тоже стояли под больницей, все мы беспокоились о своих мужьях. По городу стали ездить машины, которые мыли дороги белой пеной. 27 апреля после обеда к нам вышли врачи и сказали, что мужей действительно будут отправлять в Москву и им нужна одежда. Дело в том, что со станции они вышли без одежды, в простынях. Мы тут же бросились домой за одеждой, бельем, обувью. Ни о каком облучении речь тогда не шла – нас уверяли, что это отравление газами. Когда же мы вернулись, наших мужей в больнице не было.
Я не знала, что мне делать. Ведь город был закрыт, поезда на станции уже не останавливались. В тот день началась эвакуация.
Люда мучалась от неизвестности. И судьба дала ей шанс: в тот же день в Припяти остановилась одна-единственная электричка, шедшая в Чернигов. Втиснуться в нее было практически невозможно, но Люде помогли друзья – Анатолий Найдюк и Михаил Миховский.
– На станции, возле электрички, людей охватила паника, а в городе в это время все было спокойно – гуляли дети, праздновались свадьбы. Смущали, правда, бэтээры в городе и эти странные поливочные машины. И еще стояли колонны автобусов. Людям объясняли, что их эвакуируют лишь на несколько дней, что все поживут в палатках в лесу. И люди выезжали, словно на пикник, даже брали с собой гитары, оставляя дома кошек.
Словом, паники не было. Поэтому мне казалось, что только у меня случилось горе, что это только пожарные отравились, а у остальных людей все нормально. Мы еще не подозревали о серьезности аварии.
Люда на перекладных добралась до родителей Василия. Еле сдерживая слезы, объяснила им, что их сын находится в Москве. «Это очень серьезно», – догадался отец. Людмила была решительно настроена ехать в Москву. Когда у нее началась рвота, свекровь догадалась: «Куда ты поедешь, ты же в положении!» Но Люда настояла на своем. Родители собрали деньги – все, что были в доме, и на следующее утро Людмила вместе со свекром Иваном Тарасовичем Игнатенко вылетела в Москву.
Если бы не еще одна случайность, она не нашла бы мужа так быстро. В припятской пожарной части Люда встретила одного генерала. «Куда их увозят?» – взмолилась она. «Я пока не знаю, но вот вам мой телефон, это единственная линия, которая будет работать в городе. Позвоните мне, я постараюсь узнать». Люда дозвонилась до него только утром 28 апреля, уже из аэропорта. Он сдержал свое обещание и сообщил ей, что шестерых пожарных привезли в радиологическое отделение шестой клинической больницы.
Ложь и надежда
В московской больнице Люду задержала сама главврач, профессор Гуськова. Она очень удивилась, что жена пожарного из Припяти смогла так быстро добраться. Но пустить в палату категорически отказалась. «Почему я не могу видеть своего мужа?» – недоумевала Люда. «Вы давно женаты, дети есть?» – вопросом на вопрос ответила Гуськова. И в этот момент Люду словно озарило, что она обязательно должна сказать: «Да, есть». Она до сих пор не понимает, почему сделала это. «Есть, двое», – только сказала молодая женщина. Тогда врач покачала головой и вздохнула. Эта ложь и позволила Людмиле быть рядом с мужем круглосуточно, до самого конца. Таня Кибенок приедет чуть позже, и ей на свидание с мужем отведут лишь час в день. Но и это не спасет ее будущего ребенка: сразу же после похорон Кибенка она потеряет и нерожденного младенца.
Во время их разговора к главврачу подошла женщина – лечащий врач Василия. «Объясните жене пожарного Игнатенко, что с ним», – обратилась к коллеге Гуськова. Та вздохнула: «У него полностью поражена кровь, центральная нервная система… » «Ну и что же здесь страшного, – удивилась Люда, – будет нервным, это ничего… » Женщины в белых халатах переглянулись. Они поняли, что этой молоденькой наивной девушке абсолютно ничего не говорят эти страшные словосочетания и она ничегошеньки не знает о лучевой болезни. И не стали ей объяснять, что у ее Василия лучевая болезнь IV степени, несовместимая с жизнью.
Когда Люда зашла в палату к ребятам, те играли в карты. Так, будто ничего не произошло. Весело смеялись.
– Врачи меня так напугали, что я не ожидала увидеть наших ребят такими, как прежде, – веселыми, жизнерадостными. Увидев меня, Вася пошутил: «Ой, хлопцы, она меня и здесь нашла! Ну и жена!» Он всегда был таким балагуром. Гуськова меня предупредила, что нельзя прикасаться к мужу, никаких поцелуев. Но кто же ее слушал!
Ребята расспрашивали Люду о том, как обстоят дела дома. Она рассказала им, что началась эвакуация. И Виктор Кибенок тогда сказал: «Это конец. Мы больше не увидим своего города». Люда, которая еще не понимала масштаба аварии, принялась с ним спорить: «Да это всего на три дня – помоют, почистят, и мы вернемся. »
С каждым днем им становилось все хуже. Через два дня всех (сначала их было 28 человек, потом привезли еще нескольких) перевели в отдельные палаты, объяснив, что это необходимо в целях гигиены. Тогда же прилетели мать Владимира Правика, чуть позже – Татьяна Кибенок, родные других пожарных.
– Какое-то время я жила надеждой, на то что с Васей все будет хорошо. Но на 2 мая назначили пересадку костного мозга. Вызвали всех родных – мать, двух сестер, брата, чтобы определить, кто по медицинским параметрам больше подходит как донор.
Анализы показали, что оптимальный донор – 12-летняя сестра Вали Наташа. Но Игнатенко наотрез отказался: «Не уговаривайте, не позволю ребенку жизнь испортить!» Врачи объясняли Василию, что в экологически чистой среде костный мозг быстро восстанавливается. Наконец, старшая сестра Люда, которая была врачом скорой помощи, сумела добиться Васиного согласия на пересадку ее костного мозга. Операцию делал выдающийся американский специалист по пересадке костного мозга Гейл. В итоге у Василия костный мозг не прижился, а у сестры — не восстановился. Сегодня сестра Василия – инвалид, у нее полностью нарушен обмен веществ, переливание крови ей делают уже каждую неделю. Практически сразу сестра вернулась работать в зону, в родной Брагин. Уезжать не хочет, говорит: «Умру на родине».
Возле реактора
– Я видела, как Вася меняется: у него выпали волосы, легкие набухали, грудная клетка с каждым днем поднималась все выше и выше, отказали почки, внутренние органы начали разлагаться. Появлялись все новые и новые ожоги, трескалась кожа на руках и ногах. Потом его перевели в барокамеру – и меня вместе с ним. Я не отходила от него ни на минуту: ведь к Васе медсестры уже не подходили. Он так страдал, любое движение причиняло ему боль. Ему нужно было перестилать простыню, потому что каждая складочка становилась причиной мучений. Когда я переворачивала Васю, его кожа оставалась у меня на руках. Он кричал от боли. Одежду на него уже одеть было невозможно: он весь распух, кожа стала синей, раны трескались, кровь сочилась. В последние дни это было очень трудно: у него была рвота, наружу выходили куски легких, печени… Сейчас я понимаю медсестер: они знали, что ничем помочь ему уже нельзя. К тому же я не осознавала опасности, которая исходила от него, все еще продолжая надеяться. Я не знала, как буду жить без Васи, что со мной будет…
9 мая Люда не выдержала. Выскочила в коридор, чтобы Вася не видел ее слез. Закрыла рот руками, чтобы не кричать во весь голос. К ней подошел Гейл, обнял по-отечески, стал утешать. — «Вы же должны были ему помочь!» — «Я не могу, слишком много радиации, слишком много… » И вдруг он догадался, непостижимым образом догадался, что она ждет ребенка. Тогда в больнице поднялся страшный скандал. Гуськова кричала и плакала попеременно: «Что ты наделала? Как ты могла не подумать о ребенке? Ты же сидела возле реактора, в твоем Васе 1600 рентген! Ты же убила и себя, и ребенка!» «Но он же защищен, он же внутри меня! С моим малышом все будет хорошо», — плакала Люда. Когда ее проверили на радиоактивность, в ней уже было 68 рентген.
В те дни Люда и Вася много разговаривали, вспоминали, мечтали.
— «Если родится девочка, назовем Наташкой, — говорил мне Вася. — А мальчика… мальчика назови Васей. » Я тогда даже не подумала, что он этим хочет сказать, и стала шутить, мол, зачем мне два Васи и как же я их различать буду. И вдруг у него лицо внезапно переменилось: было таким веселым, а потом словно опустились все черточки, стало грустным. Я никогда еще не видела, чтобы вмиг лицо так изменилось. Я думаю, он знал, что обречен, и хотел, чтобы после него оставалась память — имя его сына.
Апельсин, который нельзя съесть
Было еще много пронзительных, трогательных, страшных моментов. Перед утренним обходом Люда выходила из палаты, пряталась от врачей. Какая-то медсестра принесла Василию апельсин — большой, красивый. «Возьми, съешь, я тебе оставил, ты же любишь», — кивнул он жене в сторону тумбочки, где лежал апельсин. Под действием лекарств он вздремнул, а Людмила вышла в магазин. Когда вернулась, апельсина уже не было. «Кто же его забрал, пойди найди, я же тебе оставил», — встрепенулся Вася. А медсестра, стоявшая в дверях, только покачала головой. Она специально забрала его, чтобы Люда, не дай Бог, не съела его — маленький оранжевый шарик, пролежав рядом с Игнатенко пару часов, уже был полон смертоносной радиации.
— Мы вспоминали свадьбу, наш дом. Он же все пытался шутить, рассказывал смешные истории — лишь бы только вызвать у меня улыбку. Мы друг друга поддерживали. Это была настоящая любовь, потому что такого чувства я больше никогда не испытывала. Мы понимали друг друга с полуслова, с полувзгляда. Он не был красноречивым, просто в его глазах было все, что он хотел мне сказать.
Иногда муж начинал злиться: «Как же я буду жить, волос нет… » «Это ничего, Вася, зато экономия какая, шампунь не нужен, платочком протер и все», — шутила Люда. «Да, и лампочки в доме не нужны», — тут же подхватывал со смехом Вася. Я удивляюсь, как у меня хватило сил сдержаться в те минуты. Сейчас у меня их уже нет, потому что эти воспоминания всегда со мной.
Василий Игнатенко прожил до 13 мая. Как раз в этот день были похороны Виктора Кибенка, и Люда вместе с его женой поехала на кладбище, чтобы поддержать Таню. Она уже понимала, что скоро уйдет и Вася, и вызвала всех родных в Москву. В похоронном автобусе все женщины сидели в черных платках, а Люда все отказывалась его надевать.
— Он умер в 11. 15. Как раз в это время мне вдруг стало так больно: внезапная боль пронзила сердце. Я схватила черный платок и надела его. Таня наклонилась ко мне и стала успокаивать. Позже медсестры рассказали мне, что Вася меня звал. Они не знали, как его утихомирить. «Люся, Люся… », — с этими словами он умер.
Игнатенко, как и всех, хоронили в двух гробах — деревянном и цинковом. На Митинском кладбище похоронили 28 человек, похоронили рядом, могила к могиле. Спустя несколько лет могильные плиты сняли и залили бетоном, потому что радиоактивный фон был слишком велик. Поставили символичный памятник: человек заслоняет собой город от ядерного взрыва. На могилах стоят каменные барельефы с высеченными лицами.
Приказ Горбачева
— Когда наши ребята уже умирали (первыми умерли Володя Тишура, потом Володя Правик и Витя Кибенок, с разницей в десять минут), всех родных вызвал к себе Горбачев. Конечно, мы просили, чтобы нам разрешили похоронить их на родине. Но Горбачев категорически запретил, сказав, что все они — Герои Советского Союза, совершили подвиг и никогда не забудутся. Но, мне кажется, все это были лишь слова, потому что сегодня они никому не нужны, а мы — тем более. Мы все подписали тот документ, и ребят похоронили в Москве. Тогда нас заверяли, что мы сможем приезжать в любое время, но в итоге имеем такую возможность раз в год — эту поездку нам организовывает Управление пожарной охраны области и УВД. Мы видим их титанические усилия и благодарны за это. Я всегда жду этот день, 26 апреля…
Горе ее переломило. Люда ходила по своему родному городу опустошенная. Ей было тяжело от сочувствия и жалости родных, знакомых. Сочувствие, липкое, тяжелое, вязкое, мешало ей освободиться. Она должна была сама преодолеть свое горе. Вася ей снился, она узнавала его в случайных прохожих. И когда в Галич позвонили насчет квартиры, она уехала в Киев.
Правда, квартиру давать не торопились: началась бюрократическая волокита, отговорки. Люда ночевала в общежитии, в комнате, где стояли банки с краской. Осознав, что на самом деле чернобыльские вдовы никому не нужны, Люда и Таня Кибенок решили пойти прямо к Щербицкому. К самому не попали, зато на них обратили внимание. После ругани и укоров (мол, да кто вы такие и чего вы лезете со своими проблемами, кто ваших мужей туда посылал) все-таки им дали квартиры на Троещине.
Через несколько месяцев Люда снова приехала на Митинское кладбище. Прямо у могилы мужа ей стало плохо, и ее забрали в больницу. У Людмилы родилась семимесячная девочка, которая прожила всего пять часов. Малышка родилась с врожденным циррозом, поврежденными легкими. Люда потеряла последнее, что связывало ее с любимым человеком, — ребенка.
Эти страшные недели — концентрированная судьба Людмилы Игнатенко. Остальные 14 лет содержат меньше событий, чем те трагические дни. Через некоторое время выяснилось, что эти дни, проведенные рядом с мужем, нужно расплачиваться своим здоровьем. Люда перенесла несколько операций, у нее целый букет заболеваний.
Когда забывают…
Спустя три года Люда решилась родить ребенка. Так, как рожают одинокие женщины, — для себя. Родился Толик. Сейчас ему 11 лет.
— Это моя радость и опора в жизни. Я не считаю, что сделала ошибку в жизни. Сын достался мне тяжело: он с самого детства астматик, на группе инвалидности, постоянные больницы, капельница месяцами была привязана к его ручке.
Их спас случай. Чудом мать с сыном попали на Кубу. Восьмимесячное лечение принесло результат: трехлетний Толик стал ходить, приступы стали менее жестокими. Из-за сильной аллергии в доме нельзя держать никаких животных.
Насмотревшись, как сверстники заботятся о своих щенках и котятах, Толик в сердцах заявил, что будет заботиться о растениях. И теперь у него дома целая оранжерея. Недавно учительница подарила роскошный папоротник, на окнах громоздится целая батарея кактусов. Этого славного сообразительного мальчика мать Васи считает своим внуком.
Старший брат был единственной опорой в жизни Люды на протяжении этих тяжелых лет. После смерти Васи он всегда находился рядом, пытался отвлечь ее от горя. Делал все по хозяйству, обустраивал новую квартиру. Когда родился Толик, стал заботиться о них двоих. Забрал их в Сургут — ребенку нужна была смена климата, там устроил малыша в специализированный садик. Когда в мае этого года его не стало, Люда тяжело перенесла потерю. У женщины случился микроинсульт.
Все эти годы о вдовах пожарных чиновники не вспоминали. Больше заботились о них неравнодушные люди. Сразу после Чернобыльской аварии судьбами пожарных, станционщиков и их родных начала заниматься заслуженный журналист Украины Лидия Вирина, которая более 25 лет была собственным корреспондентом газеты «Советская культура» в УССР. Она написала книгу о Владимире Правике, на ее счету более 20 публикаций об этих людях. Сама часто ездила в зону, занималась организацией там концертов Кобзона, Леонтьева, Пугачевой. Больше года назад ее не стало, и Люда почувствовала себя одинокой.
— Лидия Аркадьевна была всем нам, как мама, — опекала нас, ходила по инстанциям. Я всегда чувствовала ее поддержку. Она помогла поехать нам с Толей в Германию, благодаря ей у Толи есть велосипед. Обивала пороги чернобыльских организаций, начальники которых прекрасно себя чувствуют, покупают новые машины, квартиры. А мы вынуждены жить на мою пенсию в 108 гривен и на пенсию Толика в 20 гривен. О нас просто забыли.
Четыре года назад Люда забрала к себе мужа своей покойной бабушки, у которого, кроме Люды, родных не осталось. Она называет его своим приемным дедушкой. Соломон Натанович Рехлис — инвалид 1 группы, обе ноги потерял на войне. Он 32 года прожил с бабушкой Люды, а после ее смерти надумал жениться. И неудачно — его новая жена, похоже, интересовалась только его жилплощадью. Дедушка часто звонил Люде, просил ее забрать его от агрессивной жены, жаловался, что голоден, что она его избивает. В итоге они развелись, а женщина спустя какое-то время самостоятельно и добровольно выписалась из квартиры. Когда же квартиру продали, бывшая жена подала в суд. И суд вынес решение в ее пользу, признав акт о купле-продаже недействительным. Люде объяснили: якобы нужно было подождать полгода после того, как экс-супруга выпишется. И она оказалась в безвыходной ситуации, на руках с беспомощным стариком, которому негде жить.
Людмила старается как-то подработать, хотя бы сыну на книги: иногда продает вышитые собственноручно салфетки, печет пирожные, булочки. Попытки выстоять на базаре рабочий день оборачивались новыми посещениями больницы.
Люда не ходит по чиновничьим кабинетам и не просит для себя, не считает себя единственной пострадавшей. Она — человек глубоко застенчивый, с трепетной, ранимой душой: Люда несколько месяцев обдумывала предложение о встрече со мной, мучалась, переживала, не будет ли публикация, посвященная ей, нескромным поступком. Она никогда ничего не получала от чернобыльских организаций. Ей никогда не платили пенсию по потере кормильца, пенсию на ее погибшего мужа. И хочется верить, что откликнутся те, кто сможет помочь этой мужественной женщине. Женщине, которая, несмотря на страшное горе, сумела пронести любовь к своему мужу через годы. Организациям и частным лицам, которые могут помочь Людмиле Игнатенко (материальная, медицинская помощь, книги для сына и др. ), сообщаем контактный телефон: 515-27-40.
P. S. Автор выражает благодарность за помощь при подготовке материала Вере Всеволодовне Шмыговской.
"Facty i kommentarii" «. 29 Сентября 2000. Человек и общество.
Алла Феофанова
Вдова Героя Советского Союза
26 апреля 2002 года. Алла Феофанова. Вдова Героя Советского Союза. «Зеркало недели. Украина» № 16, 26 апреля 2002 года. URL: http://gazeta.zn.ua/SOCIETY/vdova_geroya_sovetskogo_soyuza.html (первоисточник). Копия: URL: http://pripyat.com/people-and-fates/vdova-geroya-sovetskogo-soyuza.html
…Я вспоминаю действительность, как попранную сказку. Борис Пастернак
Она продает пирожные возле одного из троещинских универсамов — высокая стройная женщина около сорока. Пирожные очень вкусные — она профессиональный кондитер, колдует над ними по ночам, когда домашние спят, а утром выносит продавать. Если в день удается заработать гривен 20 — это удача. Можно купить место на базаре, но у нее нет таких денег. Поэтому ее постоянно гоняет милиция. «Это их заработок, — рассуждает она. — Им тоже зарплату месяцами не платят». «Они знают кто вы?» — спрашиваю. «Нет. Я же не буду всем рассказывать».
Она — вдова Василия Игнатенко, одного из шести пожарных, первыми тушивших радиоактивное пламя на Чернобыльской АЭС. Все они умерли от острой лучевой болезни. Страна забрала у Людмилы мужа и сделала его Героем Советского Союза. Вскоре не стало и страны. А на территории, оставшейся после страны, каждый выживает в одиночку. И никого не интересует, как и на что существуют живые герои былой страны, что происходит с семьями героев мертвых.
Людмила верила, что ей сказочно повезло: после окончания училища дали направление в Припять на «Фабрику, кухню», в кондитерский цех. Это был город-мечта, построенный молодыми и для молодых: средний возраст проживавших там 48 тысяч человек составлял 26 лет. Снабжение — одно из лучших в Союзе. Сюда привозили самые модные товары, самых известных артистов. Много цветов и птиц, много улыбок и радостного смеха. Воздух напоен ожиданием счастья, ожиданием любви. И любовь пришла: Людмила и оглянуться не успела, как вышла замуж за красавца и балагура, бывшего душой любой компании Василия Игнатенко.
Они получили однокомнатную квартиру. Во дворе под фруктовыми деревьями делали шашлыки, варили уху на весь дом. За домом ребята выкопали пруд — там плавали черепахи.
Они ходили по Припяти, взявшись за руки, даже во сне он не отпускал ее руку. Мечтали поехать вместе в Москву, где Василий проходил срочную службу в пожарных войсках. Он влюбился в этот город и хотел показать его жене: «Мы обязательно поедем посмотреть Москву». Людмила подумала, что уже втроем. Она была беременна…
Сколько раз потом бессонными ночами приходила ей в голову мысль: случись авария на несколько часов позже, Василий остался бы жив — у него была увольнительная с 4 утра 26 апреля, собирались ехать к его родителям, сажать картошку. Но все случилось, как случилось. В 1 час 23 минуты ночи на Чернобыльской АЭС произошел взрыв. Пожарных вызвали как на обычный пожар: не дав дозиметров, респираторов и спецодежды. «Ложись спать, я разбужу тебя, когда вернусь!» — крикнул ей Василий. Он, конечно, не вернулся.
…К семи утра она нашла его в больнице — распухшего, с заплывшими глазами, с непрекращающейся рвотой. Сказали, что нужно много молока, и Людмила с Таней Кибенок, женой пожарного, бывшего в одном с Василием наряде, на машине помчались по соседним селам. Вернувшись, они не узнали город: вводились войска, перестали ходить поезда и электрички, вдоль дороги выстроились в ряд автобусы для эвакуации. Странно и страшно видеть на кинопленках того времени, засвечивавшихся белыми вспышками радиации, военных в наглухо застегнутой спецодежде с респираторами и в противогазах, словно пришельцы из другого мира, бродящих среди мирных жителей Припяти: играющих в песочницах детей, женщин, несущих в авоськах хлеб, проезжающих по улицам свадебных машин.
Было жарко: все ходили с обнаженными руками и ногами, беззащитные перед радиацией. Их никто не инструктировал на случай аварии, об этом вообще было строжайше запрещено говорить. «Ваши мужья отравились газами», — сказали близким пожарных.
28 пожарных, ничего не объясняя их родственникам, спецрейсом отправили в Москву в шестую радиологическую больницу. Людмила помчалась за ними. Без специального пропуска туда нельзя было войти, но деньги, данные вахтеру, открыли перед ней двери. Она добралась до кабинета заведующей отделением Ангелины Гуськовой и каким-то чудом, единственная из всех жен, уговорила ту выписать пропуск для пребывания в больнице с 9 утра до 9 вечера. «У вас есть дети?» — спросила Гуськова. Людмила нутром почуяла — нужно соврать. «Да, мальчик и девочка». «Ну тогда вы больше не будете рожать. Хорошо, я пущу вас к нему».
…Людмила не поверила своим глазам: эта мирная картина была из других времен — ребята сидели на кровати, играли в карты и смеялись. Даже отеков на лице не осталось. Правда, Гуськова сказала: «Полностью поражена нервная система и костный мозг». «Ну что ж, будет немножко нервным», — подумала Людмила. Что мы тогда знали?
«Ребята, я пропал! И тут нашла», — воскликнул Василий, но не мог скрыть нотки гордости и благодарности. Когда все вышли, они обнялись и поцеловались, хотя Людмилу строжайшим образом предупредили — к нему нельзя прикасаться. «Обойдется», — думала она. Еще она думала, что с будущим ребенком ничего не случится, ведь ее тело его защищает.
Жила она у своих знакомых. Каждый день с утра — на базар, потом сварить бульон на шестерых и с шестью пол-литровыми банками через всю Москву бежать в больницу. Купила им зубную пасту, полотенца, щетки, мыло — у ребят ничего не было. Она не знала, что клиника течения лучевой болезни всего 14 дней. Страшных дней.
«Ну вот мы и приехали в Москву», — сказал Василий. Он уже лежал в отдельной палате. Через три дня ей разрешили жить в гостинице для медработников на территории больницы. «Тут же ничего нет, как я буду готовить?» — сказала Людмила. «А вам уже не нужно готовить, их желудки больше не принимают пищу».
Василий менялся каждую минуту: цвет лица то синий, то бурый, то серый. Все тело трескалось и кровило, во рту, на щеке, на языке появились язвы. Он еще бодрился: 1 мая достал из-под подушки три гвоздики (попросил нянечку купить) и протянул Людмиле. Это были последние, подаренные им цветы. Обнял ее и они вместе смотрели из окна салют, как когда-то мечтали — салют в Москве…
3 мая он уже не мог подняться. Она пыталась ему помочь, на ее руках оставалась его кровь и кожа. Она делала все: сажала его, перестилала постель, ставила градусник, выносила судно. И как губка впитывала в себя радиацию. За другими ухаживали молодые солдатики — чьи-то дети, проходившие срочную службу, потому что няни и сестры боялись.
Василию пересадили костный мозг его сестры, но это не помогло. Он буквально распадался на куски. Лежал теперь в барокамере, за прозрачной пленкой, куда входить не разрешалось. Но она научилась пробираться к нему, он ее постоянно звал: «Люся, Люсенька».
Ребята начали умирать. Умер Тищура. Умер Титенок. Ей говорили: «Вася получил 1600 рентген, а смертельная доза — 400. Ты сидишь около реактора». Она не могла его оставить, почти не спала — ни днем, ни ночью. Постригла, потому что волосы стали падать клочьями. Плоть отделялась от костей. Он захлебывался своими внутренностями — куски легких, печени выходили через рот. Людмила оборачивала руку бинтом и выгребала все это из его гортани — чтобы мог дышать. «Иди к окну, посмотри на салют хоть ты», — шептал он 9 мая. «Красиво?». «Красиво», — ответила она, не видя ничего за пеленой слез.
Василий Игнатенко умер 13 мая, когда она впервые оставила его, уступив просьбе Тани Кибенок присутствовать на похоронах ее мужа. Когда узнала, что опоздала, и что он звал ее перед смертью, кричала страшно, по-звериному, на всю больницу. К ней боялись подойти.
В чрезвычайной комиссии всем женам объяснили, что их мужья теперь государственные люди, герои и принадлежат государству. Поэтому их похоронят не с родными и близкими, а со всеми почестями в Москве на кладбище в Митино. В автобусе с ней случилась истерика, потому что они с гробом несколько часов кружили по Москве: сопровождающий их полковник никак не мог получить разрешение въехать на кладбище. По кладбищу шли под конвоем солдат, могилу засыпали моментально, не дали попрощаться. «Быстро! Быстро!» — командовал офицер. На следующий день им купили билеты домой. Сопровождавший человек в штатском не дал даже выйти из гостиницы купить продукты в дорогу. За четырнадцать дней проживания в гостинице заплатили сами.
Дома Людмила заснула и проспала трое суток. «Ничего, пусть спит, — сказал врач со «Скорой». — Это такой сон, она проснется». Она проснулась опустошенная, старая и бесконечно уставшая. А ей было всего 23 года.
…Схватки начались через несколько месяцев на кладбище в Москве. Людмила рожала у доктора Гуськовой. Девочка, Наташа, прожила пять дней. Она родилась с пороком сердца и циррозом печени. В этой маленькой печени было 28 рентген. «Она спасла тебе жизнь», — сказала Гуськова. Наташу похоронили вместе с папой.
И началась иная жизнь. Жизнь после жизни…
Людмила Игнатенко получила двухкомнатную квартиру в одном из двадцати чернобыльских домов на Троещине. Дом называли «вдовьим». Квартира казалась ей слишком большой. Она забивалась в угол и плакала.
Заочно получила специальность технолога пищевой промышленности. Наконец решилась родить ребенка. Не нужен был ни другой мужчина рядом, ни его алименты. Хотелось только, чтобы было ради кого жить. Думала назвать мальчика Васей, но ее мама категорически воспротивилась. Она боялась, что это имя принесет ему страдания.
Анатолий — инвалид детства. У него тоже проблемы с печенью и тяжелая форма астмы. Но она не могла на него насмотреться, надышаться. Гладила рученки, прислушивалась к дыханию. В три годика Толенька начал умирать. Они лежали в «Охматдете» — ребенок 2,5 месяца находился под капельницей. Вдобавок в больнице он подхватил коклюш. Астма прогрессировала, Толя не ходил, даже не мог стоять. Людмила знала, что потерю этого ребенка она уже не переживет. Молила Бога и он, наверное, ее услышал. В больницу приехали кубинские врачи. «Мы спасем вашего ребенка, если вы согласны поехать на Кубу», — сказали они. Через восемь месяцев Толе стало лучше и они вернулись в Киев. Потом еще год жили у брата Людмилы в Тюмени — мальчику нужно было сменить климат.
Толик знает все о Василии Игнатенко. Он разделил с мамой ее воспоминания и ее боль. Он называет его «дядя Вася», а маму Василия — «бабушка Таня». Ездит с мамой в Москву на кладбище, хотя сложнее стало добиваться, чтобы мальчику оплатили билет.
Это еще одна боль: когда погибшим пожарным ставили монумент и барельефы, захоронение перепланировали, и никто из вдов теперь не уверен, что под плитой с барельефом лежит действительно тот, кто изображен. «Я не знаю, где мне опуститься на колени перед Васенькой, — говорит Людмила. — Раньше я думала, что когда умру, меня похоронят рядом с ним, а теперь это нереально».
Ходят слухи, что под плитами на самом деле пустота: тела были настолько радиоактивны, что просвечивали землю и слой бетона. И их вывезли туда, где хоронят радиоактивные отходы. Но поехать даже на такую, очень странную, могилу — для нее облегчение.
…Ее память бережно хранит осколки разлетевшегося вдребезги мира. Один из таких осколков — свадебное фото, на котором Василий поднял ее на руки, а она воскликнула: «Только не урони меня!». Это фото осталось висеть на стене в их припятской квартире. «Я мечтала об этой фотографии, она снилась мне ночами. Я так хотела, чтобы она была со мной!» Но в Припять попасть она не могла, для этого нужно было специальное разрешение. И только когда в прошлом году в Киев приехала шведская съемочная группа…
Историю Людмилы шведский журналист и кинорежиссер, директор Гётеборгского кинофестиваля Гуннар Бергдал прочитал в книге Светланы Алексеевич: «Чернобыль: хроника будущего». В книге было много страшных свидетельств, но повесть Людмилы показалась ему самой пронзительной. Он сидел в самолете с книгой в руках и плакал. «А потом я подумал: хватило бы у меня сил, невзирая на смертельную опасность, остаться вот так же, до конца, с любимым человеком? Я захотел снять фильм… не о Чернобыле — о любви»…
Фильм «Голос Людмилы» все-таки о Чернобыле, но в первую очередь — действительно о любви. Мне кажется, что среди бесчисленных украинских лент о той беде нет ни одной, где судьба миллионов раскрывалась бы вот так просто: историей одного человека. Если бы не знала, то никогда бы не подумала, что картину снял шведский режиссер, а не украинский. «Голос Людмилы» признан лучшим документальным шведским фильмом прошлого года. Украинским продюсером картины является международный фестиваль «Молодость». Кстати, если бы фильм купили украинские телеканалы, вырученные деньги отдали бы Чернобыльскому фонду вдов и сирот.
Линейный продюсер Алик Шпилюк, Гуннар Бергдал называет его «сталкером», оформил все необходимые бумаги и получил разрешение. Через четырнадцать лет Людмила вошла в свою припятскую квартиру. Везде валялся строительный мусор, истоптанные мужские ботинки, банки: здесь была контора ликвидаторов. На полу почему-то лежала кукла с закрытыми глазами. Она открыла ей глаза и бережно посадила на подоконник. Но четырнадцать лет ожиданий оказались напрасными: ниточка порвалась — фотография исчезла.
Шведы привезли с собой дозиметры. Несмотря на то, что они провели в Припяти лишь один день и ходили только в разрешенных местах, на выезде дозиметры показывали восьмимесячную дозу радиации.
…Я решаюсь наконец задать Людмиле вопрос, который мучит меня с того самого момента, когда три года назад я прочитала книгу Алексеевич: «Вы сказали Алексеевич, что в то время вам повезло попасть в Припять. Но это определило всю вашу дальнейшую жизнь. Вы и сейчас считаете, что вам тогда «повезло»? «Конечно, — отвечает она, не задумываясь. — Ведь это были шесть самых прекрасных, самых лучших лет моей жизни. А что мы видим сейчас, кроме нищеты? Что мы можем?»
У Людмилы очень слабое здоровье: она перенесла инсульт и несколько операций. Практически нет денег на жизнь. Как инвалид второй группы она получает 117 гривен, а сын, как инвалид детства, — 41 гривню. Еще дедушкина пенсия, впрочем, о дедушке чуть позже. Через месяц после окончания съемок фильма «Голос Людмилы» внезапно от инфаркта умер ее брат в Тюмени. Все, что она получила за участие в фильме, потратила, чтобы перевезти гроб с телом брата на родину, в Ивано-Франковск. Судьба к ней беспощадна. Она печет по ночам пирожные и боится устроиться на работу: тогда с нее снимут инвалидность. А если она потеряет работу? «Вы знаете, как это опять оформлять пенсию по инвалидности? — говорит одна. — Только за одну грамотную выписку из больницы для предоставления в комиссию нужно дать 100 долларов. Это для нас, чернобыльцев, огромные деньги. Мне их просто неоткуда взять».
Два раза в год ей следует обязательно лечь в больницу, чтобы группу не сняли. Вроде бы и неплохо подлечиться, но ведь все лекарства нужно купить за собственные деньги. Сколько раз думала, что лучше не лечиться, чтобы не тратится. Рано утром нужно дедушку обиходить, ребенка в школу отправить, потом побежать в больницу, потом домой — накормить всех, наготовить, убрать. Представляете себе это лечение? Сколько на него нужно потратить сил и нервов!
Дедушка у нее на самом деле неродной. Он «прибился» к ним семь лет назад, да так и остался. Людмила выделила ему комнату, а Толик теперь спит в ее комнате на раскладушке и мечтает о собственном угле. Дед — безногий инвалид, на протезах. Пришел после войны домой и женился на Людмилиной бабушке. Семь лет назад бабушка умерла. Дед, недолго думая, женился снова, прописав «молодую» в своей двухкомнатной квартире на Лесном. Вскоре «молодая» выгнала деда из его собственного дома.
Людмила за ним ухаживает, кормит, стирает, купает его раз в неделю. «Чаще не могу — тяжело». Она очень устала. Однажды в сердцах сказала ему, что отвезет на Лесной. Спустя несколько мгновений как екнуло что-то: выскочила на балкон — дедуля пытался прыгнуть вниз с пятого этажа. Она успела схватить его за рубашку.
Людмила хотела сделать перепланировку квартиры, чтобы у деда был свой вход и своя комната там, на Лесном. Но необходимо согласие его нынешней жены, а та не дает. «Я все равно его переживу, и квартира останется мне», — говорит бабка. Ей 85 лет. Деду — 89. Внуки наняли бабке адвоката. У Людмилы нет денег, чтобы подать в суд, тем более на адвоката. «Если бы кто-нибудь мог помочь дедушке разменять квартиру…». «Привози, привози, я знаю, что я с ним сделаю», — зловеще угрожает бабка. Дед плачет, как ребенок. Он бабку боится…
В этом аду Толя — ее единственный свет в окошке. Мальчик отлично учится, он очень способный. «Ты представляешь, он на съемках стал понимать шведский! — говорит мне Алик Шпилюк. — У него хороший английский. Но лучше всего мальчику даются точные науки». Людмила хотела перевести сына в физико-математическую школу около центрального стадиона, но там ей сказали, что сыну нужно несколько месяцев посещать платные курсы при школе, а потом сдавать экзамены. Она даже не поняла стоит это сто гривен в месяц или в неделю. Все равно. Где их взять?
Толик мечтает о компьютере. Одноклассники, у которых дома есть компьютер, дают попользоваться по бартеру — в обмен на списывание домашнего задания. «Вы только не пишите, будто нам что-то надо, — просит Людмила. — Нам же не одним так трудно. Вон Таня Кибенок — на инвалидности, сама воспитывает двоих детей… Нас много таких. И потом — мне здесь жить».
Смысл последнего предложения расшифровывает мне Алик Шпилюк: «Соседи упрекают ее, завидуют». «Да чему же завидовать?» — искренне удивляюсь я. «Они считают, что она не должна выделяться. Когда мы снимали ее около подъезда, мимо шли соседи, и кто-то громко ехидно сказал: «О, наша телезвезда!». Было очень неприятно. Она из-за этого интервью давать боится. От газетчиков прячется. Перед премьерой фильма в Киеве нашу группу пригласили на передачу на радио «Промінь». Людмила не пошла. Боялась сказать что-то, чем потом соседи будут недовольны…
«Господи, да что же им делить, этим людям, связанным общей бедой, прошедшим одними и теми же кругами ада, — думаю я. — Почему они так немилосердны?»
«Толя — такой добрый, чувствительный мальчик. Любит все красивое. Может, это неправильно, что я так его воспитала, как девочку? — сокрушается Людмила. — Я ему в школу то тридцать копеечек дам, то пятьдесят — купить что-нибудь покушать. Больше не могу. А он эти копейки собирал, представляете, на днях пришел, рюкзачок открывает: «Мамочка, ты только не сердись», и достает оттуда гнездышко из соломки, а в нем три хорошенькие желтенькие пушистенькие птички, с красными клювиками и черными глазками! «Я потратил 1 грн. 50 коп. из тех денег, что ты мне давала. Ничего?» Ну, что я скажу…
А недавно в церкви упросил меня купить маленькую статуэтку: голубь и сзади место для свечки. «Мы свечку зажжем и думать будем, мамочка… Будем думать, что Вася на нас, как голубочек, сверху смотрит…» — вздыхает Людмила.
А вы знаете, что в нашей стране появилась новая туристическая местность? Зона, с предоставлением транспортных услуг, гида-переводчика, спецодежды, возможностью переночевать в коттедже и получить завтрак в непосредственной близости от Припяти, реакторов и всех остальных прелестей. «Иностранцев бывает по нескольку групп в день», — сообщили шведской съемочной группе на базе Государственного департамента администрации зоны отчуждения. Стоит лишь послать факс на имя господина В. Холоша и заплатить деньги — примерно 200 долларов за несколько человек в день плюс по 60 долларов с каждого за ночь в отеле и завтрак. Не было бы счастья, да несчастье помогло. Верно? Я лично не поверила слухам и сама позвонила, сказав, что желаю свозить в зону своих американских друзей. «Пожалуйста, — ответили мне. — Только заплатите»…
Когда Гуннар Бергдал работал над фильмом, он получил письмо от некоей Бригитты Олсон, живущей в непосредственной близости от атомной станции в Рингхолс: «…Я забрала в почтовом ящике свежую партию таблеток йода для тех членов нашей семьи, которым еще не исполнилось сорока. В сотый раз прочитала знакомую инструкцию: услышав сигнал тревоги, оставайтесь в помещении, закройте двери, окна и вентиляцию, заведите в дом всех домашних животных (коров тоже, если возможно)… Я не представляю, как буду смотреть в глаза своему псу, когда он станет проситься на улицу. Пес ни за что не пописает в доме, тем более когда вся семья в сборе. Он скорее умрет от стыда…».
А я прочитала это и подумала: в благополучные времена никто не давал жителям Припяти и Чернобыля таблетки йода. Никто не давал их и в первые, самые опасные дни после аварий. Не советовал закрыть окна и забрать в дом хотя бы детей, не то что коров. Я подумала о том, сколько долларов и кому приносит туризм в зоне, и как выбивается из сил, пекущая по ночам пирожные Людмила, чтобы заработать хоть копейки на прокорм и лекарства для семьи.
И еще я подумала, что в отличие от собаки госпожи Олсон, никто из тех, кто по долгу службы обязан был бы позаботиться о Людмиле Игнатенко и таких, как она, ни при каких обстоятельствах не умрет от стыда.
Автор выражает благодарность за помощь в подготовке статьи линейному продюсеру фильма «Голос Людмилы», заместителю главного редактора журнала «Кіно-копо» Алику Шпилюку.
Статья Александры Денисовой. Скриншоты сделаны 5 февраля 2016 года