Как Пушкин брал на арапа. Так есть ли арап в его родословной?
А теперь рассмотрим еще одну, выдвинутую пушкинистами версию, что Пушкин не имел никакого отношения к негроидной расе.
«Солнце русской поэзии» знал о своем не африканском, а цыганском происхождении?
Совершенно очевидно, что это слова «автора»-рассказчика, и в то же время это письмо может «храниться» только у Онегина. Еще можно было бы допустить с большой натяжкой, что письмо каким-то образом «попало к Пушкину», но в таком случае «свято берегу» – чудовищный перебор, недопустимый для такого чуткого к чувству меры гения, каким был Пушкин.
Нет, как показал Альфред Барков в своей книге «Прогулки с Евгением Онегиным», Пушкин в этом романе – только «издатель», по художественному замыслу романа перу Пушкина принадлежат только примечания «издателя», а все остальное написано «автором»; при этом «издатель»-Пушкин все время дистанцируется от «автора». Вот, например, примечание 20 Пушкина-«издателя» к цитируемой в романе строке из Данте: «Скромный автор наш перевел только первую половину славного стиха». Здесь «скромный автор наш» – это и есть «автор» публикуемого романа, к которому в этом примечании с явной издевкой относится «издатель»-Пушкин.
Чтобы подтолкнуть читателя к восприятию романа именно с этой точки зрения, Пушкин, публикуя первые главы отдельными изданиями, на обложке не ставил своего имени: там стояли только два слова – Евгений Онегин. Психологический расчет был точен: у читателя, взявшего в руки книгу и увидевшего на обложке эти два слова, невольно возникало впечатление, что он читает книгу Евгения Онегина, что Евгений Онегин – автор этой книги . (Кажется, Павел Нащокин говорил или писал Пушкину, что теперь в провинции не Пушкин популярен, а другой писатель – «и как, ты думаешь, его зовут? – Евгений Онегин!») Этот прием Пушкин использовал и в других случаях, когда в публикуемом произведении «автором»-рассказчиком был не сам Пушкин: он оставлял на обложке только название.
Понимая, что для читателя, привыкшего воспринимать «я» рассказчика в художественном произведении как «я» самого писателя, такое «переключение» в восприятии может оказаться затруднительным, Пушкин решил облегчить нам понимание его замысла. При публикации Первой главы «Евгения Онегина» между предисловием и главой он поставил «Разговор книгопродавца с поэтом», который по существу является для романа прологом, написанным во вполне традиционном духе: к Издателю приходит Автор и приносит рукопись (в данном случае – Первой главы романа «Евгений Онегин»). Последние слова «Разговора» – «Вот вам моя рукопись. Условимся», и после этих слов идет текст Первой главы. Впоследствии, когда уже были опубликованы несколько глав, в тексте которых было достаточно подсказок читателю, и при внимательном чтении можно было получить однозначную информацию о том, кто в романе рассказчик, Пушкин «Разговор» из романа убрал и стал публиковать его как отдельное произведение.
Правда, Барков считал, что «Разговор книгопродавца с поэтом» – не пролог, а эпилог «Евгения Онегина», имея в виду, что этот разговор происходит после времени действия, описываемого в романе. Будем считать, что это дело вкуса; по существу же для понимания «Евгения Онегина» важно не то, как назвать «Разговор», прологом или эпилогом, а то, что книгопродавец в «Разговоре» и «издатель» в романе, пишущий примечания (кроме единственного «Примеч. соч.»), – одно лицо, а поэт в «Разговоре» – это «автор»-рассказчик «Евгения Онегина».
Фактически весь роман «Евгений Онегин» – грандиозная пушкинская мистификация, доступная для понимания только при чтении его с такой точки зрения. В самом деле, нельзя же всерьез воспринимать банальности высказываемых «автором-рассказчиком» прописных истин, вроде «Кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей» или «Врагов имеет в мире всяк, но от друзей спаси нас, Боже» (это при пушкинском-то отношении к дружбе!), как мысли самого Пушкина – и при этом считать его нашим национальным гением! А вот для Онегина эти взгляды характерны, и именно их Пушкин высмеивает в романе.
И вот если прочесть роман с такой точки зрения, становится понятно, что это «Примеч. соч.» написано пресловутым «автором», старающимся показать, что роман пишется самим Пушкиным, о негритянском происхождении которого было общеизвестно. Повторим вопрос: почему Пушкин во втором издании снял это примечание? Причина в том, что, будучи единственным примечанием «автора» среди примечаний «издателя» (что легко ускользало от внимания читателя), оно, вместо того, чтобы вызвать подозрение в мифологичности негритянского происхождения Пушкина (над которым Пушкин иронизировал), только сбивало с толку и уводило в сторону от истинного понимания замысла.
Так все же: имело ли место это самое негритянское происхождение Пушкина на самом деле? В 1938 году в «Литературном Архиве» АН СССР в обзоре «Из семейного прошлого предков Пушкина» профессор Павел Люблинский опубликовал ряд документов, которые негритянское происхождение поэта практически исключают.
«Московская бабушка» поэта Марья Алексеевна, урожденная Пушкина и вышедшая замуж за сына «арапа Петра Великого», Осипа Абрамовича Ганнибала, родила свою дочь Надежду, мать Пушкина, 21 июня 1775 года. Не проходит и года, как она уезжает из имения мужа Суйды (Санкт-Петербургской губернии) в Москву, к родителям, и 18 мая 1776 года посылает мужу письмо: «Государь мой Осип Абрамович. Уже я решилась более вам своей особою тягости не делать, а растатся на век и вас оставить от моих претензий во всем свободна. От вас и от наследников ваших ничего ни как требовать не буду, и с тем остаюсь с достойным для вас почтением, ваша, государь, покорная услужница, Марья Ганнибалова. Во уверение сего и что оное письмо подписано рукою сестры моей родной подписуюсь, орденского кирасирского полку подполковник Михайла Пушкин».
И вот что пишет Ганнибал в своем ответе от 29 мая: «Письмо ваше от 18-го числа сего маия я получил, коим. требуете только, чтоб отдать вам дочь вашу (здесь и далее выделено мной – Авт.) Надежду. и на оное имею объявить, что я издавна уж. нелюбовь ко мне чувствительно предвидел и увеличившиеся ваши, в досаждение мое, и несносные для меня поступки и поныне от вас носил с крайним оскорблением; . как себе от вас приемлю, так и вам оставляю от меня, свободу навеки; а дочь ваша Надежда припоручена от меня. управителю. для отдачи вам, которую и можете от него получить благопристойно, . и затем желаю пользоваться вам златою волностию, а я в последния называюсь муж ваш Иосиф Ганнибал».
Этим дважды повторенным «дочь ваша» Ганнибал недвусмысленно говорил: он знает, что к отцовству Надежды отношения не имеет.
Вскоре отца Марьи Алексеевны разбил паралич, он умер, и она обращается к Екатерине II с жалобой (!) на мужа за то, что супруг не оказывает ей материальной поддержки! Ганнибал пишет государыне ответ на эту жалобу, и в его ответе читаем: «Всевышний возмездник знает совесть мою, знает так же произведение (выделено мной – Авт.) дочери моей.
Говоря о «сомнениях» Ганнибала, Люблинский пишет: «Кто может доказать, что они не могли быть искренними? При ином предположении нам будут совершенно непонятными тот тон и та горечь, какою наполнено его ответное письмо к жене».
Проливая свет на подоплеку этой истории, пушкинист Александр Лацис приводит ходивший по Москве стишок про Марью Алексеевну (из книжки «Рассказы бабушки Благово»):
В Москве нашлась такая дура, Что, не спросясь Амура, Пошла за Визапура.
Лацис справедливо полагал, что по памяти бабушка записала стишок неверно: должно было быть «не спросясь Авгура» в смысле «не спросив совета». Князь Визапур был выходцем из Индии; его имение находилось недалеко от Суйды, он слыл светским львом и славился победами над женщинами. Даже если бы он был индусом, а не цыганом, – в любом случае его отцовство вполне могло объяснить черты «прекрасной креолки» и слегка вывернутые губы Пушкина. Потому-то, имея в виду именно этот узелок на нити происхождения Пушкина, Лацис напоминал о том, что, будучи в ссылке в Кишиневе, Пушкин две или три недели провел в цыганском таборе, а в качестве пушкинского подтверждения версии Люблинского привел стихотворение «Цыганы», которому поэт предпослал подзаголовок «С английского»:
Здравствуй, щастливое племя! Узнаю твои костры; Я бы сам в иное время Провожал сии шатры. Завтра с первыми лучами Ваш исчезнет вольный след. Вы уйдете – но за вами Не пойдет уж ваш поэт.
«С английского» – очередная мистификация Пушкина, такого стихотворения в английской поэзии не существует. «Ваш поэт» – сказано почти недвусмысленно, но есть и гораздо более сильные аргументы в пользу того, что Пушкин знал о своем цыганском происхождении. В монологе Алеко, исключенном из окончательного текста поэмы «Цыганы» из-за слишком откровенных строк, прямо отсылавших читателя к стихотворению «Романс», где речь идет о судьбе незаконнорожденного ребенка, Пушкин писал:
От общества, быть может, я Отъемлю ныне гражданина, – Что нужды, – я спасаю сына…
Можно было бы отметить и то, что отца ребенка зовут Алеко – а у Пушкина ни одно имя не выбрано случайно, но и это не главный аргумент. Прямое подтверждение и своего, и сына цыганского происхождения Пушкин вынес на обложку поэмы «Цыганы», не поставив на ней своего имени: название объединило в себе все – автора, рассказчика, отца, сына и племя.
Сегодня, когда и этот пушкинский ребус разгадан, мы можем сказать, что Пушкин, с серьезным видом излагая в «Примеч. соч.» к строфе L в первом издании Первой главы «Евгения Онегина» биографию Ганнибала («Автор, со стороны матери, происхождения африканского…»), просто брал нас на арапа: это не Пушкин, а «автор» романа – или «сочинитель», как пожелаете – приводил историю негритянского происхождения Пушкина, стараясь создать впечатление, что именно Пушкин пишет роман. Каков же, однако, мистификатор, который, шифруя свое настоящее происхождение, одновременно оставлял и его разгадку, и убийственную издевку над «рассказчиком» в этом «Примеч. соч.» на будущие, заведомо отдаленные времена!
Предвижу возражение: а как же наследственность? Не могла же цыганская кровь не сказаться в облике и характере потомков Пушкина? Что ж, обратимся к его наиболее известному потомку – Льву Троцкому: он унаследовал не только внешние черты Пушкина, в том числе – характерно вывернутые губы прадеда, но и некоторые болезненные признаки. Особенно разителен нервный тик в левом углу рта, который Пушкин обычно прикрывал рукой (отсюда и ложное представление о том, будто Пушкин грыз ногти), – точно такой же тик был и у Троцкого. А говоря об отце Троцкого, Лацис не случайно писал о его свободолюбивом, «прямо таки цыганском характере».
Однако самым сильным аргументом в пользу цыганского происхождения Пушкина является не присутствие цыганских, а отсутствие негритянских черт в его облике. Более того, характерно негритянские черты и цвет кожи не проявились ни у одного из потомков Пушкина вплоть до наших дней – в отличие от потомков Ганнибала!
Но еще раньше, осенью 1731 года, разразился другой скандал. У гречанки и арапа родился белокурый белокожий ребенок. Тем не менее, скрепя сердце, Абрам Ганнибал признал свое отцовство. Девочку назвали Авдотьей. Через год, когда об изменах жены судачил весь город, Абрам Петрович написал рапорт на имя начальника фельдмаршала Миниха с просьбой отставки по состоянию здоровья. Миних прекрасно понимал капитана Абрама Петрова, однако члены Сената посчитали, что место Ганнибала сейчас именно в Пернове. Тогда Абрам решил действовать по-другому. 28 февраля он направил в канцелярию жалобу на своего ученика кондуктора Шишкина. Он также обвинил жену в блуде и попытке… отравления. Следствие началось сразу. Все свидетели подтвердили свои показания. Призналась и Евдокия. В течение месяца она продолжала «жить у мужа, и только в конце марта того же года ее посадили на Госпитальный двор, где обычно заключались осужденные». В ужасном заключении неверная пробыла 11 лет. В начале XVIII века прелюбодеяние наказывалось строго, вплоть до каторги и смертной казни для мужчин. Военный суд, где велось дело, выдал Ганнибалу следующий «аттестат», послуживший основанием для священника обвенчать его со второй женой: «Прелюбодеице учинить наказание – гонять по городу лозами, а прогнавши, отослать на Прядильный двор, на работу вечно; а Ганнибалу, как невинному, за руками всех присутствующих, выдать аттестат».
По окончании дознания ее перевели на Госпитальный двор, где содержались заключенные. Арестанты питались либо милостыней, либо на средства, которые давали их родные; поскольку муж на ее содержание ничего не давал, Евдокия часто голодала.
Тем временем Ганнибал вышел в отставку (1733) и сошелся со шведкой Христиной фон Шеберг, у них пошли дети. Надо было их узаконить, и Ганнибал стал добиваться, чтобы его развели с Евдокией, что и было сделано с таким количеством нарушений (брак православного с лютеранкой требовал специального разрешения синода, к тому же он был заключен до того, как он был официально разведен с первой женой), что в течение 21 года, пока шел этот бракоразводный процесс, Ганнибал был двоеженцем.
Информации о внешности третьего сына Абрама Ганнибала, «деда Пушкина» Осипа Ганнибала, не сохранилось, но вряд ли он отличался чертами облика от братьев. Вот описание Дмитрием Анучиным внешности четвертого сына, Исаака Абрамовича Ганнибала: «Из портрета-миниатюры, сохранившегося у его внучки Ад. Ал. Конден, можно заключить, что этот сын Абрама Петровича походил на своего старшего брата, Ивана Абрамовича, по смуглому цвету кожи, толстоватым губам и черным, лишь на концах закрученным волосам, но отличался более продолговатым, сухим, суженным книзу лицом и более длинным, выдающимся носом».
Решил Фиглярин, сидя дома, Что черный дед мой Ганнибал Был куплен за бутылку рома И в руки шкиперу попал. Сей шкипер был тот шкипер славный, Кем наша двигнулась земля, Кто придал мощно бег державный Рулю родного корабля.
Снобизм аристократии был Пушкину смешон. Для него знатность без подтверждения умом или поступками чести и достоинства была пустым звуком, и глупость, жадность и корыстолюбие, развращенность придворной знати он обстреливал эпиграммами постоянно, чем вызвал ненависть со стороны многих вельмож. Тем большую злобу вызвала бы – будь она опубликована – и «Моя родословная». Ведь современная Пушкину знать из новых дворянских родов старалась забыть свое низкое происхождение, а Пушкин во всеуслышание напоминал о нем как названным в эпиграмме Меншиковым, Кутайсовым, Разумовским и Безбородко, так и всем тем, кто остался за бортом «Родословной» и должны были бы в не меньшей степени злобствовать при ее чтении:
Не торговал мой дед блинами, Не ваксил царских сапогов, Не пел с придворными дьячками, В князья не прыгал из хохлов, И не был беглым он солдатом Австрийских пудреных дружин; Так мне ли быть аристократом? Я, слава Богу, мещанин.