Высокое окно (Кузмин)/1914 (ВТ:Ё)
Квартира моих родителей была в 6-м этаже. Теперь, конечно, этим никого не удивишь, но в дни моего детства ещё не было 8-ми или 9-ти этажных домов и 6-й этаж казался почти предельной высотой. Отец и мать немного ворчали, что трудно подыматься по лестнице, но мне эти подъёмы доставляли даже некоторое развлечение, неся с собой ещё ту выгоду, что благодаря этому неудобству старшие реже выходили из дому, и я был бы даже рад, если б мы жили не в 6-м, а в 20-м этаже, чтобы только моя бонна, весёлая немка, Мария Яковлевна, реже бегала со двора. При том, как раз у меня в детской было окно, которое считалось гордостью нашей квартиры. Из него открывался широкий отдалённый вид, не было видно нашей улицы, даже противоположного тротуара, а прямо темнел большой городской сад, с круглым прудом но средине, улица уже за садом, купола, шпили и кресты церквей, а вправо кусок Невы, такой синей весною, по которому медленно плыли баржи и быстро бегали пароходики с трубами, казавшиеся игрушечными. Окно выходило на запад и почти всегда, когда нас посещали редкие гости, их приводили к моему окну и они стояли несколько минут в молчании и потом тихо говорили матери, что они теперь понимают, откуда в стихах [167] моего отца такая возвышенность мыслей и торжественная прелесть выражений. Я не совсем понимал их слова, но гордился, что моё окно хвалят, потому что ведь это было моё окно, раз оно находилось в моей комнате.
У нас совсем не было знакомых детей, а гости, которые ходили к отцу, ни пели, ни танцевали, ни играли в карты, только спорили, да читали стихи, а потом мать их поила чаем. Мария Яковлевна мне рассказывала, что на Васильевском острове у неё живёт тётка, куда она ездила почти каждый праздник. Рассказывала также, какое там бывает веселье. Там бывает много барышень и молодых людей, служащих в конторах, банках, магазинах, юнкеров, и даже один офицер. Там танцуют, играют, поют, пьют наливку и занимаются стуколкой; а на масленице катаются на вейках и бывает чудно, как весело. Один раз немка выиграла восемь гривен, а другой раз, катаясь с гор, потеряла муфту и офицер её поцеловал. Ах, как жалко, что у нас ничего подобного не бывает! Но Мария Яковлевна меня утешила, сказав, что мой папа слишком умный человек, что его все ценят и уважают, муфты у него нет, и что ему совсем не интересно, чтоб его целовали офицеры. Мне хотелось, чтоб всё было менее умно и повеселее, но что ж делать, нужно жить так, как приходится.
И я подумал, что раз мой отец сделался таким умным от моего окна, то и со мною может случиться то же, и стал смотреть на круглый пруд и игрушечные пароходики не только с гордостью, но и с некоторой надеждой. Часто, когда мне надоест расставлять солдатиков, слушать немецкие сказки или рисовать рожки и усы дамам в старом, модном [168] журнале, я влезал с ногами на подоконник и подолгу смотрел на блестящие кресты дальних церквей. Мне не становилось веселее, но я затихал и долго не спускал глаз всё с того же, так хорошо знакомого пейзажа. А к отцу всё также приходили гости, пили чай, а иногда их подводили к моему окну, они молчали, или говорили вполголоса. Отец отвечал им, вероятно что то умное, потому что они шептали: „Боже, какой возвышенный полёт мыслей! Какая торжественная прелесть слов“. Мать улыбалась, гордясь не то своим мужем, не то моим окном и тихонько звала пить чай.
Однажды я увидел в моё окно нечто совершенно невиданное до сей поры, удивительное и восхитившее меня: из далёкой улицы под нежную торжественную музыку, стройно выезжала масса людей на одинаковых лошадях, разливая вокруг себя необычайное сияние.
У них не было ни рук, ни ног, а один золотой блеск, стройность и нежная музыка. Так золотой змеёю они выехали медленно, там вдали, прошли и скрылись. „Фрейлен, фрейлен, что это такое?“ — закричал я со своего окна.
Мельком взглянув на видение, немка ответила: „Это кавалергарды, дитя; какой весёлый марш: тра-та-та! — тра-та-та!“
„Кавалергарды, говорю, люди?“
— Фу, какой ты глупый! Конечно, и она снова принялась за шитьё. Мне было несколько досадно на фрейлен, зачем она не разделяет моего восторга, а говорит о кавалергардах, будто о своих приказчиках. Конечно, будь она русская, она хоть бы перекрестилась на такое чудо, а с немки чего же спрашивать?
[169] С тех пор моими мыслями всецело владели эти люди, все как один, без рук, без ног, появляющиеся не иначе как в золотом блеске и под нежную музыку, которая совсем не похожа на глупое „тра-та-та! тра-та-та!“, спетое Марией Яковлевной. Я просиживал целыми днями на своём окне, ожидая что повторится видение, но оно не повторялось, а только сновали опостылевшие игрушечные пароходики по надоевшей самой себе Неве. Так как все считали моего отца очень умным человеком, то я решил обратиться к нему и расспросить его хорошенько о своих кавалергардах.
Конечно, я делал маленькую измену, выдавая свой секрет, но что же мне было делать? Время шло, а они больше не появлялись.
Отец мог мне объяснить, только то, что кавалергарды это такой полк и кроме того рассердился, зачем я пристал к нему со вздором и кто мне набивает голову всякими глупостями. Мать взяла меня под защиту, говоря, что у мальчиков моего возраста часто бывают военные увлечения, что это вполне естественно и потом пройдёт. Но отец продолжал ворчать и оплакивать мою будущность, предсказывая, что из меня выйдет дурацкий солдафон.
Не будучи в состоянии носить свою тайну, не разделённою, я снова обратился к Марьи Яковлевне, которая хотя и была немкой, но в данном случае представляла более подходящего собеседника, нежели мой отец.
Но будучи проучен первым разом, я начал вторичные расспросы уже издалека.
Сидя на своём окне и смотря на далёкие дома я спросил у бонны: „эти дома, фрейлен, маленькие?“
[170] „Ну, как комодный ящик?“
„Там всякие есть дома. Это оттого что далеко, тебе кажется, что маленькие“…
Я, конечно, знал, что дома не с комодный ящик, но это была хитрость, чтоб спросить о кавалергардах.
„И люда там большие ходят?“
„Почему ты сегодня такой глупый? Люди там ходят обыкновенные“.
„Как вы, как папа?“
„А кавалергарды тоже как вы, как папа?“
„Офицеры там бывают всякие, а в солдаты берут высоких“.
„А папа может светиться“.
Фрейлен даже заинтересовалась и пощупав мою голову, предложила лечь спать.
„Ложись-ка лучше спать… Во сне, может, и папа будет, как самовар.
„А всё-таки, когда пана ходит, никакого тра-та-та не слышно“.
Не знаю, что подумала Марья Яковлевна, но она весело рассмеялась и закрыла меня одеялом.
Разве с немкой можно разговаривать о кавалергардах? Вот меня Бог и наказал!
Один раз мы пошли с фрейлен гулять. Начался дождь и мы скрылись в лавке знакомого сапожника, у которого, кстати, нужно было взять мои башмаки, к которым он делал подмётки.
Лавка сапожника была в подвале, так что из окна были видны только ноги прохожих, которые шлёпали по лужам.
Сапожник был немец и Марья Яковлевна начала [171] с ним тараторить по-немецки, а меня занимал рыжий мазаный мальчишка. Сначала он таскал кота за хвост, а тот кричал, потом стал мазать стул сапожным кремом. Но видя, что меня это не очень развлекает, он стал без всякой связи произносить какие то слова, которых я не понимал, но от которых почему то краснел. Объяснить их он мне не сумел, но сказал, что эти слова „похабные“ и что мальчики должны их говорить. Когда и это увеселение истощилось, он стал ковырять в носу и вытирать палец о мой костюмчик, что мне уже совсем не понравилось.
Вдруг он радостно воскликнул; „вот калегард идёт!“
Я бросился к окну, перед которым стояли два грязных сапога в шпорах и висел угол серой шинели.
„Какой же это кавалергард? у тех и ног то нету?“
„А вот такой, как вытащит нагайку, да стегнёт тебя, так и узнаешь какой.
„Зачем же он будет меня бить? Я ему ничего не сделал?“
Мальчишка начал было кривляться, показывая мне язык, но тут вышла фрейлен и повела домой! Конечно, я никому не сказал о своём разговоре с подвальным мальчишкой, но всё печальнее и дольше смотрел из моего окна. Неужели оно меня обмануло и прав тот рыжий мальчишка? Конечно нет. Он просто злой мальчишка!
Но почему тогда ты, моё милое окно, мне не поможешь? Не покажешь ещё раз того видения, чтоб я был уверен, что злой мальчишка говорил из зависти. Ни папа, ни немка объяснить мне ничего но могут.
[172] Однажды мать мне сказала:
„Вот ты всё спрашивал о кавалергардах, я тебя могу порадовать. Сегодня мы пойдём в гости к тёте Оле и ты там увидишь настоящего кавалергарда“.
Я ничего не сказал, но не мог дождаться конца обеда, после которого мы должны были ехать к родным. Я невнимательно играл с девочкой Машей и всё с ней ссорился, потому что она хотела, чтоб венские стулья были лодками, а я — чтоб они были лошадьми. Наконец в комнату вошла мама в сопровождении высокого, молодого офицера. Он был с руками и ногами, без всякого блеска и музыки, но сапоги у него были не грязные, никакой нагайки не было и он не только не стал меня бить, а наоборот, взял, высоко подбросил и спросил:
„Это ты, малыш, интересовался кавалергардами. Ну, смотри какие мы.“
„ А что у тебя блестит? Я видел“.
„Это кираса, мы надеваем её только в парад“.
„Это наши трубачи“.
„И у тебя есть лошадь?“
„Конечно. Вот приезжай с мамой в манеж, я тебе покажу“.
И действительно, он не только показал свою лошадь, но и покатал меня на ней. А мама смотрела, улыбаясь. И я в первый раз заметил, что мама у меня молодая и красивая. Я рассказал всё моему новому другу и про окно, и про мальчишку, как они оба меня обманули.
Он погладил меня и сказал:
„Это и всегда так будет, если о вещах судить с чердака, или из подвала. Нужно подходить к вещи прямо и близко, тогда её узнаешь. Но, может быть, [173] тебе жалко, что у меня есть руки и ноги? и не всегда я в блеске?“
„Нет, так гораздо лучше. Бог с ним с блеском… Зато ты настоящий и я могу тебя трогать. И ты хороший. А мальчишка из подвала просто злой мальчишка!“
Но почему же тогда наши гости говорили, что мой папа сделался умным именно от моего окна?
Или для больших и маленьких разные мерки? Я не знаю, но с благодарностью поцеловал своего нового друга, за то что можно прижаться к его мундиру, за то, что он такой добрый и красивый. А главное — настоящий.
Я думаю, что и мама охотно бы его поцеловала — гак нежно она на нас смотрит. И я кричу ей; „Мама, поцелуй и ты его! Это ничего, что он без кирасы и нет музыки!“
Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.