Дарья Лебедева. Этот маленький шрам
Рассказы печатались в журналах «Литературная учеба», «Урал», «Электронные пампасы», «Русское поле», в газете «Литературная гостиная», в сборниках «Плохие кошки» (АСТ, 2012), «Крымский сборник» (Книговек, 2014). Как прозаик участвовала в Волошинском литературном конкурсе: шорт-лист (2011, 2014), лонг-лист (2013). Лонг-лист премии «Дебют» в номинации «Малая проза» (2013).
Эссе и рецензии выходили в газете «Книжное обозрение», в электронных журналах «Кольцо А», «Лиterraтура», «Горький», «KidReader», «Читающий город». Ведущая колонки обзоров переводной прозы на сайте «Лиterraтура».
Годы
Былое россыпью камешков драгоценных – в воду, концов не сыскать. Кого я Вспомню случайно – так гладь воды трогает ивы прядь. Жаркий весенний город, проспект и солнце печет лицо Той, что не позвонит никогда, не напишет уже письмецо.
И где-то Каждый из нас проживает жизнь, отдельную от других. Ответы Приходят все реже, и голос в трубке – словно удар под дых. Но были – не помнишь? – о чем тут помнить – были у нас деньки – Такие светлые, как с картинки, Как вишенки, яблочки, апельсинки – Случайны, сладки, легки.
Не страшно Оставить в прошлом одно, другое, счастливую эту пыльцу. Шабаш. Но Живешь в тени прошедших минут – тени скользят по лицу. И только что смеялись и пели, перебегали шоссе, Но сколько лет прошло сквозь редут, И страшно знать, что они идут И однажды уходят все.
*** Он ей мал, этот мир, он для нее как резиновый мячик. Она приходит с прогулки и оставляет его в коридоре. Она раздвигает границы мира, словно на окнах шторы, Скучает, мается и даже не знает о том, что бывает иначе,
Что где-то есть люди, на которых мир сидит, как костюм с иголочки. Им нигде не жмет и не давит, немного счастья, щепотка горя. Они берут этот мир спокойно и просто, как книгу с полочки. Живут в нем, как в просторном уютном доме с видом на море.
Есть и другие – им мир велик, горизонт далек и недостижим. Их сносит порывом ветра, словно маленькую песчинку. Они летят куда-то, зажмурившись, и каждый из них пилигрим, Одинокий странник, в пустыне мира протаптывающий тропинку.
Но ей-то тесно, голова выше неба, мысли чернее леса, На самом глубоком дне океана таятся сны и желания. Ей хочется, будто капли с волос, стряхнуть времени вес, Сбежать из дома, в котором мается, задерживая дыхание, Перестать так угрюмо молчать, запираться в комнате, втаптывать Сны в асфальт. Мир ей кажется призрачным, боль – бездонной.
Она вырвется просто и скоро, подберет по размеру платьице, Мяч останется в детстве, тесный мир – в родительском доме, в черте лет – девятнадцати.
*** Он не болит, он никак о себе не напомнит, пока на него не взглянешь – маленький шрам. Но если вдруг посмотрел случайно, увидел – забудь о покое. Он заставит всё вспомнить, покинуть полный солнца и пустоты секретный ашрам, спрятанный в сердце тайник, открытый лишь теплым и безмятежным ветрам, но закрытый для всей той боли, даже самой ничтожной, что когда-то случалась с тобою.
Этот маленький шрам – будто ящик Пандоры. Стоит лишь приоткрыть – и адьё. Вырываются семь жестоких ветров обезумевшей памяти. Сносят стены и крыши, обнажают обиды и страхи, выплескивают бельё – всё, о чем так давно забылось, казалось, давно поросло травой и стало быльём, всё, что так неуместно теперь, в сегодняшнем светлом, безоблачном камеди.
Только тронь его взглядом, этот маленький шрам, и обрушится под тобой казавшаяся в высшей степени твердой и безупречной опора быта – расписного, расписанного по часам, хоть созданного из какого не вспомнишь сора. Он лишен и вкуса, и цвета, и только маленький шрам – незаметный, призрачно-голубой, доносит из прошлой жизни запах страданий, счастья, морского прибоя, соснового бора.
Только взглянешь на маленький шрам – и покою конец, и тянет в дорогу: отдаться на волю ветра, который срывает с насиженных мест и уносит на волю скитальцев, семьянина Верлена бросает в объятья Рембо и уводит в бессонную пьяную ночь от родного порога, и никак не поймешь, что из этого правильнее и ближе, мечешься между дьяволом или богом. И всегда возвращаешься с новыми шрамами, и годами на них не глядишь, и, обжигаясь, дуешь на слабые пальцы.
Он курит, сидя на подоконнике, она, как в песне, боится открытых окон, заворачивается в плед, сворачивается в кокон, читает строчки теней, брошенных жалюзи, умоляет его – ну, пожалуйста, увези подальше, лучше, конечно, в Лондон или в Париж, ей кажется, там она перестанет бояться окон и крыш. Но вот оба курят в Питере у распахнутого окна – и пока он, как хлебные крошки, рассыпает слова, она говорит – будь осторожен, и чувствует, что права.
Он улетает, но он не птица – оступается, падает с крыши, шагает вниз, но идет все выше. С ней остаются запах его и слова, от которых тоже кружится голова, как от смерти, как от падения, как от яростного изумления. Она больше ничего не боится: ни высоты, ни крыш, ни окон. Трогает пальцами мертвый русый локон и прощается с ним, и город прощается с ним, город, ставший прозрачным, пустым и злым.
Не удержали, шепчет, не сберегли. Буквы скрипят на зубах, в руке – горстка земли. Может, надо было найти что-то еще, чем жить, чтобы теперь не оплачивать этот счет, чтобы теперь не оплакивать этот страх, которого больше нет, как книги в его руках. Нет больше никого, ни его, ни ее. Только буквы, художественное вранье – мягкое тесто из твердого текста. И если ему нет места, ей тоже тесно.
Здесь нет никого, и она так горько смеется. После каждого что-нибудь да остается, даже после тебя, милая серая птица-поэт, что-то осталось, хотя тебя больше нет. С этим надо как-то смириться, чем-то забыться; с крыши крутой и хрупкой крикнуть в ответ голосу, улетевшему на тот свет.
Двадцать шестое марта
Зима забивает гол весне в пустые ворота. В пуховиках пехота шагает по снегу. Гол, укутан в ветра, измотан март, измучен и зол.
Проигрывает зиме со счетом двадцать пять : ноль. Дворники мечут соль в ранку на снежном бельме.
Ранку затянет снег. Март простужен и зол. Двадцать шестой гол зима забивает весне.
*** Он был убежден, что не нужно слов, но были слова необходимы. Мы начали с зимних холодов и остались холодными, как зимы.
Он говорил о любви своей так много, так часто, так убежденно, и не осталось ночей и дней, чтоб в тишине быть в него влюбленной.
Он в сердце вошел, как в знакомый дом, и однажды само появилось слово. Cлово живет и во мне, и в нем – для нас обоих, как прежде, ново.
*** Старые песни похожи на старые вещи Мамины платья, кофты, смешные бусы Их примеряешь втайне от всех на свете Чувствуя нежность, неловкость и даже трусость Детский твой почерк в давней школьной тетради Словно воланы и рюши на старой блузке Прошлое так осторожно подходит сзади Руку кладет на плечи – в плечах узко Ты же не выйдешь так на люди, боже правый Всё это жмёт да и просто смешно, потешно Все эти штампы о солнце, звездах и травах – Ты не всерьез… Но спой мне ту, помнишь? – Конечно.
*** Ты за мной не придешь по весне, по воде умирающим снегом, по взорвавшейся вдруг тишине – синей птицей, обнявшейся с небом.
Ты опять не заметишь меня, проскочившую в март без билета. А земля будет двигаться к лету, замедляя движение дня.
Не случившейся с нами бедой отшумят-отбушуют морозы, и прозрачные тихие слезы станут звонкой весенней водой.
Ты не спросишь меня, как живу, умудряюсь дожить до рассвета. Посмотри, будто рану, траву обнажает весна. Ждет ответа.