Сон в Новогоднюю ночь. (Гёте - из моих учителей.)
Это все равно, как если бы я пришла в кунсткамеру – я там одна, среди уродов, нормальная.
Чтоб сразу показать лицом товар,
Новинку надо ввесть в репертуар,
Что может быть приятней многолюдства,
Когда к театру ломится народ
И, в ревности дойдя до безрассудства,
Как двери райские, штурмует вход?
Нет четырех, а ловкие проныры,
Локтями в давке пробивая путь,
Как к пекарю за хлебом, прут к кассиру
И рады шею за билет свернуть.
Волшебник и виновник их наплыва,
Поэт, сверши сегодня это диво.
Поэт: Шайзе! Фак оф! Я лучше пойду на Эверест.
Комический актер: А жрать ты что будешь? Толпа – источник нашего дохода! Так угождай же быдлу, идиот!
Директор: И действие покруче заверни! Скрести ежа с ужом, шампанское с селедкой, а торт с пивом! Они все сожрут и спасибо скажут!
Поэт: Это не мой жанр. Для этого есть Тополь. Вот его и зови!
Директор: Не строй из себя целку! У тебя получится заведомо лучше, чем у этого жидовского дегенерата. А самое главное – гонорар достанется тебе, а не ему. Пиши! А потом можешь хоть на Эверест, хоть в эмпиреи! Все равно этого никто не оценит. Ты хоть раз смотрел, кто сидит в зале? Это же скот. Быдло. Хронк-хронк! Зачем свинье апельсины? Бляди – это единственное, что его интересует. И именно по блядям он после спектакля и пойдет. Ты перед кем метать собрался бисер?
Раздолье и блаженство нам,
как в луже пятистам свиньям!
Поэт (медленно раздувается наподобие индюка): Казел! Другого поищи раба!
Комический актер: Пока ты не лопнул, вот тебе совет – закрути действие про любовь. На это ведутся все.
Поэт (продолжает раздуваться): Ш-ш-ш-ш-ш-ш…
Директор (вынимает из-за пазухи туго набитый кошелек): Йохан, не пыли. Это только аванс (трясет кошельком).
Поэт перестает раздуваться и медленно выпускает пар.
Директор еще раз трясет кошельком и там что-то отчетливо звенит.
Поэт: Ах, где мои 17 лет? Любовь… Ну и ослом же я был! Как вспомню, сколько я упустил благоприятных возможностей…
Комический актер: Как раз тут в пользу зрелые лета. Не хнычь. Щенок никогда не напишет того, что напишешь ты. Вперед!
Директор: Йохан! Живым ты отсюда уже не выйдешь! Я прикажу запереть тебя в чулане! На хлебе и воде! И выйдешь ты оттуда только с пьесой в руках! Ты меня знаешь… Не зли луче.
Поэт: Бля, достали! Значица так! Сидит на небе господь бог и ему нечего делать. Скучно. Ну, ангелы поют – Гавриил, Рафаил, Мухуил:
Мы, ангелы твои господни,
Окинув взором весь предел,
Поем, как в первый день, сегодня
Хвалу величью божьих дел.
Господь Бог: Заткнитесь, а? Надоели. От сотворения века… Одно и то же… Сколько можно терпеть?
Бирюкова (возникая из воздуха в классическом своем виде) : Гони их, Господи! Гони! В шею! Уж если к тебе на прием попала я, то ты теперь не соскучишься…
Даша! Что это было? Гете или Бирюкова?
Хуже. Это я ввязалась в «Фауста», как в «Гамлета». За основу взят перевод Пастернака (тьпу). С подачи Прокурата. Это бандеровская рука из бункера как хочет, так и вертит классиками русской литературы. Хотите знать, что дальше было?
Бирюкова (возникая из воздуха в классическом своем виде) : Гони их, Господи! Гони! В шею! Уж если к тебе на прием попала я, то ты теперь не соскучишься…
Архангелы испаряются. Мухуил пытается сопротивляться и качать права, размахивает руками и хватается за сердце, обидно же, но те двое его утаскивают.
Господь: Ты кто такая? Откуда взялась? Что надо?
Бирюкова: Откуда все. Дашкой звать. Хочу узнать то, чего не знаю.
Бирюкова: Господи, давно хотела узнать из достоверного источника – где Каин взял себе жену? Ведь Хава ее не рожала.
Делает неопределенный жест.
Бирюкова: Так значит, кроме Адама и Евы в тот момент уже были люди?
Господь: А с тобой и в самом деле не скучно! Так ты зачем ко мне пришла?
Бирюкова: Господи, там еще неясность. Каин сказал же тебе: КАЖДЫЙ встречный может меня убить! Кто этот каждый, если на Земле остались только сам Каин, Адам, да Ева. А ты ему сказал, - всемеро за Каина отмстится тому, кто не существует, но Каина обидит. Как это может быть? А еще, Господи, Лев Толстой сказал : «Все может Бог, это — правда, но одного он не может, это — говорить глупости.»
Господь: Так-так. У тебя все? Или еще есть вопросы?
Бирюкова: Ладно, не будем накалять… А зачем ты дал разум людям? Уж лучше бы они оставались животными. Звери гораздо счастливее людей.
Господь: Что-то не нравишься ты мне. Слишком умная. Ничего, это нетрудно подправить…
Поднимает руки, собираясь сделать Дашку конченой дурой. Но тут появляется Иисус Христос. Самолично.
Бирюкова (переходя на визг восторга): О-о-ой! Джи-и-и-изес.
Христос: Это не к вам. Это ко мне. (берет Бирюкову за руку) Пошли отсюда!
Бирюкова: Господи, мне ниц падать полагается, или как…
Господь бог – ругается им вслед на непонятном языке.
Христос и Бирюкова скрываются за кулисами.
Появляются радостные архангелы. Первым – Мухуил. Становятся рядком и поют:
И бури, все попутно руша
И все обломками покрыв,
То в вольном море, то на суше
И молния сбегает змеем,
И дали застилает дым.
Но мы, господь, благоговеем
Пред дивным промыслом твоим.
Бирюкова из-за кулис: Уй! Мелкий кото-клизьм планетарного масштаба, да и то не дотягивает. Легкий шухер в Персюцком заливе. Они до сих пор уверены, что Земля плоская, а небо есть твердь. Этот божественный наив.
Христос: Угораздило тебя…
Бирюкова: Это не меня. Это Гёте угораздило.
Христос: Какая разница? Ладно. Оставим это. Так что там насчет разума?
Бирюкова: Какого разума?
Христос: Ты к нему приставала – зачем людям дан разум?
Бирюкова: Ах да! Вот именно. Зачем?
Христос: Людям разум пока не дан. Они сами должны прийти к разуму. Вот – они идут. Вы в пути. Разум пока доступен только единицам.
Бирюкова: Но он не делает их счастливыми. Неразумные люди несчастливы. Но и разумные люди несчастливы тоже. Вот тебя разум привел на крест…
Христос: Я – особый случай.
Бирюкова: А Сократ – тоже особый случай?
Христос: Да. Ты думаешь, что он был несчастен?
Бирюкова: А разве нет? Его казнили…
Христос: Всего лишь мягкий переход из одного измерения в другое.
Молчат. Смотрят друг на друга.
Бирюкова: Кому сейчас доступен разум? (добавляет после крохотной паузы) О присутствующих не говорим.
Христос: Ты знаешь Фауста?
Христос (не вполне уверенно): Ну-у, вот.
Бирюкова: Его нельзя равнять с Сократом.
- Алхимик какой-то. Сидит в подвале, с ретортами, колдует, пантакли всякие, заклинания, нюхает всякую дрянь и вызывает духов. Наверное, он там случайно синтезировал у себя что-то по типу ЛСД. Или экстракт из мухоморов, откуда мне знать? Он мне не нравится. И слишком много болтает.
Христос внимательно слушает.
Бирюкова: По мне, так лучше Страдивари. Сидит, делает инструмент. Ни в чем паскудном не замечен.
Христос: Он счастлив. Редкий случай. Место в раю ему гарантировано. Но он не философ. Он ни о чем таком не думает. Если ты к нему, к примеру, придешь, он посмотрит, и ничего не скажет. Будет дальше строгать. Спросишь – ответит. Совсем другое дело – Фауст. Врач, как и ты. Лечит…
Бирюкова: Все больше заклинаниями. Он даже не знает, что перед едой и после туалета надо мыть руки.
Христос: Даша, все, что знаешь и умеешь ты, добывалось по крупицам. В том есть и его крупица. Фауста. А что алхимик, так это один из этапов развития науки. Неизбежный этап. Однако он, в отличие от некоторых других алхимиков, для своих опытов не использует кровь христианских младенцев. Не убивает. В общем – порядочный человек.
Бирюкова: Все равно он мне не нравится. Зануда… Просто у него не было возможности похрюкать. А если возможность такую ему дать – захрюкает. Даже еще громче, чем прочие свиньи. И точно так же рванет по блядям.
Христос: Проверь свое предположение. Дай ему такую возможность. Посмотрим, что получится. Мне самому интересно.
Дашка в своей детской, в своем вращающемся кресле, смотрит по монитору, как выпендривается Фауст. И грызет жареный арахис. Дашка грызет, пля! А не Фауст!
Тесная готическая комната со сводчатым потолком.
Фауст без сна сидит в кресле за книгою на откидной подставке.
Я богословьем овладел,
Над философией корпел,
И медицину изучил.
Однако я при этом всем
Был и остался дураком.
Бирюкова: Ну, это не так уж плохо. Я тоже говорю, что я дура. Но медицину он не изучил. Я бы не взяла его в бригаду скорой даже на должность санитара-носильщика. Он бы нам мешал. Он бы издевался над нами за то, что мы часто моем руки.
- В магистрах, в докторах хожу
И за нос десять лет вожу
Учеников, как буквоед,
Толкуя так и сяк предмет.
Но знанья это дать не может,
Бирюкова: - Соображает, в общем-то… А зачем за нос водит? Почему ученикам правду не говорит? Не нравится он мне.
Зачем мне лезть в это дело? Я не Мефистофель. Идея проверена. Наперед известно все. Найду ли я что-то новое?
- Не нажил чести и добра
И не вкусил, чем жизнь остра.
И пес с такой бы жизни взвыл!
Бирюкова: - Однозначно, он желает похрюкать. Пожить. Пусть недолго… Хуже всего то, что связавшись с ним, мне тоже придется заняться свинством. А так ли уж оно мне нужно?
Продолжает смотреть в монитор.
- О, если б ты бы с этих пор
Встречал меня на высях гор,
Где феи с эльфами в тумане
Играют в прятки на поляне!
Там, там росой у входа в грот
Я б смыл учености налет!
Бирюкова: - Уй! Феи с эльфами! Его интересуют нимфы. И чтобы они ему забесплатно давали. Канеш, он всю жизнь просидел с книгами. И желает испробовать другой вариант. На что рассчитывает Джизес. Ему только дай возможность, он смоет налет учености и пустится во все тяжкие. Первым делом поймает трипак…
- Но как? Назло своей хандре
Еще я в этой конуре,
Где доступ свету загражден
Цветною росписью окон!
Где запыленные тома
Навалены до потолка;
Где даже утром полутьма
От черной гари ночника;
Где собран в кучу скарб отцов.
Таков твой мир! Твой отчий кров!
Как ты все это перенес
И в заточенье не зачах,
Когда насильственно, взамен
Живых и богом данных сил,
Себя средь этих мертвых стен
Скелетами ты окружил?
Бирюкова: - Вот к Сократу залазил под одеяло гомосек. И – ничего. Не кинулся на него Сократ. А этот сам залезет под одеяло к гомосеку… А может и нет. Но куда-нибудь он непременно залезет. Наверняка.
Явись! Пусть это жизни стоит!
(Берет книгу и произносит таинственное заклинание.
Вспыхивает красноватое пламя, в котором является дух.)
Бирюкова: - Спрашивается, на кой черт ему этот дух? Что он будет с ним делать? Я бы еще поняла, если бы он вызвал девку. Но это чмо – зачем?
Заклял меня своим призывом
Твой лик меня страшит.
Бирюкова: - Ну да. Джин из бутылки первым делом кидается на того, кто его выпустил.
Дух: Обосрался, да?
Фауст: Ничего подобного! Я сильнее тебя!
Дух: Ты соображаешь, что несешь?
Фауст: Ты мой прообраз.
Дух: Тьпу. Дурак. Тебя зашибить – только зря об тебя пачкаться. Вот попробуй только меня еще хоть раз вызови! У! (делает страшную рожу)
Фауст на трясущихся ногах вылазит из-за стола и подбирается к реторте, в которой что-то медленно булькает и через змеевик капает в колбу.
Берет колбу и делает из нее несколько глотков. Руки дрожат как у Янаева.
Бирюкова: - Делириум тременс.
Фауст ставит колбу на место и ползет назад в кресло.
Бирюкова: Я к нему не пойду. Это не мой профиль. Он уже и без меня чертей видит.
Раздается стук в дверь.
Фауст: Опять этот придурок
Входит Вагнер в спальном колпаке и халате, с лампою
в руке. Фауст с неудовольствием поворачивается к нему.
Простите, не из греческих трагедий
Вы только что читали монолог?
Осмелился зайти к вам, чтоб в беседе
У вас взять декламации урок.
Чтоб проповедник шел с успехом в гору,
Пусть учится паренью у актера.
Мы век проводим за трудами дома
И только в праздник видим мир в очки.
Как управлять нам паствой незнакомой,
Когда мы от нее так далеки?
Что ты несешь?! Что ты несешь?!
Но много значит дикция и слог,
Я чувствую, еще я в этом плох.
Какая, к чертовой матери, дикция?! Какой там еще слог?! Да это все херня. Ты все равно сдохнешь!
Ах, господи, но жизнь-то недолга,
А путь к познанью дальний. Страшно вчуже!
И так уж ваш покорнейший слуга
Пыхтит от рвенья, а не стало б хуже!
Иной на то полжизни тратит,
Чтоб до источников дойти,
Глядишь, - его на полпути
Удар от прилежанья хватит.
Ну и не лезь! На хрен оно кому-то нужно. Слушай, давай лучше нахрюкаемся и рванем по блядям! У меня есть. Уже почти литр накапало…
Однако есть ли что милей на свете
Чем уноситься в дух былых столетий
И умозаключать из их работ,
Как далеко шагнули мы вперед?
Да мы ни хрена не знаем! И они не знали, и мы не знаем. Ну, разве что, что Земля круглая… Впрочем, Сократ это знал еще тогда.
Но мир! Но жизнь! Ведь человек дорос,
Чтоб знать ответ на все свои загадки.
Да ни до чего человек не дорос! Какие там еще «все загадки»?! Он даже не знает что загадать! Он не знает о чем спросить! И чего просить! И у кого… А который хоть что-то соображает, но не может держать язык за зубами, попадает либо на крест, либо в костер! Вредно быть слишком умным. Единственное, за что ничего не будет – это пьянство и блядство. Но ведь с тобой ни выпить, ни по бабам…
Но мы заговорились, спать пора.
Оставим спор, уже довольно поздно.
Я, кажется, не спал бы до утра
И все бы с вами толковал серьезно.
Но завтра пасха, и в свободный час
Расспросами обеспокою вас.
Я знаю много, погружен в занятья,
Но знать я все хотел бы без изъятья.
Фауст: Дурак. Ну, напишешь ты кандидатскую… Я тоже дурак.
Бирюкова: Злит он меня.
Он всё надеется! Без скуки безотрадной
Копается в вещах скучнейших и пустых;
Сокровищ ищет он рукою жадной —
И рад, когда червей находит дождевых.
И как слова его раздаться здесь могли,
Где духи реяли, всего меня волнуя!
Бирюкова: И, между прочим, изобретает асептику с антисептикой. Пока ты тут умничаешь со своими духами.
Идет к лабораторному столу, роется в колбах и бутылках, что-то роняет, оно бьется… наконец, нашел.
Привет тебе, единственный фиал,
Который я беру с благоговеньем!
В тебе готов почтить я с умиленьем
Весь ум людей, искусства идеал!
Вместилище снов тихих, непробудных,
Источник сил губительных и чудных,—
Служи владельцу своему вполне!
Взгляну ли на тебя — смягчается страданье;
Возьму ли я тебя — смиряется желанье.
И буря улеглась в душевной глубине.
Готов я в дальний путь! Вот океан кристальный
Блестит у ног моих поверхностью зеркальной,
И светит новый день в безвестной стороне!
Вот колесница в пламени сиянья
Ко мне слетает! Предо мной эфир
И новый путь в пространствах мирозданья.
Туда готов лететь я — в новый мир.
Бирюкова: Уй! Перестань болтать! Пей давай! И лети к чертовой матери. А я бы пошла спать. Новый мир, бля!
Фаус: О наслажденье жизнью неземною!
Бирюкова: Трепач! Так ты пьешь или нет. Я сча его сама пристрелю. Если он так рвется…
Выдвигает шуфляд и достает оттуда Смит энд Вессон. Тот самый.
Да, решено: оборотись спиною
К земному солнцу, что блестит вдали,
И грозные врата, которых избегает
Со страхом смертный, смело нам открой
И докажи, пожертвовав собой,
Что человек богам не уступает.
Пусть перед тем порогом роковым
Фантазия в испуге замирает;
Пусть целый ад с огнем своим
Вокруг него сверкает и зияет, —
Мужайся, соверши с весельем смелый шаг,
Хотя б грозил тебе уничтоженья мрак!
Бирюкова: Вот гад! Пей уже один раз!
Хмелён напиток мой, и тёмен зелья цвет:
Его сготовил я своей рукою,
Его избрал всем сердцем, всей душою.
В последний раз я пью и с чашей роковою
Приветствую тебя, неведомый рассвет!
(Подносит к губам бокал.)
Бирюкова: Ваньку валяет. Все равно не выпьет. Найдет отбрешку.
С улицы доносится звон колоколов.
О звук божественный! Знакомый сердцу звон
Мне не дает испить напиток истребленья.
Бирюкова: Что я сказала?
У ГОРОДСКИХ ВОРОТ
Гуляющие выходят из ворот.
Бирюкова: Они идут напиться, подраться и по блядям. Это единственное, что их интересует. Они будут просить у служанок, это известные давалки. И служанки, слегка поломавшись для приличия, им дадут. Это и называется праздник. Только это. Больше ничего. Се – народ.
В Бургдорф наведаться советую я вам.
Какие девушки, какое пиво там!
А драка — первый сорт! Пойдёмте-ка, ребята!
Эх, девки, чёрт возьми! Смотри, бегут как живо!
А что, коллега, надо их догнать!
Забористый табак, да пенистое пиво,
Да девушка-краса — чего еще желать!
Вот так молодчики! Как им не удивляться!
Ведь это просто стыд и срам!
Могли бы в обществе отличном прогуляться —
Нет, за служанками помчались по пятам!
Бирюкова: Это означает, что они тоже непротив дать. Только ломаться будут дольше.
Постой: вон две идут другие;
Из них соседка мне одна.
Мне очень нравится она.
Смотри, нарядные какие!
Не торопясь, идут они шажком
И поджидают нас тайком.
Эх, братец, брось! Стесняться неохота.
Скорей вперёд: дичь может ускакать!
Чья ручка пол метёт, когда придёт суббота,
Та в праздник лучше всех сумеет приласкать.
Башни с зубцами,
Все вы сдадитесь!
Бирюкова: Афро и тут свой правит бал. Само собой. Я это и без Гёте знаю.
Умчалися в море разбитые льдины;
Живою улыбкой сияет весна;
Бирюкова: Стоп! Заткнись. Хватит с меня твоих бессмертных стихов. Скажи что хочешь коротко. И прозой.
Фауст: Народ гуляет. И мне на душе веселее.
Бирюкова: Во-о-от! Во-о-от! А то запарил своими стихами!
Люблю прогулку, доктор, с вами,
В ней честь и выгода моя;
Но враг я грубого — и не решился б я
Один здесь оставаться с мужиками.
Бирюкова: Так! Перешел на прозу! Не то. - и взводит курок Смита. - Я вас научу таланту!
Вагнер: Меня от них тошнит!
Старый крестьянин (покосившись на Дашкин ливонверт):
Мы рады вас видеть, доктор! Многих вам лет!
Бирюкова: Во-о-от! Во-о-от!
Фауст (поднимая литровый бокал с настоящим немецким светлым пивом:
Здоровье ваше пью!
Народ собирается вокруг.
Вы нас спасли от чумы! Ваш отец и вы. Вы ходили среди больных и лечили их.
Ученый муж, ты многих спас;
Живи ж сто лет, спасая нас!
Хм, а они вас уважают, доктор!
Бирюкова: Че-т я сомневаюсь. Чума и без него прошла. Передохли сколько положено было – и прошла. Но то что они расхаживали среди чумных - оно конечно. Хотя это был акт безрассудства. Они ничем не могли помочь. Вообще и совсем. Антибиотиков у них не было. Асептики с антисептикой они не знали.
От их речей охватывает стыд
И за себя и за дела отцовы.
Отец мой, нелюдим-оригинал,
Всю жизнь провел в раздумьях о природе.
Он честно голову над ней ломал,
Хотя и по своей чудной методе.
Алхимии тех дней забытый столп,
Он запирался с верными в чулане
И с ними там перегонял из колб
Соединенья всевозможной дряни.
Там звали "лилиею" серебро,
"Львом" - золото, а смесь их - связью в браке.
Полученное на огне добро,
"Царицу", мыли в холодильном баке.
В нем осаждался радужный налет.
Людей лечили этой амальгамой,
Не проверяя, вылечился ль тот,
Кто обращался к нашему бальзаму.
Едва ли кто при этом выживал.
Так мой отец своим мудреным зельем
Со мной средь этих гор и по ущельям
Самой чумы похлеще бушевал.
И каково мне слушать их хваленья,
Когда и я виной их умерщвленья,
И сам отраву тысячам давал.
Бирюкова: Гы-гы-гы. Хоть честно сказал.
Корить себя решительно вам нечем.
Скорей была заслуга ваша в том,
Что вы воспользовались целиком
Уменьем, к вам от старших перешедшим.
Для сыновей отцовский опыт свят.
Они его всего превыше ставят.
Ваш сын ведь тоже переймет ваш взгляд
И после новое к нему прибавит.
Влажен, кто вырваться на свет
Надеется из лжи окружной.
В том, что известно, пользы нет,
Одно неведомое нужно.
Но полно вечер омрачать
Своей тоскою беспричинное
Смотри: закат свою печать
Накладывает на равнину.
День прожит, солнце с вышины
Уходит прочь в другие страны.
Зачем мне крылья не даны
С ним вровень мчаться наустанно!
На горы в пурпуре лучей
Заглядывался б я в полете
И на серебряный ручей
В вечерней темной позолоте.
Опасный горный перевал
Не останавливал бы крыльев.
Я море бы пересекал,
Движенье этих крыл усилив.
Когда б зари вечерней свет
Грозил погаснуть в океане,
Я б налегал дружнее вслед
И нагонял его сиянье.
В соседстве с небом надо мной,
С днем впереди и ночью сзади,
Я реял бы над водной гладью.
Жаль, нет лишь крыльев за спиной.
Но всем знаком порыв врожденный
Куда-то ввысь, туда, в зенит,
Когда из синевы бездонной
Песнь жаворонка зазвенит,
Или когда вверху над бором
Парит орел, или вдали
Осенним утренним простором
К отлету тянут журавли.
Бирюкова: Тьпу! Опять за свое! Зануда немецкая. Что это могло бы означать?
Спускает курок ливонверта, мягко, без удара, и прячет его в стол. Ливонверт прячет, бля, а не курок! Идиоты… Вылазит из кресла, уходит. Возвращается с большой, на 750 мл. чашкой, коричневого стекла, из которой идет пар. В чашке чай. Жидкость коричневого цвета, бля! С характерным вкусом и запахом. И без сахара. Потому что Бирюкова чай пьет только без сахара! И не надо кричать, что она фашист, потому что у нее и чашка коричневая и жидкость в чашке тоже!
Дашка садится за стол, выдвигает ящик и достает из ящика конфету. С орехом. И переводит взгляд на монитор – там хранитель экрана. Дергает мышь – появляется изображение. Сразу сам Мефистофель. Что-то мелет, стихами причем. А что - непонять! Охмуряет, ясен перец. До баб зовет.
Изображение Бирюковой становится зыбким, оно колеблется – Бирюкова постепенно превращается в туман. Ей неохота, она передергивает плечами, мотает головой и процесс останавливается. Но через пару секунд начинается снова. Бирюкова опять сопротивляется, но процесс сильнее и отогнать наваждение ей не удается.
Но она уже наполовину стала туманом и туман этот потянуло в монитор.
- Я не хочу!, - цепляется руками за кресло. Но руки стали туманом и не держат.
- Млин, да что же это такое. – и исчезает в мониторе.
Только чашка с чаем осталась на столе. И надгрызенная конфета. С орехом.
А в следующее мгновение на освободившееся Дашкино кресло запрыгивает кошка-трехцветка, а с кресла – прямо в монитор. Она всегда так делает, стерва лохматая! За приключениями.
- У тебя есть что выпить?
Фауст переводит взгляд на волшебную колбу – о-о, там таки есть что выпить! Возвращает взгляд на Мефи… но Мефи уже нет. На его месте стоит Бирюкова, собственной персоной. В классическом виде, в костюме для приключений – красная клетчатая куртка, голубые джинсы, белые кроссовки с синими полосками и на желтых подошвах… в руках рапира. И на этот раз вовсе не учебная. И как стоит, как стоит! Ноги на ширине плеч, рапира уперта в пол посередине, руки сложены на рукояти, локти растопырены, вид наглый! На Шаляпина косит, факт!
Фауст: Как? Как это. А где. Ты… Вы кто? Фройляйн…
- Я Бирюкова. Я не фройляйн. Я фрау. Фрау Бирьюкоффа.
Показывает руку с обручальным кольцом.
- Видал? Или фрау Вольф, чтоб тебе было понятнее.
- А-а-а… этот… черт где?
И в этот момент на Дашку с лаем бросается из какого угла черный пудель. Задумал укусить. Но на его пути кошка-трехцветка. Спина дугой, шипит, плюется, показывает клыки и выпустила очень даже нешуточные когти на всех четырех лапах. Зверь! И по морде его и по морде! Когтями!
Клочья черной шерсти, морда в крови, но не сдается и бросается на кошку еще раз. Сцепляются клубком и катаются по полу. Визг, рев, лай, шипение и мяв. Кошка рвет кобеля двумя задними - любимый кошачий боевой прием. И еще кусают друг друга куда придется. Кобель не выдерживает и бросается наутек.
Кошка за ним. Кобель вжимается в угол и скалит зубы. Кошка выгнув спину и показывая клыки и когти, готовится к прыжку, но пока не прыгает…
И Шаляпин в качестве звукового сопровождения:
Сатана там правит бал,
Сатана там правит бал,
Там правит бал, там правит бал!
Бирюкова: Я и есть черт. Даже хуже. Короче, чтобы долго не объяснять. Вы с ним задумали гадость. Брось это. Пока не поздно. К Маргарите пошли сватов. Сделай ей официальное предложение. Она не откажет. Сочетайся с ней законным браком. Спи с ней. Хочешь – так! А хочешь – этак! (Показывает руками) Делай с ней детей. Она будет тебе хорошей женой. Киндер-кюхе-кирхе. Чего тебе еще? А это – брось.
Фауст не отвечает. Потому что у голове у него сумбур. Он элементарно завис. Как комп.
Бирюкова: Альт-контрол-делит! Я тебе даю шанс, ты это понимаешь? Шанс остаться человеком. Или сделаешься свиньей. Решай! Или-или!
Фауст: Но как же? А-а-а… это…
- Что, не хочешь жениться? Боишься слабоду потерять?
- Некогда мне тут с тобой рассусоливать. Считаю до трех.
Вспышка пламени, легкая ударная волна, Бирюкова исчезает и на ее месте Мефистофель. Морда покарябана крест накрест, причем сильно. Сочится кровь. И как она ему глаз не вырвала? Одежда на груди – в клочья! Не знаю, как оно правильно называется – камзол, колет, кафтан, зипун, пинджак… - она ж его ногами рвала! Короче, теперь только на выброс. Ну и настроение, конечно, уже не то, что поначалу. Сбавили ему малость обороты…
- Да, так на чем мы остановились? Выпить, говорю, у тебя что-то есть?
Дальше идет всякий классический вздор, который и без меня все знают.
Бирюкова сидит в своем кресле и смотрит это кино, но сама не вмешивается. Доедает свою конфету и прихлебывает чай. На руках свернувшаяся калачиком трехцветка. Дашка гладит кошку, а та мурлычет – чего еще кошке от жизни надо?
- Ки-и-са, Ки-и-и-са… покусал тебя немецкий черт? Ничего. Ты его тоже хорошо отделала. Ты у меня рысь! Настоящая рысь! Какие у нас клыки, какие у нас когтики… Старорусские кошки гораздо страшнее немецких чертей.
На земле весь род людской
Чтит один кумир священный,
Он царит над всей вселенной,
Тот кумир - телец златой!
А на мониторе разворачивается действие. Бирюкова переводит взгляд на Клаву и там сами собой нажимаются некоторые клавиши – звук пропадает. Они там стараются – а звука нет.
Потом еще аккорд по Клаве – и резко ускоряется перемотка. А че время зря тратить?
. Призрак Маргариты начинает рассеиваться.
Бирюкова: И куда ее?
Джизес: Ну не на курорт же! Прелюбодеяние, детоубийство, а потом еще и суицид. Приговор очевиден.
Бирюкова: Господи! Она просто дура! Она набитая дура! Она не в состоянии за себя отвечать! За нее должен отвечать ее муж! А этот урод и был ее мужем! Хоть и незарегистрированным! Она считала его мужем! Она ему верила! Он ее приручил! Он обязан за нее отвечать!
- Он не убивал ребенка!
- Нет, убил! Он убил ребенка ее руками! Своего ребенка! Так что? Ее в ад, а его на белое облачко прохлаждаться?!
- А что я могу сделать?
- Ладно. Хорошо. Я ее простил.
- Как? Вот так запросто?
- Тебе что нужно? Прощение или затяжная дискуссия?
- Прощение. Мне нужно прощение…
Призрак Маргариты уже не рассеивается. Он становится плотным.
Бирюкова: Марго, тебя простили. Ты не попадешь в ад.
- А куда я попаду?
Джизес: На второй круг. Пока на облако. Отдохни. Подумай. А потом снова на Землю. И пусть на этот раз у тебя получится лучше.
Бирюкова: А как теперь с ним?
Джизес: Что предлагаешь?
Бирюкова: Сволочь. Глаза б мои на него не смотрели.
- Я не про глаза. Что-то предлагаешь?
- Но он же сволочь! Значит – в ад? Или предпочитаешь сбросить решение на меня?
- Ну, тогда тоже на второй круг.
- Как на второй круг?
Христос: Ступай, Даша, с миром.
Сходится с двух сторон занавес – медленно и бесшумно. Когда он вот-вот сомкнется, Христос делает шаг назад и оказывается за занавесом. А Дашка – перед.
Так и стоит. Делает попытку вернуться, но створки занавеса сомкнулись так, как если бы срослись – не пройти.