Практически весь досуг посвящался клубу.
Поступив в Норильскую вечернюю музыкальную школу, я попал в класс Анны Ивановны Иващенко, воспитавшей к тому времени известных всему Норильску исполнителей - Ивана Веселовского, Геннадия Мусихина, Евгению Краинскую, Рейнгольда Онгемаха, Тамару Поляничко, Изосима Чалкина, Евгения Купрюнина, Нину Фролову.
Потому ли, что я был иногородним, то ли по каким другим причинам, но я нахально норовил посещать лишь занятия у Анны Ивановны, игнорируя теоретические дисциплины. Сквозь пальцы на мой "волюнтаризм" смотрели, видимо, потому, что вечерники были едва ли не единственной доходной статьей бюджета школы. Плата за обучение, впрочем, была символической. Или ее вовсе не было?! 3апамятовал.
Нас, кайерканцев, в школе было трое - я, Леша Мартынов (баритон), работник пожарного депо, и Саша Чугунов, баянист. Дотошный, нудный Алекс Мартынов, будучи вдвое старше нас, пацанов, представлялся мне чуть ли не дедушкой. А Чугунов, этакий живчик-коротышка, мелькавший всюду подобно капельке ртути, уже прилично владел инструментом, а главнее (это разило наповал) - он знал ноты! Составив ему однажды компанию при посещении нотного отдела магазина и заметив, что Саша внимательно листает различные музыкальные сборники, будто бы читая их как обыкновенную книгу, я спросил:
- Ты что, Сань, разбираешься в этой абракадабре?
- Ну, вот это - какая нота?
Сашка называл ноты не задумываясь, мгновенно! Я был потрясен! Досадным, неправедливым показалось, что вот этот шпингалет, едва достававший мне до плеча, так лихо разбирается в нотах, а я . как этот. фонвизинский Митрофанушка.
Репертуар драматического коллектива Кайерканского клуба постоянно обновлялся. Едва успевали отыграть премьеру, как начиналась работа над следующим спектаклем.
В пьесе А.Салынского "Опасный спутник" мне досталась роль профессора Белышева. На репетициях изображать умудренного жизненным опытом, отягощенного знаниями ученого можно и зеленому юнцу. А на представлении, на публике. Перед премьерой мне сделали "старческий" грим, для верности приклеили седые усы, смотревшиеся на мне в полном соответствии с поговоркой, "как на корове седло" и в положенное время вытолкнули на сцену. Текст я напрочь забыл еще находясь за кулисами. Затянувшееся на сцене молчание грозило во много раз превзойти знаменитые мхатовские паузы. Зрители, надо полагать, в полной мере преисполнились многозначительностью, солидностью знающего себе цену "профессора". Наконец в голове у меня что-то щелкнуло, заработало и, по-прежнему, не помня текста, я начал нести какую-то отсебятину, к счастью, не слишком вразрез со сценарием.
Высказавшись, задумался - а что дальше? А дальше потянулась новая тягостная сцена молчания. Партнеры свирепо показывали глазами - уходи! Да уходи же! Вспомнил - по сюжету у них следовал разговор, не предназначенный для ушей моего персонажа. И тогда, сгорбившись, начав вдруг еще и прихрамывать, медленее медленного "профессор" удалился со сцены. Слава богу, зрители поняли, что "так и надо".
С вокалом дела пошли гораздо благополучнее. Решительно все вещи, предлагавшиеся Анной Ивановной, были у меня на слуху: песня Варяжского гостя и ария Сусанина "Из-за острова на стрежень" и "Вдоль по Питерской", хан Кончак и поп-расстрига Варлаам. Конечно, "давился" на верхах, конечно, много лучшего оставляло желать чувство ритма и мой успех или осечка на концертной эстраде напрямую зависели от уровня мастерства концертмейстера. По-прежнему внутренне раздражало, а потому еще более сказывались зажатость, стеснительность, скованность на сцене. Оправданный жест, естественные мимика и пластика пришли много позже. А пока приходилось лишь восхищаться той непринужденностью, с какой вели себя перед публикой приезжавшие тогда в Кайеркан солисты Большого театра - Владимир Кильчевский, Павел Чекин, Ирина Масликова и Мария Максакова, прекрасный армянский тенор Левон Геохланян.
И наконец, настал мой звездный час! Нет-нет, не чувство раскрепощенности вдруг посетило меня - приехал в Норильск кумир моего детства, сам Максим Дормидонтович Михайлов! Солист ГАБТа, дважды лауреат Сталинской (позднее Государственной) премии, народный артист СССР.
66-летний певец, уже не очень здоровый человек, совершал в зимнем сезоне 58-59 гг. последние свои гастроли по стране. "Вытянуть" весь концерт уже не мог. В этом турне ему помогала довольно известная в то время мецц-сопрано Нина Исакова. Чудесно исполнили они вдвоем "Моряков" К.Вильбоа и прелестную юмористическую зарисовку А.Даргомыжского "Ванька-Танька", дуэт А. Рубинштейна "Горные вершины" и "Не пробуждай воспоминаний" П. Булахова.
В вокальном отношении эти произведения очень просты. Да и сольную программу Михайлова составили несложные вокальные миниатюры Глинки, Драгомыжского, Гурилева, Дюбюка и Шереметьева. Но какое это для меня имело значение! Как наэлектризованный метался я из зала за кулисы и обратно. Хотелось посмотреть на своего героя во всех реалиях сценического бытия. А ничего особенного не происходило. Исполнив произведение, Максим Дормидонтович тотчас уступал сцену Н.Исаковой, сам же усаживался на стул за занавесом. На журнальном столике перед ним стоял бокал из цветного стекла, из которого он время от времени отхлебывал по малюсенькому глоточку. "Певческий эликсир!" - восторженно и в то же время завистливо решил я, и, мучимый любопытством, улучив момент, подкрался к чудодейственному суду. Певческий эликсир оказался. коньяком. Таким вот "эликсиром" стимулируют стареющие певцы голосовые связки, теряющие с годами необходимую эластичность.
Судьба в тот вечер приготовила для меня роскошный сюрприз: разыгралась дивная метель с таким обильным снегопадом, что выехать машиной из Кайеркана представлялось совершенно невозможным. Следовало дождаться утра и попытаться уехать из поселка первым поездом.
Оба певца и концертмейстер остались ночевать в клубе. Тут-то мои коллеги по сценическим действам во главе с директором клуба Андрианом Трофимовым и руководителем вокального и хорового кружков Павлом Ивановичем Васильевым спровоцировали меня постучаться к артистам, дабы упросить потратить на мою персону несколько минут, упросить их послушать меня: а стоит ли вообще овчинка выделки?
Максим Дормидонтович, видимо, давно привыкший в поездках по стране в роли экзаменатора, устало махнул рукой:
- Давай, паря. Что там у тебя? Что споешь?
Я спел арию Кончака, пытаясь поразить воображение слушателей прилично звучавшим нижним "фа". Затем - песню Варяжского гостя, отчаянно при этом подражая Марку Ocиповичу Рейзену. Помолчали. Открыв глаза (маэстро слушал меня, смежив век), знаменитый певец резюмировал:
- Ну что, паря? Учиться тебе надо, паря. Таких голосов - один на миллион.
Смешно вспомнить, но тогда я был откровенно разочарован таким вердиктом. Что же это? В СССР двести миллионов жителей. Следовательно, таких, как у меня голосов, - тоже двести? Так ведь получается, что всех в Большой театр не возьмут?!
Я не подозревал тогда, что пение - это колоссальный, титанический, каторжный труд. Как не подозревал еще и о тех трудностях, что поджидали меня впереди.
Э.П. ТАРАКАНОВ. ТВОРЧЕСТВО НАШИХ ЧИТАТЕЛЕЙ
День сентябрьский особый, я знаю, Я его так томительно ждал. И с утра, как мотив, напеваю: Карнавал, карнавал, карнавал.
Путоранов снега побелели Это полюс привет свой прислал, Посетив самый северный в мире Удивительный наш карнавал.
Утро хмурое в город явилось, Но весельем он тучи прогнал - Яркий праздник здоровья и силы Наш норильский большой карнавал.
Этот день мне сюрприз приготовил: Среди масок тебя я узнал. Нас увлек, закружил, познакомил Добрый друг озорной карнавал.
Подарило медвежье семейство Восхитительно-сказочный бал. Ты блистаешь средь шумного действа, Что шутя разыграл карнавал.
Снова солнышко спряталось где-то. Мелкий дождик нас не испугал Пусть остыло полярное лето, Нас согрел заводной карнавал.
Ключ заветный надежно хранится, Веселиться никто не устал. Так пускай много раз повторится Этот праздник души карнавал.
Я запомню улыбок сиянье, Дивный город среди диких скал, Мое первое с чудом свиданье - Карнавал, карнавал, карнавал.