Женщина года 2010: Валерия Гай Германика
**Ковальская: Я вот о чем поговорить хочу. Германика – часть того нового искусства, которому я лично не нахожу определения. К нему относится и новая драма, и документальный театр, и новое кино. Кто-то его называет «новой волной». Есть еще одно определение – Максима Семеляка, музыкального критика – оно мне больше нравится. Хлебников рассказывал, как ему Семеляк про какой-то фильм сказал: «не люблю я этих – новых тихих». «Новые тихие», точно сказано, не правда ли? А вы как его называете? **
Угаров: Мне нравится определение Марины Разбежкиной. Она его определяет как искусство горизонтальное.
Ковальская: Бездуховное, что ли?
Угаров: Ну, смотрите. Вертикальному искусству свойственны обобщения, метафоричность, оно философское, притчеобразное.
Ковальская: А проще можете?
**Угаров: **Например, Тарковский – это вертикальное искусство. А братья Дарденн – горизонтальное. Я сторонник горизонтального искусства. Оно мне интересней, потому что оно социально, психологично, использует реалии жизни, а мне жизнь интересна. Мы в нашей школе документальной с Мариной Разбежкиной говорим студентам: избегайте метафор, обращайте внимание не на себя – на людей, если ты мир сумеешь описать, то себя уж точно опишешь. Но они нас слушают, а думают о своем. Им нравится Хлебников, но быть они хотят Звягинцевым.
Ковальская: Смешно сказали.
Угаров: Это Марина сказала.
Подходит Германика. С нею подруга и хохлатая собака Моня. Моню привязывают к ножке стола. Моне не нравится – она лает на прохожих. Руки Германики и подруги исчерчены красным: они только от хироманта. Успокаиваем Моню. Заказываем мохито. Можно и поговорить.
Ковальская: Миша, вы познакомились с Германикой лет шесть назад, когда позвали ее и других молодых кинорежиссеров в свою лабораторию в Ясной Поляне. А зачем они вам были нужны, киношники? Лера, вы зачем поехали?
Угаров: Мы расширяли сферу и ряды. Что было правильно. И полезно – и киношникам, и драматургам.
Германика: Я приехала туда сценарий писать с Клавдиевым и пить с Колей Хомерики.
Ковальская: Не слишком много киношников пришло в театр, зато много новодрамовцев пришло в кино. В чем причина?
Германика: Киношники нищие, им деньги надо зарабатывать, какой театр?!
Ковальская: (поперхнулась) Один Женя Григорьев потом с Ниной Беленицкой спектакль сделал отличный, «Павлик мой бог».
Германика: Женя Григорьев бездарный, по-моему. А я бы сделала спектакль, он есть внутри меня. Но у меня нет внутренних сил на это.
Ковальская: Что же за спектакль?
Германика: «Бесприданницу» с Агнией Кузнецовой во МХАТе. На самой главной сцене.
Ковальская: А вы что на большой сцене сделали бы, Миша?
Угаров: На большой сцене – ни-че-го.
Германика: Может, вы боитесь большого пространства?
Угаров: Нет, у меня нет материала для большой сцены.
Германика: А для меня вот Островский написал.
Угаров: Ну, вам легче. А я себе обещал, что только современные тексты буду ставить. Потому что и без меня полно режиссеров, которые с классикой разберутся.
Германика: А мне надо классикой заниматься. Мне не надо современное ставить, я в нем ничего не понимаю. А в классику я знаю что привнести.
Угаров: Не понимаете в современном, вы сказали?
Германика: Современное мне неинтересно. Я вообще еще один фильм здесь сниму, и свалю. Я знаю точно, что или я буду работать за границей, или, если здесь буду тусоваться, то буду ставить классику. Я сейчас оглянулась на все, что я сделала, и чуть не заплакала. (Чуть не плачет) Потому что я до сих пор в своей стране, в которой я работаю, не могу купить квартиру. Меня все поюзали и выкинули. Еще и написали про меня какую-то мурню. Зачем я здесь? Меня возмущает, что я так много работаю, побольше чем другие – до крови из носа, это не преувеличение – и мне негде жить с моим ребенком. Что я Октавии скажу, когда она вырастет? «Прости, у тебя мама свободный художник»? Хрень какая-то. Меня не защитит союз кинематографистов. Меня никто здесь никогда не защитит. И меня все это повергает в уныние.
Ковальская: (Угарову) Вас тоже такие проблемы беспокоят?
Угаров: Беспокоят, но не в такой степени как Леру. Я с языком связан. У нее что – у нее киноязык. Я заложник русского языка. Это мой материал и мой инструмент. Поэтому что мне лишний раз беспокоиться. Это данность.
Германика: А я хочу, чтобы мои близкие были счастливы, чтобы они жили не в норе пять метров на пять метров. Хочу, чтоб мой ребенок тоже учился в Лондоне.
Угаров: Ну, Лера, а разве то, что вы делаете, не связано плотно с русским контекстом?
Германика: Слушайте, я не мечтаю изменить культурную ситуацию в стране, мне на нее посрать.
Ковальская: Здешняя реальность – это предмет твоего кино, разве не так?
Германика: Предмет моего искусства – это мои личные внутренние страдания. Мои противоречия. Моя душа. Где бы я не жила, меня все равно тревожили бы сигналы из космоса. И я хочу, чтобы то, что я делаю, было адекватно оплачено. Хочу жить там, где режиссеров уважают. А здесь ты вечно будешь работать за идею, причем, неизвестно, какую. Дадут бюджет, потом урежут его в два раза, скажут: «Снимите что-то прекрасное, а осветительные приборы из фольги из-под курицы сделайте». И все это скроют под маской добродетели. Что самое противное: «Мы же тебе даем возможность снимать!». Если я не смогу уехать, я пойду мыть полы в «Макдональдс».