Буква и слово в пространстве художественного текста (С. Есенин, М. Шишкин)
В статье исследуется феномен буквы в эссе А.С. Есенина «Ключи Марии» (1918) и рассказе М.П. Шишкина «Урок каллиграфии» (1993), эссе «Спасенный язык» (2001). Выявлены общие и противоположные основы художественно-лингвистических концепций поэта Серебряного века и писателя XXI века: понимание буквы как микрокосма, антропологическое восприятие буквы, творящая потенция слова. Есенин и Шишкин соотносят «живую жизнь» слова с последовательным действием, в котором есть начало, кульминация, завершение. Сюжет «Урока каллиграфии» развивается, следуя графической логике буквы, повествование о жизни судебного переписчика движется к точке. В «Ключах Марии», напротив, сюжет об алфавите развивается как история человека: от интуитивного восприятия себя к самопознанию. При явном антропологическом смысле алфавита и Есенин, и Шишкин устанавливают свою иерархию ценностей, в которой человек - не доминанта бытия.Возможности буквы и слова в эстетике Есенина и Шишкина выходят за пределы только когнитивной функции. И поэт, и писатель развили мысль о слове как национальной культурной памяти. Философия слова обоих писателей рассмотрена в контексте стилевой традиции Епифания Премудрого.
Ключевые слова
Полный текст
Введение. Русской модернистской литературной традиции известны случаи ассоциативной интерпретации буквы в структуре художественного текста. Например, обозначение героев в романе Е. Замятина «Мы» (1924) буквами или буквенные цветообозначения В. Набокова в книге «Другие берега» (1954), форма и окраска букв и звуков в романе А. Белого «Петербург» (1913), буква в пространственной проекции в программной статье В. Хлебникова «Наша основа» (1919). В современной литературе практика восприятия буквы как семантической единицы продолжена М.П. Шишкиным. В данной работе авторы исследуют феномен буквы в эссе А.С. Есенина «Ключи Марии» (1918) и рассказе М.П. Шишкина «Урок каллиграфии» («Знамя», 1993. № 1), его же эссе «Спасенный язык» (2001). В качестве основополагающих предпосылок для анализа выделяем следующие: 1) понимание буквы как микрокосма; 2) антропологическое восприятие буквы; 3) природа образности; 4) творящая потенция слова. Первый рассказ Шишкина «Урок каллиграфии» демонстрирует черту его прозы осознанную или случайную - метатекстуальность. Факты, свидетельствую- щие об обращении Шишкина к лингвистическим положениям «Ключей Марии» (1918), отсутствуют, но близость философского обоснования Шишкиным и Есениным буквы и слова представляется очевидной. Шишкин описывает историю секретаря судебного заседания - Евгения Александровича - страстного каллиграфа и переписчика. Он писал «чье-нибудь последнее слово не лапидарной скорописью, а, к примеру, пузырчатым рондо, сквозными буквами с затушевкой внутри, а приговор - ломанной фрактурой с росчерками, или готическими заломами, или батардом…» [5. С. 239].Языковое пространство - это его микрокосм. Буква, слово, язык - тема эссе Шишкина «Спасенный язык». Шишкин, по сути, создавая любое произведение, творит не столько мир людей, сколько мир языка. Как пишет С. Оробий, почерк, алфавит, каллиграфический эффект у Шишкина - важнейший структурообразующий мотив. Лашова С. считает, что подлинный сюжет Шишкина - «воскрешение мира через слово» [3]. Потому персонажи Шишкина не креативны, в них нет яркости, они живут в пространстве языка. Подобную апологию языка наблюдаем в теоретической работе Есенина «Ключи Марии». Отметим, что и Есенин, и Шишкин не описывают букву или слово, а создают образ буквы и слова. У Есенина «А» - «образ человека, ощупывающего на коленях землю, он читает «знаки существа ее» [2. С. 185]. У Шишкина «Ж» - «удивительная членистоногая пава» [5. С. 241]. Или у Есенина «Б» - эмблема ощупывания «человеком воздуха» [2. С. 185]. У Шишкина «Ц» - «жидовочка», «умыкнутая Кириллом из Соломоновой азбуки, - сколько грации в крутой линии выставленного бедра!» [5. С. 250]. Оба писателя прежде всего в алфавите видят антропологическую основу. Буква, согласно поэту, - знак человека в пространстве. Каллиграф Шишкина в заглавной букве видит «начало всех начал», «первое дыхание, крик новорожденного» [5. С. 221]. Буквенные линии - жилы. Письмо уподоблено кровеносной системе. В нем есть начало - заглавная, есть конец - точка. В самом написании, таким образом, есть сюжет. Но и в последовательности алфавита Есенин видит свою историю отношений человека и пространства. Так, человек подымается с колен, выпрямляется, ищет «примирения с воздухом и землею» [2. С. 185]. Заканчивается алфавитный сюжет «фигурою буквы Я» [2. С. 185], ее семантика - апогей в самопознании человека: «Эта буква рисует человека, опустившего руки на пуп, шагающим по земле, линии, идущие от середины туловища буквы, есть не что иное, как занесенная для шага нога…» [2. С. 186]. Через буквы реконструируется история человека. Буквы в понимании поэта - в движении, как человек. Далее у Есенина дана жизнь слова в культурном пространстве - не только в движении, но в преображении: «…в наших песнях и сказках мир слова так похож на какой-то вечно светящийся Фавор, где всякое движение живет, преображаясь» [2. С. 180]. Однако при явной антропологической коннотации алфавита и Есенин, и Шишкин устанавливают свою иерархию ценностей, в которой человек занимает далеко не доминирующую позицию. В «Уроке каллиграфии» почерк заслоняет людей, чьи дела разбираются в суде. Герой по почерку получает знание о человеке, по почерку видит то, что скрыто от следователя. Рассуждая о природе языка, оба писателя обращаются к виду изобразительности. Один - к каллиграфии, другой - к орнаменту. «За культурой обиходного орнамента <…> начинают показываться следы искусства словесного» [2. С. 172- 173]. И в «Ключах Марии», и в «Уроке каллиграфии» язык творит образы и создает новую реальность. Шишкин, например, дописывает биографии героинь русской классики. Есенин пишет об образотворческой силе слова. Наделив букву антропологическим смыслом, он делает следующий шаг: наделяет тем же смыслом и образ. При этом Есенин высказывает свою концепцию образа как, во-первых, непреложную онтологическую истину и, во-вторых, эстетическую универсалию. Он исходит из понятий души, плоти, разума: «образ от плоти можно назвать заставочным, образ от духа корабельным и третий образ от разума ангелическим» [2. С. 189]. Антропологическая природа образа получила свою дефиницию - органический образ. Но Есенин выходит за пределы лингвистической антропологии. Буква «Ѳ» (фита) означает единство мира, являет собой метафору, выражает связь «искусство - космос»: «Волнообразная линия в букве Ѳ означает место», где должны встретиться два идущих: «человек, идущий по небесному своду, попадает головой в голову человеку, идущему по земле» [2. С. 188]. Отметим, что для Шишкина семантика буквы и слова более уплотнена вне русскоговорящей среды. За рубежами России когнитивные специфики в отношениях «человек - русское слово» обретают иное качество. Эта особенность, конечно, не актуальна для Есенина. По Шишкину, что в России «разлито, разбросано в атмосфере» [5. С. 200], где-нибудь на берегах Лиммата «упихано, утрамбовано в каждую Ы» [5. С. 200]. Он пишет: «Россия со всем своим скарбом переселилась в шрифт» [5. С. 200]. Речь идет о национальной культурной памяти. Отметим, что и «Ключи Марии» - о национальной культурной памяти, но в пределах России. Есенин обращается к мифам и апокрифам Х и ХI веков, «где лепка слов и образов поражает нас не только смелостью своих выискиваемых положений, но и тонким изяществом своего построения» [2. С. 180]. По сути, он говорит о «плетении словес», которым искусно пользовался Епифаний Премудрый и его ученики. Алексей Ремизов в повести «Петербургский буерак» (1957) пишет о том, что Епифаний «заворожил словоплетением русскую книгу», «плел венки» [4. Т. 10. С. 355] из слов. «Плетение орнамента» (так Ремизов определял его манеру) возвращает нас к «Ключам Марии». В теоретической работе «Отчее слово» (1918) - Есенин повторяет за Н. Клюевым: «художник - ловец созвучий» [1. С. 87], подтверждая тем самым и свою тезу о «лепке слов». Следует отметить, что Ремизов считал стиль А. Белого подверженным влиянию стилистических изысков Епифания. Известна роль Белого в формировании эстетических вкусов Есенина. Так, лингвистическую философию Белого и Есенина роднит космизм: «Мы очень многим обязаны Андрею Белому, его удивительной протянутости слова от тверди к вселенной» [1. С. 86]. Поэтику Шишкина и Белого, на взгляд авторов, сближает лингвоцентричность. Шишкин обращается к образу Епифания в эссе «Спасенный язык». Он цитирует эпизод из «Жития протопопа Аввакума» о том, как мученику вырезали язык, после чего он говорил «гугниво». Богородица предложила Епифанию на выбор язык «московский» (обычный) или «здешний» (метафизический)»; схимник выбрал - и заговорил «чисто и ясно». По мнению Шишкина, писатель рождается, когда вместо «мясистого снаряда» у него «язык совершен обретеся во рте» [5. С. 2006]. На стилевом уровне «плетение словес» в исконной древнерусской форме видим в романе Шишкина «Взятие Измаила» (2000). Заключение. Зададимся вопросом: что имел в виду Есенин, когда писал о смелости словесних «положений»? При нарушении в его поэзии стилистических норм образ только выигрывал - и в кантиленности, и в экспрессии. Возможности особого поэтического косноязычия - тема «Спасенного языка» Шишкина. Чтобы «сказать и быть понятым», как пишет автор, «надо найти язык особой косности, на котором можно что-то объяснить» [5. С. 205]. Писатель имеет в виду высокую стилевую «косность», которая характеризует язык Д. Хармса и А. Платонова, И. Бродского. В этот же ряд становится и статья Ю.М. Лотмана «Поэтическое косноязычие Андрея Белого» (1988) об особенностях стиля поэта. Итак, в творчестве таких несхожих писателях, как Есенин и Шишкин, обнаруживается родственное понимание слова. Философия слова, основанная на интуиции и образной рецепции бытия, которая не имеет отношения к рафинированной, строгой науке. Однако отдадим должное феноменологии и допустим, что истинное познание приходит через непосредственные восприятия.