Благоговейно ждали появления солнца. Ждал этого, затихнув, весь аул Бастук
Хагура бросило в жар от слов друга, он резко повернулся и зашагал прочь. Слезы душили его, но расплакаться, показать слабость нельзя, поэтому он поспешил уйти. А Тхахоху сталолегче, когда он высказал наконец все, что держал в сердце. Он знал характер друга и не стал торопить его с ответом, пусть обдумает в одиночестве.После разговора с Тхахохом Хагур весь день не находил себе места. Беспокойно провел он и долгую осеннюю ночь, лежал без сна, ждал рассвета. А когда выплыло из-за крыши сарая большое красное солнце, вдруг успокоился, обрел уверенность. Твердой походкой подошел к сараю, вывел коня. Перед выездом из аула резко повернул обратно, мелкой рысью подъехал к дому старшего брата Бидада и, не заходя в дом, позвал:- Выйди, брат.Дверь распахнулась, вырвались клубы пара, на порог вышел Бидад.- Ты что кричишь с коня, тебя что, в дом не пускают?- Седлай коня, брат.Бидад молча посмотрел на младшего брата. Когда говорят "седлай коня", вопросов не задают, поэтому он вскоре вышел уже одетый.Братья выехали из аула. Некоторое время двигались по руслу реки Иль, держась берега, затем спустились с холма. Аес, встававший с другой стороны, был уже близко. Все это время братья молчали.Бидад искоса взглянул на младшего брата и усмехнулся: интересно, что он надумал, наверно, какую-нибудь чепуху. Братья не разговаривали друг с другим после ссоры из-за Шерет-луковых. Бидад до сих пор считает себя правым и винит младшего. Старший всегда прав, потому что он старший! До леса немного осталось, там Бидад узнает, что от него понадобилось Мосу. Его попросили, и он поехал, зачем спрашивать заранее и суетиться, как женщина.Но чем ближе они подъезжали к лесу, тем больше волновался Бидад. Разные мысли обуревали его, он почувствовал, что лоб покрылся испариной.Держась ближе к лесу, они спустились к подножию холма. Послышался шум падающей воды. Проехав еще немного, Мос остановил коня, направился к деревьям, стоявшим недалеко от высокого влажного берега. Не доезжая до покрытого снегом, разбитого молнией дуба, осторожно огляделся по сторонам, спешился, подошел к дереву и, сделав три шага к орешнику, начал ногой разгребать снег.Бидад следил за братом, не слезая с лошади. Поведение его казалось странным.Очистив землю вокруг орешника от снега, Мос еще разосмотрелся и стал копать кинжалом. Увидев очерченный кинжалом участок, равный могильной яме, ничего не понимающий Бидад не на шутку испугался.- Ты что это делаешь? - спросил он.- Узнаешь, если подойдешь ближе,- ответил Мос, продолжая работать.- Мос, что ты задумал. Чувствует Мос сердце, ты задумал что-то недоброе.- Вместо того чтобы выдумывать разную чепуху, лучше подойди и помоги мне,- не разгибаясь, сказал Мос.- Мос, ты не путай меня с тем, кто сам себе роет могилу,- неожиданно тонким голосом прокричал Бидад, лицо его было бледно.- Эх, а еще старший брат! - выпрямился Мос.- Да как ты мог подумать такое? С какой стороны пришла тебе в голову эта злая мысль?- Откуда я знаю, чего ты хочешь. - Не бойся! Я тебе не сделаю ничего такого, чего бы ты сам себе не пожелал.Бидад не поверил брату и не стал помогать ему. Он бы лучше уехал от греха подальше, но в это время Мос кончиком кинжала стал что-то нащупывать в яме. Тогда Бидад понял, что никто не собирается его убивать и тут наверняка что-то другое.Когда Мос вытащил из ямы кожаную сумку, Бидад слетел с коня и бросился к яме:- Что это?- Это богатство, оставшееся после Мамруко.- Кто тебе сказал, что он спрятал его здесь?- Смерть заставила его сказать.- Мос развязал тесемки.Бидад расстелил свою шубу. Движения его были лихорадочными. Из сумки посыпались золотые кольца, серьги, пиастры, перевязанные сыромятным шнурком, золотые ложки, два золотых и один серебряный пояс. Бидад во все глаза смотрел на этот блестящий поток драгоценностей, потом бросил на брата короткий горячечный взгляд. Кровь прилила к голове, он опустился на снег, пальцы его дрожали.- Послушай, что мы будем делать со всем этим?- Не беспокойся, уж если оно не сгнило в земле, теперь не пропадет,- довольно ответил Мос.- Подожди. Может, еще что-нибудь осталось. - Бидад накинул на золото полы шубы и стал концом кинжала копать в яме.- Перестань, Бидад. Там больше ничего нет.- Ты так думаешь? -- недоверчиво переспросил старший брат и еще раз торопливо порылся в перекопанной яме.- Теперь вот что тебе скажу, Бидад.- Хагур откинул полы шубы и протянул руку к куче золота: - Бери себе эти три куска золота, эту серебряную серьгу и золотое кольцо. Такого нет у тфокотлей, значит, Мамруко обокрал не бедняка и не будет греха владеть кольцом. Бери то, что даю, вот еще бери золотую ложку. Я возьму с собой в дорогу золотые пояса и пиастры, три кольца, шесть серег и эти ложки. Вот эти две золотые ложки отдашь Тхахоху, если он женится в Мос отсутствие. Все остальное отдай матери на воспитание братьев.- Не многовато ли тебе - два золотых пояса? - спросил Бидад, недовольный тем, что доля его меньше, чем надеялся. Жадными глазами глядел он на золотые пояса.- Нет, Бидад, не могу отдать тебе ни один из них, уж ты не считай меня жадным.- А серебряный пояс?- Пояс отдай матери. Если вернусь живым, верну владельцу. Он принадлежал отцу Дзепша. Прощай, мне надо ехать. Счастливо оставаться, смотри за нашими младшими братьями, не обижай мать.Мос сгреб золото и поспешил к коню.Бидад, занятый созерцанием богатства, даже не заметил, как уехал брат. Только когда снег обломил ветку над головой, он пришел в себя. Испуганно вздрогнул и, оглядываясь по сторонам, накрыл золото. Понял, что опасности нет, облегченно вздохнул. Вспомнил, что брат с ним прощался, собирался ехать куда-то. Подумал, что брат у него непутевый, с таким золотом можно и дома сидеть, а не разбазаривать его по свету. Но, однако, время не ждет. Надо и ему собираться, не век же здесь торчать. Бидад внимательно оглядел кучу золота, разложил его по карманам, надел шубу и сел на коня. Выехав из леса, он увидел вдалеке фигуру всадника.Хагур направлялся в сторону моря.Далеко ли лежал его путь.
IV- Как воет ветер в трубе, будто хочет накликать новую беду,- сказала Дарихат Али-Султану.- Я знаю, беда не ходит в одиночку, мне страшно. Куда ты собрался, сын мой?- Прогуляю коня и тут же вернусь.- Не выезжай за аул один, возьми спутника.- Что может со мной случиться, тян? - беспечно отмах-нулся Али-Султан. На его щеках горел здоровый юношеский румянец.- Я не выпущу тебя из дома! - испугалась его слов Дари-хат.- Твой отец говорил то же саМос. Дарихат заплакала и беспомощно встала у дверей.За последние месяцы она сильно сдала, постарела, похудела. Горе никого не красит. Али-Султану захотелось ее утешить, ободрить. Конечно же ей здесь тяжко, все напоминает о муже, о хозяине. Хорошо бы отвезти ее в родительский дом, пусть бы отдохнула душой. Или к Алкесу, тем более ее туда уже несколько раз приглашали.Мать повернулась к нему спиной, плечи ее вздрагивали от рыданий. Али-Султан почувствовал, что к сердцу подступает жалость. Постояв немного, снял шубу, пододвинул матери табурет и присел рядом.- Тян, мы договорились, что ты не будешь так убиваться. Слезами не поможешь, надо жить, а не умирать. Ты хоть меня пожалей.Али-Султан стал гладить руки матери, ставшие почему-то совсем маленькими в его руках.Нежность сына растрогала Дарихат, она зарыдала еще пуще.Почувствовав, что и Али-Султан может отдаться горю, выпрямилась, умолкла: "Что я делаю с парнем, последний день, что ли, живем на свете? Кто умер, того не воскресить. Сколько я говорила Наго, чтобы был осторожен, а он не хотел меня слушать. Кого же теперь винить в случившемся? Сколько лет жила с ним, он ни разу не сделал по-Мосму, вот и накликал себе смерть".- Прости, сынок, ты не увидишь больше моих слез, я сдержу их, утаю в глубине сердца. Узнать бы только, кто убийца твоего отца. О, что бы я только не отдала, чтобы это узнать! Тогда я бы скинула траурный платок и пустилась в пляс. Чтобы эти тфокотли, собачьи дети, не съели нас живьем, нужно знать и врагов наших, и друзей. И если ты, мой сын, не сможешь отомстить врагам, это сделаю я, женщина. У меня еще хватит силы. Пусть душа Наго будет в раю, мы ничего не хотим от мертвого, но не должны забывать свой долг перед ним. Иди, сын, куда хотел, только возьми с собой кого-нибудь, чтобы я была спокойна. Если увидишь Анзаура, скажи, пусть придет, у меня к нему дело.В Шапсугии не помнили такой зимы. Свирепый ветер поднял бурю. За три шага ничего не видно. Ветер словно рычит, и это заставляет двух коней вскидывать головы. Тхахоху, еду-щему за Али-Султаном, всадник кажется черным вороном, окутанным белой, молочной мглой. Полы шубы Али-Султана развеваются, ветер проникает внутрь, и она вздувается на спине.Когда, покинув Бастук, они повернули к зарослям кустарника, Тхахох вспомнил, как встретил в ущелье Наго. Он не собирался убивать его, аллах свидетель, но, услышав, что Акозу увезли на побережье, закипел ненавистью. Некоторое время он так и стоял, подняв на вилах охапку сена, потом сбросил сено, повернулся и, ни у кого не спрашиваясь, сел на коня. Оказавшись в лесу, услышал стук копыт и увидел Наго. Он хотел пропустить Наго, спрятавшись за деревья. Наго ехал медленно и пел песню. Песню, в которой были слова о любви к девушке. Кровь застучала в висках Тхахоха: "Загубил Акозу, да еще распевает о любви, старый пес!"- Наго, с чего это ты распелся?Наго вскинул испуганное лицо, но, узнав Тхахоха, успокоился.- Чтобы пес схватил тебя. Это ты, Тхахох. Что ты здесь делаешь?- А ты, Наго?Наго показалось, что пламя, полыхавшее в глазах тфокотля, обожгло ему ресницы, тяжелая дрожь пробежала по всему телу. Он круто повернул коня.- Стой! - закричал Тхахох.- Не уйдешь!- Что ты делаешь, нечести. - не успел Наго выхватить пистолет, как кинжал вонзился ему в грудь, он вцепился в руку Тхахоха, державшую кинжал.- Что я тебе сделал, Тхахох. Когда умирающий назвал его имя, Тхахох почувствовал слабость и разжал пальцы. Но руки Наго, уже охваченные предсмертными судорогами, притягивали его к себе, не отпускали.- За одни только страдания, которые ты доставил мне, загубив Акозу, ты заслужил смерть! - придав голосу суровость, сказал Тхахох.Наго попытался что-то ответить, но не смог, голова его резко упала вниз. Дорога все тянулась и тянулась. А впереди ехал ничего не подозревавший Шеретлуков-младший.Вернувшись в аул, Али-Султан, не оглядываясь, бросил:- Возвращайся домой, у меня еще есть дело. "Делом", о котором говорил Али-Султан, была просьбаматери, чтобы он позвал к ней Анзаура. Подъехав к его воро-там, Али-Султан обрадовался: Анзаур хлопотал возле сарая, задавая корм скотине. Он наскоро передал просьбу и, не дожидаясь ответа, повернул от ворот.Анзаур же, окончив хлопоты, вошел в дом и присел к очагу:- Валлахи, эти Шеретлуковы мне надоели. Как с ними быть? Только вчера я был у них, и вот Дарихат снова прислала за мной. Думают, у меня других дел, кроме как бегать к ним, нет?Жена сдержанно промолчала.- Вчера сказала, что ей сена не хватит,- продолжал разгоряченно Анзаур.- Хорошо, мол, во время намаза сказать тфокотлям, чтобы они не забыли о сене, и тут же просит напомнить им еще о тысяче других дел. Все время что-то выпрашивает.- Успокойся, Анзаур, не перечь ей и не настраивай против себя. Мало ли о чем может говорить женщина, оставшаяся без мужа,- наконец произнесла долго молчавшая жена.- Воистину, мне уже совестно,- никак не мог успокоиться Анзаур,- я и днем и ночью торчу в этом доме. Знаешь, в чем меня упрекнули друзья? Спросили, уж не нанялся ли я дворовым к Шеретлуковым? Если так будет продолжаться, они и похуже скажут. Все время торчу там, и сам Наго, наверно, чаще не сидел с ней.Жена Анзаура вздрогнула и покраснела.Анзаур тоже понял двусмысленность своих слов, и на душе стало еще тяжелее. Не хватало еще с женой поругаться из-за этой Дарихат.И все же, дождавшись вечера, Анзаур пошел к Шеретлуковым. Дарихат внешне выглядела не так, как вчера или позавчера. О трауре напоминала только большая черная шаль, спускающаяся на платье, но на лице уже не было прежней тоски, горя. Она сидела, держа стан прямо, положив руку на руку и поставив ноги на низенький табурет. В этот раз они говорили мало, новых известий не было, а о старых они уже давно переговорили.- Вот почему я велела позвать тебя, служитель бога,- Дарихат холодным взглядом окинула фигуру Анзаура.- Хватит нам вспоминать о покойном хозяине, об отце Али-Султана. Видит бог, что мы много раз читали коран в его честь. Кто умер, тот умер и обрел рай. Теперь надо говорить добрые слова о тех, кто жив и кому жить долго. Твой сын учится в Крыму, в Бахчисарае, дай бог, чтобы он осчастливил твою старость, ты во многом нуждаешься, а я тебе ни в чем не откажу. Но я хочу, чтобы и ты постарался. Надо, чтобы среди тфокотлей, приходящих в мечеть на намаз, шла добрая слава об Али-Султане. Для тфокотлей Бастука и его окрестностей правителем остался мой сын, все должны подчиняться ему, выполняя его волю быстро и беспрекословно. Я надеюсь, что ты употребишь на это богоугодное дело весь свой ум и все свои знания. До этого дня, да будет тобой доволен аллах, ты не обманывал наших надежд. Добро, сделанное нами, не пропало зря. Пусть так будет и дальше.Дарихат умолкла, глаза ее смотрели вперед, поверх головы гостя. Словно она видела там, вдали, будущее Али-Султана, его славу, могущество. Нет, она не предастся унынию, еще хватит силы, род Шеретлуковых должен процветать! Он сделает для этого все, что может сделать любящая женщина, мать.Анзаур молчал. Слова Дарихат не удивили его, так и должно быть, но какая сила у этой женщины, она достойна носить шапку, а не шаль.
VБидад после дележа золота потерял покой. Его мучило то, что Хагур, младший брат, взял себе золота столько же, сколько дал старшему. И вообще, почему дележкой занялся Мос? Он должен был откопать золото, отдать Бидаду, а старший уж сам знает, кому сколько дать. Но и это еще не все: он велел поделиться богатством с голодранцем Тхахохом и каким-то темиргойцем. Это еще зачем? Матери он, конечно, выделит кое-что, а тем двум - ни за что! Однако, если об этом узнают Тхахох и Дзепш, они могут или опозорить Бидада, или просто-напросто прикончить его. Еще бы, такое богатство! У каждого руки задрожат от зависти.Прошло больше недели, как они откопали этот клад, но Бидад не только Дзепшу и Тхахоху ничего не дал, но и матери. Даже ни единым словом не обмолвился с нею об этом.Да и как сказать? Страшно! А вдруг мать - по женской привычке - разболтает, тогда у Бидада отнимут золото. Нет уж, лучше молчать.И он спрятал его. Долго мотался по двору, по сараям, по конюшне и все никак не мог найти надежного места. Зарывал в сено, прятал под ясли, пристроил в курятнике, но, стоило отойти, место казалось ему совсем ненадежным, и он доставал клад и носился с ним снова. Наконец, как ему показалось, нашел надежный тайник: засунул в сарае под стреху, а чтобы получше скрыть, повесил туда хомут и другую сбрую.Спрятал и успокоился, однако среди ночи проснулся: ему послышалось, будто кто-то крался в сарай. Опрометью кинулсятуда в исподнем белье и, пока не нащупал драгоценный сверток, думал, что сердце выскочит из груди. И лишь потом, когда возвращался в дом, подумал: "Как я глуп! Если бы кто-нибудь из соседей увидел, как я почти голый бежал по снегу ночью, что подумал бы? Сказали бы - Бидад или колдун, или сумасшедший. Или догадались бы о кладе".Пришел он в свою комнату, тихонько лег, чтобы не разбудить жену, прижался к ее теплому телу, крепко закрыл глаза, но сон не шел."И как это я позволил толстомордому олуху одурачить себя? Надо было просто отнять у него все да еще и поколотить хорошенько. Зачем ему золото, никогда в жизни из него не выйдет путного хозяина, а я развернул бы такое дело! Даром что мы рождены одной матерью - Мос чужой мне человек. Он совсем не уважает обычаи адыгов, не считается с тем, что я - старший в семье. "Задремал Бидад, но вдруг услышал какой-то вой и свист.Приподнялся, прислушался. На улице поднялась буря, свистел и выл ветер в трубе.К утру буря улеглась, поднялось солнце и удивленно смотрело на землю, покрытую снегом.Бидад вышел на веранду, глянул на сарай - снег лежал нетронутым, значит, никто не подходил к кладу. На душе стало хорошо. Он быстро расчистил дорожку: очень хотелось взглянуть на золото. Понимал, что это глупо, а удержаться не мог. И посмотрел бы, но в это время к сараю направилась жена. Бидад выругался про себя и вывел из конюшни верхового коня.- Ты куда это собрался? - спросила жена.- Гм, разве я когда-нибудь объяснял тебе, куда и зачем еду?- Никогда не объяснял,- робко ответила Самет,- но неужели так вот и оставишь сугробы у порога?- Бери в руки лопату и убирай сама, а то ты так разжирела, что можешь лопнуть,- бросил Бндад через плечо и уехал.Самет ничего не сказала ему, только с горечью посмотрела вслед, вздохнула: "Аллах милостивый, за какие грехи ты наказал меня таким мужем? За всю жизнь не слышала от него доброго слова, одни грубости. Прости меня, всемогущий, за мой ропот, но ты сам все видишь. Надо браться за лопату, а то ведь засмеют, скажут, что в этом доме нет хозяев".Она взяла лопату и стала чистить двор, складывая снег вдоль дорожек. Увлеклась работой, разрумянилась и даже ти-хонечко запела. Совсем тихонечко, чтобы никто не слышал. Во двор вошел Лак, младший, шестнадцатилетний брат мужа:- Невестка, ты что это занялась мужской работой? Или у тебя нет мужа? - Он хотел казаться взрослым, солидным и потому говорил немного свысока.Она подняла голову, улыбнулась:- Это ты? Рада тебя видеть. Как там у вас дома? Все ли хорошо? Здорова ли свекровь моя? Ты уже, наверно, убрал во дворе снег? Вот и я решила заняться. Бидаду зачем-то срочно понадобился эффенди Анзаур, а я так люблю делать сугробы. - Я тоже люблю возиться в снегу. Дай-ка мне лопату. Мать прислала меня, говорит, узнай, не засыпало ли их снегом.Ему неловко было за брата: нехорошо, когда женщина выполняет мужскую работу. Недаром говорят: "Если будешь заставлять жену делать тяжелую мужскую работу, она превратится в буйвола". Как с нею жить тогда, как любить?Работал Лак споро и скоро: не только проложил дорожки по всему двору, но и почистил конюшню, коровник, сложив теплый навоз на белый снег.Тем временем Бидад, чтобы угодить Шеретлуковым, убирал с другими тфокотлями снег на усадьбе родовитого. Работал так ретиво, как никогда не трудился у себя дома: пусть Шерет-луковы видят, как он для них старается.Закончив работу у Шеретлуковых, Бидад вернулся домой. Он даже не обратил внимания, что во дворе наведен порядок, зато мгновенно заметил, что дверь в сарай отворена. Кто открыл ее, зачем?Бидад бросился в сарай.Лак затыкал пучками сена дыры, образовавшиеся в крыше. И затыкал как раз там, где был тайник.- Ты что тут делаешь?! - истерически закричал Бидад, чуть не до смерти испугавшись за клад.- Вон отсюда!И он взашей вытолкал брата из сарая.Лак не мог ничего понять и оторопело смотрел на рассердившегося брата:- Да ты с ума сошел, Бидад? Что случилось? Я вычистил у скотины, хотел позатыкать дыры, чтобы в сарай не набивался снег, а ты. - Вон, я тебе сказал! - задыхаясь, орал Бидад.- Хорошо, мой старший брат, я уйду и теперь уж никогда не переступлю твоего порога.Бидад расхохотался:- Не только придешь - прибежишь. Вы еще не знаете, что за человек ваш старший брат. Он не чета не только вам, бездельникам, но и людям посильнее, побогаче. - Бидад тут же спохватился, не выдает ли он своей тайны, а потому солидно добавил: - Кто у нас старший в семье, а? То-то. Велю, так и на четвереньках ползать будешь.Лак вспыхнул от обиды, взыграла горячая юношеская кровь.- Сам увидишь, старший брат, приду я к тебе или нет.- И направился к калитке.- Ты посмотри, что он болтает, этот молокосос! А ну-ка вернись, пока моя плетка не догнала тебя! Вернись, говорю! - И Бидад взмахнул плеткой.Лак сгорал от стыда за брата, от обиды, он мог бы ответить ему как следует, но, услышав голос старшего, послушный обычаю старшинства, который он впитал с молоком матери, сник. Покорно опустив голову, повернулся к Бидаду. Опустил голову еще и потому, чтобы брат не увидел в его глазах непокорности, бунта.Бидад оглядел Лака с ног до головы и подумал: "Как этот сопляк похож на Моса. Упрям, норовист. И плечи и походка как у медведя. А все же смирился, значит, еще не совсем отбился от рук".- Так-то лучше,- проговорил он.- Иди в дом, я сейчас тоже приду.Когда Лак ушел в дом, Бидад направился в сарай, к своему кладу. Нащупал его рукой: "Слава аллаху, все цело. Но все ли?" И он не без тревоги достал сверток и долго любовался золотыми монетами, кольцами, подвесками. Сердце наполнилось несказанной радостью и гордостью оттого, что у него есть такое богатство. Никто еще не знает об этом, но придет время - и все узнают. Вот и дурачок Лак ерепенится, а ходит голодранцем. Ничего, придет время, и Бидад оденет младших братьев в лучшие одежды. И этот мальчишка Лак будет выглядеть не хуже сына родовитых. Потом он вспомнил, что должен отдать часть золота матери. "Зачем ей? Она ведь и цены ему не знает. Если поедет на базар, торговцы ее обманут. Мать никогда ничего не покупала и не продавала - это мужское дело ездить на базар, вести торги. Чего доброго, возьмет да и отдаст золото братьям, а парни ветреные, быстренько его размотают. Не-ет, никому ничего не дам. Сам буду распоряжаться богатством, буду его единственным хозяином. Так лучше для всех. Да мать, пожалуй, испугается, если ей показать все это. "Он позвенел золотом, посмотрел, как оно блестит и пере-ливается. Потом бережно завернул в холстину и решил положить в глубокие ясли, в дальний, глухой закоулочек, куда и мыши, наверное, не лазят. "Так будет надежней",- решил Бидад. А то Лак стал затыкать дыры в крыше и чуть не напал на клад. А если бы нашел?! Ой-ей, что было бы, что было! От этой мысли в глазах у Бидада помутнело.Спрятав сверток, он отошел к дверям, внимательно посмотрел на ясли, нет ли чего подозрительного. Подобревший оттого, что увидел золото, он вошел в дом.Лак сидел за столом и завтракал. Вошел Бидад, и он встал.- Сиди, сиди,- сказал старший,- я уже позавтракал. Хочу немного погреться у огонька. На улице хоть и солнце светит, а холодно. Озяб я. А чего это ты, Лак, ходишь в дырявых штанах? Или залатать некому? Иди-ка надень шубу, которую мне подарили Шеретлуковы, а жена починит твои штаны. Нехорошо так ходить на людях. Иди, иди.Бидад уже забыл, что он собирался Лаку купить новую одежду. "Еще в этих лето проходит. Нечего добром разбрасываться".
VIОсенью прошлого года, когда Наго покинул этот мир, Али-Султану стало очень худо. Не знал, как справиться с бедой, как жить без отца, как вести огромное хозяйство, держать в руках норовистых тфокотлей. Боялась этого и мать. Однако Али-Султан довольно быстро совладал со своим горем, приобрел уверенность, хватку.Говорят, пес кусает того осла, хозяин которого уже мертв. Но если у хозяина остался наследник, осел не будет бездомным, обиженным. Али-Султан оказался хорошим наследником. Он обнаружил, что отец не очень-то рачительно вел хозяйство, его рука была недостаточно твердой. Мать хоть и женщина, но воли у нее побольше, глаз позорче, рука пожестче. Али-Султан понимал это еще при жизни отца, а теперь все стало очевиднее. Он внимательнее присматривался к матери, учился у нее, прислушивался к ее советам, только делал все по-своему, по-мужски. Мать любила смотреть, когда маленький Али-Султан стегал кнутом кошку, она даже подбадривала его: "Так, сынок, дай ей хорошенько, чтобы духу твоего боялась!" И кошка ушла из дому. С огромным волкодавом было иначе. Пес воспротивился мальчишке, невзлюбил его за жестокость и однажды, когда Али-Султан пытался поколотить его палкой, бросился на него. Правда, не укусил, но свалил на землю и сильно напугал. Мать видела это и приказала убить пса.- Видишь, мы сильнее пса, мы сильнее всех! У кого сила, у того и правда. Главное, сынок, не бояться и хорошенько колотить палкой всякого, кто не хочет тебя слушать.Мальчишка тогда не понял материнских слов, но догадался, что ему позволено если и не все, то очень многое. Он стал ради забавы подкрадываться к служанкам и бить их по спине кнутом. Те не смели ему ответить и покорно сносили обиды. Это очень нравилось Али-Султану. Он почувствовал себя сильнее взрослых, ему даже было приятно, что они боятся его.Потом он увидел, что и с мужчинами происходит то же саМос,- они не только не сопротивлялись ему, а заискивали перед ним, стараясь угодить.И вот теперь, когда умер отец, а он стал полновластным хозяином, взял за правило обращаться с тфокотлями жестко и твердо. Скоро Али-Султан возомнил себя самым мужественным человеком в ауле. Его поддерживал великий князь Кансав, радуясь, что Али-Султан - крепкий хозяин и не по годам мудр. Бидад и ему подобные заискивали перед ним, лицемерили. Эффенди Анзаур говорил прихожанам:- Добрый, добрый человек Али-Султан. Он хоть еще и совсем молод, а печется обо всех, будто заботливый отец. Мы должны благодарить аллаха за то, что он дал нам такого хорошего хозяина. А Наго смотрит теперь из райского сада на сына и радуется. Радуется и тому, что мы дружно живем с Али-Султаном, выполняем заветы аллаха нашего, ибо сказано: чти отца своего, а хозяин и есть отец наш.Трудно сказать, почему говорил Анзаур эти слова: потому ли, что верил в них, потому ли, что получал за них деньги и благодарность родовитых. Да он, пожалуй, и не мог сказать правду - в голове у него все смешалось. Он с удивлением обнаружил, что после возвращения из Бахчисарая стал другим человеком, даже сам себя не всегда понимал. В длинные зимние ночи, когда плохо спалось, размышляя об этом, он в чем-то начинал сомневаться. Но саМос странное - не стыдился этого, а искал оправдания, ссылался на божью волю. Иногда называл свои сомнения греховными и гнал их прочь.Али-Султан думал: "Интересно, верит Анзаур в то, что говорит? А почему бы и нет? Кормится в мечети, которую построили Шеретлуковы, учился в Крыму на наши деньги, а теперь вот дали денег на дорогу, на учебу и его Натару. Как же после этого не верить в то, что мы, Шеретлуковы, добрые люди? Ведь, заботясь о мечети, об эффенди, мы заботимся о душах тфокотлей. Только с нашей помощью они и смогут бытьправоверными мусульманами, смогут служить великому аллаху и снискать его милосердие".Так размышлял Али-Султан, сидя теперь уже в комнате отца.Открылась дверь, и вошла мать. За минувший год она так располнела, словно смерть мужа пошла ей на пользу. Дарихат молча села на топчан, Али-Султан подал ей под ноги скамеечку. Она поставила на нее ноги и улыбнулась:- Что может заменить матери ласковые руки родного дитя? Служанки делают все из страха, из подхалимства, а это так противно! Акоза всегда ставила мне скамеечку с гаденькой улыбкой. По какой земле теперь шагают ее ноги? Кому она служит. Скучно что-то, сын мой! Да и тебе невесело - все один и один. Развеялся бы немного, а то ведь с тоски можно и заболеть. Сходил бы вечерком к Мамирхан - бедняжка тоже скучает.Мать напомнила о невесте, и Али-Султан смутился. Щеки залились румянцем, словно сидел у пылающего очага. Он опустил голову.О женитьбе заговаривал еще покойный Наго - когда Ха-гур собрался жениться на Акозе. Наго согласился, а сам подумал: "Сын мой еще холост, а этот раб уже хочет жениться. Не бывать этому до тех пор, пока вся Шапсугия не побывает на свадьбе Али-Султана!" Вот тогда-то он и решил сбыть Ако-зу - то ли от злости на Хагура, то ли от зависти, то ли Дарихат довела.Али-Султан понимал: отец погиб из-за Акозы, хотя прямых улик против тфокотлей у него не было. Так это или нет, но его свадьба расстроилась из-за смерти отца, испорчена была и свадьба Алкеса.Злоба закипала у Али-Султана против Хагура, против Акозы, против всех тфокотлей.- Что же ты молчишь, сын мой?- А что сказать. Рано еще говорить о свадьбе.- Не рано. Я уже все обдумала. Главное, не стесняйся меня. Ты самый родной, самый дорогой мне человек. Если мы будем с тобою во всем едины, то все будет, как захотим. Ты, наверно, подумал об обычае? Но наши обычаи, законы - это мы, а если кто попытается указать нам или помешать, тот заплачет кровавыми слезами.- Не об этом я думаю, мать.- О чем же?- Об отце. Не оскорбим ли мы его память?- О, сын мой! Я совсем забыла тебе сказать: прошлойночью во сне ко мне приходил отец. Мы долго с ним беседо-нали, много говорили о тебе. "Сыну Мосму,- сказал он,- пришла пора жениться, пора ему позаботиться о продолжении славного рода Шеретлуковых.- И добавил: - Пусть Али-Султан будет мужественным, строгим к презренным тфокот-лям. Они и в аду грызутся друг с другом, аллах не любит их и постоянно наказывает - бросает в вечный огонь, в кипящую смолу". Отца приняли на небесах хорошо, перед ним широко распахнули двери рая.- О чем еще говорил отец? - не без страха перед великим таинством спросил Али-Султан.Дарихат немного растерялась, но тут же нашлась:- Что. всех наших мерзких лентяев, и Шепако, и Устока и Бечкана бросят на том свете в ад. Шайтаны навострили пилы и ждут их с нетерпением.Теперь Али-Султану стало совсем страшно. Он замер, смотрел на мать не моргая:- А ты не спросила у отца, кто его убийца?- Конечно, спросила. Он так ответил: "Сейчас вам незачем это знать".- Почему?!-удивленно воскликнул Али-Султан.- Откуда мне знать, сынок. Слишком много я не решилась спрашивать. Нельзя. И еще он говорил: "Пусть Али-Султан не забывает Мамирхан, это его судьба, такова воля небес". Видишь? Так что не думай об отце, он сам подумал о нас. Ох, какой это был добрый человек, как я его любила. Я не стыжусь тебе в этом признаться, хочу лишь, чтобы и тебе повезло с женитьбой, как нам с твоим покойным отцом. Думаю, Мамирхан - самая подходящая пара, не надо томить девушку. Чем больше проходило времени после этого разговора, тем беспокойнее чувствовал себя Али-Султан. Он стал плохо спать. Иногда по ночам слышал, как его кто-то звал, и вскакивал с постели, обливаясь холодным потом. Стал бояться темноты, одиночества. По вечерам возвращался из мечети чуть ли не бегом, ему чудилось, будто за ним кто-то идет, кто-то подкрадывается.Рассказал об этом матери. Она успокоила:- Это отец напоминает тебе о своей воле. Надо готовиться к свадьбе.И Али-Султан стал ходить вечерами к Мамирхан. Правда, ходил один, без друзей, а это вызывало у ее родителей недовольство: "Что скажут люди?"Как-то днем, оставшись в мечети после обеденного намаза,Али-Султан доверился Анзауру, рассказал ему, как отец приходил ночью к Дарихат, как они беседовали. Бывает ли такое, не греховно ли это?Анзаур испугался: "Что болтает этот сумасшедший? Как это можно, чтобы покойники приходили к живым и вели с ними беседы? Греховно даже говорить об этом, но. Как знать? Надо бы спросить у Каймурзы-Хаджи, но не ехать же к нему в Бахчисарай". И Анзаур, подняв глаза к небу, ответил:- Аллах сподобил Дарихат поговорить с Наго, да сподобит и тебя узнать незнаеМос. Аминь! Пусть будут светлыми и чистыми пред господом нашим, всем дающим и ни у кого не просящим, твои слова и мысли. Пусть они принесут счастье вашему дому. Почему же вы так долго скрывали, что Наго попал в рай? Значит, есть уже там наш человек, значит, многим из нас может быть открыта дорога в рай! Радостную весть ты принес, сын мой. Сегодня же во время вечерней молитвы я расскажу об этом всем правоверным. Пусть молятся усерднее, пусть берут пример с добродетельных людей, пусть уважают таких, как ты, тогда тоже попадут в рай. - Подожди, подожди, Анзаур, что ты так зачастил? Не торопись. Надо посоветоваться с матерью, ведь это она разговаривала с отцом.- Как можно не посоветоваться? Прямо сейчас и пойдем к ней. Дарихат мудрая женщина. Не у всякого мужчины столько ума, сколько у нее. Обязательно надо посоветоваться с ней. Именно этого и хотела Дарихат, хитрая дочь Наурзовых. Именно поэтому она и рассказала выдуманную ею историю Али-Султану. Знала, что сын не удержится и обязательно поделится с Анзауром. Ей надо, чтобы аульчане поверили в особое назначение рода Шеретлуковых, в его избранность.Когда Али-Султан и Анзаур пришли к Дарихат, у нее сидел Макай. Он был небрит, выглядел уставшим - видно, много дней провел в пути.После того как мужчины поприветствовали друг друга, Дарихат обратилась к Анзауру:- Хагур, оказывается, украл богатство Мамруко, зарытое в лесу, и теперь пьет-гуляет в Крыму. Макай его видел там.- Наш Хагур?! - удивленно воскликнул Анзаур.- Не веришь, эффенди? - заикаясь спросил Макай и добавил: - Я видел его своими глазами. Если не веришь, поинтересуйся у Натара, когда вернется домой. Мы вместе с ним видели Хагура.
VIIАак широко распахнул дверь, сияющий от радости, вбежал п комнату матери:- Нан, нашего Моса видели в Крыму!- Ей, что ты говоришь, сынок? ! Пусть счастьем для нашего дома обернутся твои слова! Но кто сказал тебе об этом? - с недоверием и вместе с тем обрадованно спросила Ляшина.- Гость Шеретлуковых, Макай! - выпалил Лак и запнулся.Услышав имя Макая, Ляшина очень встревожилась. Она знала, сын ее честен и добр, но что подумают люди, если узнают, что Мос в Крыму вместе с этим страшным человеком, решат, что он сдружился с Макаем. Такого позора она не переживет.Нет-нет, этого быть не может! Мос случайно встретил Макая, он никогда не подружится с грязным и страшным человеком! Успокоившись, она спросила:- Что занесло его в Крым? Бидад знает об этом?- Знает, он мне и рассказал.- Тебе рассказал, а матери не мог,- обиделась Ляшина. И заторопилась на улицу.Солнце, миновав зенит, висело над Бастуком, как надетая набекрень папаха. Бормоча сердитые слова, Ляшина вышла из дому. Мальчишки гоняли по улице юлу и так шумели, словно было их в пять раз больше. Играл с ними и Рашид. Он был на голову выше, поплечистее их. Повзрослел, а все тянулся к малышам, словно не хотел расставаться с детством.- Нана, куда ты? Можно я пойду с тобой?- Ты лучше поиграй, я скоро вернусь.- Вот я ему сейчас намылю шею, будет знать, как с малышами забавляться. Быстро иди домой! - закричал со двора Лак.- Сколько раз тебе говорено, чтобы не гонял с детишками юлу? Иди домой! Будем двор убирать!Ляшина горестно улыбнулась, покачала головой: "О мой аллах! Да станут ли мои дети наконец мужчинами, чтобы я уже могла спокойно пожить, чтобы смогла хоть немного отдохнуть. Надеялась на двух старших, а они вон какими оказались. И в кого только уродился Бидад? С братьями грубый, со мной неласковый. Тянется к Шеретлуковым, лебезит, заискивает. Перед людьми стыдно. Мос будто бы хороший па-рень, но вот полюбуйтесь - он уже в Крыму! Зачем, как туда попал? Хоть бы слово сказал матери, так нет же! Я уже столько слез пролила, а им хоть бы что".Ляшина остановилась, чтобы не перейти дорогу мужчине.- Да это никак ты, Тхахох? Я так рада, так рада тебя видеть! Как поживаешь, что слышно у вас?Остановился Тхахох, снял с плеча вилы:- Спасибо, тян. Все у нас хорошо, милостью аллаха. А как ты поживаешь со своими парнями? Не хвораешь ли?Ляшина посмотрела на него, укоризненно покачала головой:- Если бы и в самом деле беспокоился о Мосм здоровье, давно бы пришел к нам. Ты ведь мне как родной, и когда долго не приходишь, я и о тебе думаю, тревожусь. Нехорошо, Непаш, забывать о том, кто тебя любит и тревожится за тебя.- Валлахи, тян! Сейчас-то я иду к тебе. Видит аллах, говорю правду. Я ведь тоже скучаю по вас, да все некогда, все работа и работа. Я слышал, Мос где-то в Крыму объявился. Правда ли это?- Об этом говорили в кунацкой Шеретлуковых. Тебе, как мужчине, надо бы раньше меня знать. Пошел бы сам, хорошенько все узнал, потом и мне рассказал.- Я рад, что Мос жив-здоров. Надо бы порасспросить Макая, но мне противно даже видеться с ним, а не только разговаривать. Главное, что Мос жив.- Правда, где бы он ни находился, лишь бы был жив и здоров. Вы друзья с Мосом, неужели ты не знал, что он собирался в Крым, а? Неужели совсем об этом не говорили, скажи мне честно, не лукавь.Тхахох пожал плечами, переступил с ноги на ногу. Как ей сказать, что ответить? Сказать, что он поехал искать любимую девушку? Неудобно говорить об этом пожилой женщине. Притвориться, будто не знает, будто и разговора у них никакого не было,- стыдно.- Он поехал по делам одного тфокотля, тян.-Тхахох все-таки сказал неправду, и ему стало неловко.- А что, в Бастуке не нашлось человека более опытного и мужественного, чем Мос?- Ты еще спрашиваешь.- Если ты сказал правду, спасибо, что вы так хорошо думаете о Мосм сыне. Но в Бастуке живут люди и достойнее Моса. А не знаешь ли, с кем он отправился в Крым?- Нет, тян, не знаю.- Аллах меня покарал, если он там, на чужой стороне, один. Парень горячий, боюсь я за него.- Не бойся за своего сына, тян. Он не из тех, с кем просто справиться. Да и друзей у него хватает, они не дадут его вобиду. Иначе Макай бы расправился с ним. Но, видно, руки у него коротки. Так что успокойся. Я пойду, тян. Как-нибудь загляну к вам. Будь здорова!Ляшина сына дома не застала. Посидев немного с невесткой, попросила:- Передай Бидаду, пусть сегодня вечером зайдет ко мне, а я побегу - дома дел много.Ни в этот, ни в следующий вечер Бидад не пришел к матери, хотя и не был занят.Наступил третий вечер. "Зачем я ей понадобился? - спрашивал себя Бидад.- 1 1еужели Мос рассказал ей о золоте? " Конечно, ему было очень жалко давать матери золото, но главное, обидно выполнять волю младшего брата. Если кто узнает об этом - позор! От этих мыслей он приходил в ярость.А тут еще появился Макай. Он шнырял по дворам, все что-то выспрашивал, наверно, вынюхивал, с кем был Мос в лесу, с кем разделил клад.Бидад затаился, выжидал. По ночам от страха его бил озноб.Как-то вечером, убирая из комнаты мужа анэ, после того как он поужинал, Самет спросила мужа:- Не из-за золота же твой брат убил Мамруко? Как ты думаешь? Говорят, у Мамруко было такое богатство, что его и в арбе не увезти, не то чтобы верхом на коне. Как же мог он взять все это в Крым и зачем? С таким богатством можно жить и дома.- Неужели и в самом деле у Мамруко было такое богатство? - Бидад притворился, что ничего не знает.- Говорят, несметные богатства!Задумался Бидад. "Может, этот хитрый медведь показал мне только часть богатства Мамруко, а остальное утаил? Конечно, совсем не поделиться он не мог, побоялся, что я все равно узнаю. Ну а если это так? ! Я ему покажу, я проучу его! Пусть не думает, что ему это сойдет с рук. Поганец, неблагодарная свинья! Я забочусь о семье, бьюсь из последних сил, чтобы поднять на ноги наш род, а он!"- Удивительную историю ты рассказала, если это правда. Но если бы эти богатства достались Мосу, думаю, он не стал бы скрывать, ведь мы самые родные ему люди. Наверно, Макай наврал.- Ты еще не ходил к своей матери, Бидад?- Послушай, жена, ты разболталась в последнее время: тоспрашиваешь, куда я еду, то почему я не иду к матери,- вспылил Бидад.- Укороти язык, не то я сам укорочу его!Он вышел на крыльцо и задумался: что же делать? Куда идти?В небе разгорались звезды. В саду, в огороде лежал, мерцая, снег. Это мороз спускался с ночного неба и светился звездочками."А вдруг люди знают, что Мос поделился со мною богатством Мамруко? Может узнать об этом и мать. О-о! Тогда молоко матери, которым она вскормила меня, обернется проклятием. Да и Мос, и младшие братья не простят мне этого. Что же делать. "Он решительно направился в сарай, достал из яслей сверток и долго размышлял, сколько же дать матери золота. Наконец положил часть золота в карман шубы и вышел из сарая. Постоял, оглядываясь вокруг. Не подсматриват ли за ним кто? Потом, закрыв сарай на засов, зашагал к матери.Шел он легко, споро, но вот показались ворота материнского дома, и Бидаду стало не по себе. Во всем теле появилась слабость, ноги отяжелели, их трудно было переставлять. Золото в кармане шубы словно жгло ему бок.Бидад вошел в комнату, и младшие братья вскочили, будто по команде. Поставили для старшего брата табурет к очагу. В доме было тепло. Огонь в очаге горел так ярко, что трепетный свет жировки, стоявшей в углу, был совсем лишним.Бидад зачем-то огляделся по сторонам, решая, снимать ему шубу или нет. Решил не снимать. Сел на табурет, и ему показалось, что карман с золотом слишком подозрительно оттопыривается. Пришлось снять шубу и повесить на стену рядом с собой.Ляшина обиделась на старшего сына, что он сразу не пришел к ней, но не подала вида:- Ты так долго не приходил, сын мой, наверно, был занят очень важными делами?- Валлахи, мать! Даже и не знаю, почему так получилось! Позавчера домой вернулся очень поздно. Вчера целый день возился со скотиной, а вечером меня позвали Шеретлу-ковы, потому что у них был гость.- Ты, конечно, сидел где-нибудь у края стола? Услышав вопрос матери, младшие братья переглянулись,пряча насмешливые улыбки. Бидад не заметил улыбок и продолжал:- Не совсем так, мать. Сегодня Шеретлуковы не знали,куда меня посадить, выбрали мне место получше, поближе к гостю.- Ну и что ты узнал у Шеретлуковых о своем младшем брате? Что сказал тебе этот Макай?- Вы уже все слышали. Макай ничего нового не сказал. Говорил, что, слава аллаху, Мос жив и здоров.- Да пусть всемогущий хранит Мосго сына, вашего брата! И все-таки, зачем Мос поехал в такую даль, зачем ему понадобилась чужая земля?- Гм, ты еще спрашиваешь! Наш легкомысленный Мос поехал в Крым жениться,- насмешливо ответил матери Бидад.Ляшина отодвинулась от огня, в крайнем удивлении посмотрела на Бидада:- Что ты говоришь, сын мой? Какая женитьба? Неужели Мос решил жениться на турчанке и опозорить нас?- Нет, мать, не на турчанке. Дворовую девку Шеретлуковых продали в Турцию, вот он и поехал разыскивать ее.- О мой аллах! Так бы и сказал,- облегченно вздохнула Ляшина.- Выходит, твой брат мужественный человек, раз не оставил девочку в беде, поехал, рискуя жизнью, в чужую землю выручать ее.- Не знаю, что тут мужественного. Разве стоит ехать в Турцию из-за той, которая носит платок? Разве у нас в Бастуке или в Бжедугии нет достойных девушек? И потом, говорят, за нею ухлестывал Тхахох. Мос просто дрянь, он позорит весь наш род, вот что я должен сказать. Поехать бы в Крым да гнать его оттуда до самого Бастука плеткой, чтобы выбить из него глупость и легкомыслие!Встала мать. Сдвинулись ее черные брови.- Не говори так, Бидад. Мой сын не позорит нашего рода, он защищает его честь. Мос - мужественный и честный человек!VIIIХагур знал, что турецкие суда не подходят к адыгскому побережью Черного моря не только поздней осенью и зимой, но и ранней весной, и все-таки, не откладывая даже на день, поехал на побережье. "Кто знает? - рассуждал он.- Может, пристанет к берегу какое-нибудь судно. Воры, промышляющие куплей-продажей, ради денег пойдут на любой риск".За одни сутки Хагур добрался до места. Конь его, словно чувствуя, почему так торопится хозяин, шел без устали. В час чаепития Хагур выехал на возвышенность, где прежде кипелбазар. Перед его взором встало отливающее свинцом море. Хагур долго, до боли в глазах вглядывался в туманную даль, но ничего там не разглядел, заметил только черный каменный утес неподалеку от берега и в первую минуту принял его за судно, но затем понял, что ошибся.Море было пустынно, только волны, подгоняемые ветром, чередой набегали на прибрежные уступы и разбивались о них. Не успеют осесть брызги, как новые волны набегают и раздаются неумолчные стоны и грохот моря.Мысли Хагура бежали навстречу волнам, устремлялись к другому, далекому берегу. Он не знал, что делать. Быть мужественным - это не только иметь смелость. Нужно уметь оценивать свои силы, знать, на что ты способен.Красное солнце выплывало из-за гор, с той стороны, где была родная земля. Земля адыгов. И забыл Хагур все, чему учил его эффенди, потому что аллах был далек и непонятен, а восходящее солнце близко и понятно. И встал на колени, и протянул к нему руки:- О Мос Солнце! О мой великий бог! Сжалься, будь милостив ко мне, подскажи мне дорогу, дай сил одолеть ее, не гаси в сердце надежду, мой лучезарный бог! Ты дал мне жизнь, доброте твоей нет предела, помоги мне исполнить свою клятву, которую я дал в своем сердце, верни мою любимую, подскажи, где она!Хагур не помнил, сколько времени он провел наедине с морем и солнцем. Он высказал солнцу все, что лежало на душе. Все так же бушевало море, все так же носились большие быстрые волны, но теперь Хагуру казалось, что он снял с сердца камень.Он решил искать судно. Собираясь сесть на коня, увидел могилу Мамруко, которого похоронил у самой дороги. Камень торчит из-под снега. Хагур вспомнил, как раненый Мамруко уползал на четвереньках, какой ужас был в его глазах в ту минуту. И этот короткий кровавый след за ним! "Жил как собака и умер как собака,- прошептал Хагур.- Умер и лежит здесь в стороне от родных мест. Никогда и никто не придет к нему на могилу, не оплачет его, не попросит сжалиться грозного бога. И будет душа его гореть в аду".И все же
- Ты один живешь?- Я живу не в Стамбуле. Хасан-Мурад снимает здесь комнату, чтобы я мог остановиться в ней, когда есть дела в калэ . Живу в селении на расстоянии полдневного конного перехода.- Как поживает Хасан-Мурад? - спросил Хагур Талата, который готовил ужин.- А что ему? Живет. Скупает товары и ждет весну, чтобы ехать к вам в Черкесию, на Кавказ. Он - торговец, а торговца, как волка, ноги кормят. Я хочу тебе сказать - да, наверно, ты и сам это знаешь,- что Хасан-Мурад купил девушку из Басту-ка. Ну, купил так купил, но как подло он с нею поступает. До того подло, что я не могу смотреть ему в глаза. Зверь он, а не человек!- Что он с нею сделал?! - испуганно воскликнул Хагур. Талат рассказал.Хагур ужаснулся услышанному.