Как жили и работали советские фарцовщики
Как-то вечером, двадцать пять лет спустя после того, как развалился Советский Союз и в фарцовщиках, рыцарях запрещенки, вроде бы пропала необходимость, в московском кафе встречаются известный галерист Дмитрий Ханкин и известный поэт Андрей (Орлуша) Орлов. Ханкин приезжает позже, Орлов встает из-за стола и приобнимает галериста. Потом Ханкин нагибается и поднимает с пола пачку сигарет Marlboro Classic и протягивает ее Орлову: «Не твое?» Орлов довольно кивает и радостно восклицает: «Вот! Вот именно так это все и делалось, нужен был только повод, любая мелочь, чтобы заговорить с фромом, чтобы не нападать на него с вопросами, а сразу же стать ему полезным. Дальше — уже дело техники». Ханкин тоже кивает: «Да-а-а, так оно все и было, в старые времена-то». Галерист и поэт садятся за столик в тени, заказывают пиво и зеленый чай и начинают неспешно вспоминать свои давно уже минувшие фарцовщицкие деньки.
Все тогда знали прикуп и понимали, чем рискуют. Если ты был фарцовщиком, то есть утюжил или бомбил, то мог оказаться в милиции. Тебя мог задержать КГБ. Ты мог очутиться в специальном изолированном помещении, которым были оснащены все гостиницы для интуристов. Все вокруг тебя превращалось в уши и глаза, все было против тебя — гэбисты в штатском, дежурные взводы милиции, даже швейцары — швейки, — и те выискивали тебя в толпе. Черт возьми, да если бы ты стал крупным фарцовщиком и спекулянтом, тебя и расстрелять могли, как Яна Рокотова. Рокотов по прозвищу Косой и его друзья в 1960-е создали столь крупную сеть скупки валюты и вещей у иностранцев, что при задержании у них изъяли полтора миллиона долларов наличными и золотом — это что-то около нынешних двенадцати миллионов, — заработанных в стране, в которой не только миллионеров быть не могло, но и сам обмен валюты карался тюрьмой до пятнадцати лет. Косого, Червончика и Дим Димыча расстреляли по жесткому настоянию Хрущева, в назидание другим. Но все знали прикуп и все равно играли в эту игру.
Бывшие фарцовщики о своем занятии говорят с придыханием: это было как Бойцовский клуб. Ты облачался в закос и выходил на вальяжную охоту за интуристами и их приданым.
1983 год, «журналист» Орлов, одетый в форму, добытую у самого Уэйна Грецки после интервью для «МК». Справа: зима 1982 года, Орлуша с Джульеттой Шаплонд, студенткой Института русского языка имени Пушкина
Советскому Союзу не нужны были иностранные санкции, чтобы запрещать импортные продукты и продовольствие: полки магазинов и так стояли пустые, во всем был сплошной дефицит. Столетние очереди за едой, одинаковая типичная одежда, одинаковый образ жизни, одинаковое все. Все было настолько скучно, что с выставки «200 лет США» советские граждане тащили домой одноразовые стаканчики и плакаты — ничего подобного у них не было. Пластинка жвачки Wrigley’s в школе уходила по десять копеек, потом перепродавалась по пятнадцать и жила несколько дней: ее жевали, на ночь клали в чашку с чаем, чтобы наутро мертвая жвачка зажила новой жизнью. Даже дурацкий туристический буклетик из Румынии с замком и рыцарем, вроде той макулатуры, которую сейчас стопками раздают бесплатно в любой гостинице, в школе немедленно превращался в реликвию. Фарцовщики умели в этом дефиците достать все, о чем только можно было мечтать: джинсы, значки, импортную одежду, иностранные книги, зарубежную музыку, сувениры, мелочи, сигареты, алкоголь, технику, журналы. Все, на что сегодня и внимания не обратят, тогда моментально превращалось в карго-культ. А карго-культ отлично продается.
Фарцовщики были протобайерами, эрзац-хипстерами и несли западные бренды и явления в советский народ. Они утюжили интуристов: общались, забалтывали, развлекали, обхаживали, втирались в доверие, показывали город, помогали весело провести время и в результате оставались с кучей капиталистических реликвий. Покупали, или выменивали, или получали просто так, оставляли что-то себе, а что-то отправляли в дальнейшее путешествие по Советам — перепродавали в подвалах, дворах, квартирах, сливали в комиссионные магазины. Фарцовщики были своего рода трендсеттерами — дефицит, который они доставали, хотели заполучить все. И после себя они оставили не только дивные воспоминания и все еще частично используемый сленг, но и навык, который никогда не будет лишним.
Четверть века прошла, а Андрей Орлов и Дмитрий Ханкин до сих пор помнят все в подробностях: места, приемы, добычу, сленг. Орлуша одет так же, как и в 1970-е годы, когда он фарцевал: светлые вельветовые брюки, поло с длинными рукавами Ralph Lauren в красно-белую полоску, солнечные очки Ray·Ban Wayfarer. Ханкин фарцевал в 1980-е и был тогда полупанком, ходил в майках Ramones и черном британском пальто с замененным на кожаный воротником. Он и сейчас одевается брутально, но спокойнее: черные штаны с массивной цепью, черная майка с надписью God Bless, очки в тоненькой черной оправе, большой кожаный браслет на одной руке и большие часы — на другой.
Поэт внимательно оглядывается по сторонам, сканирует помещение. Вон сидит девушка в платье, чистая алёра — итальянка; вот там девушка в простеньком приталенном сарафане — прибалтийка или пшек, полька. Все остальное — совок, совок, совок. Ни тебе стейцев (американцев), ни бритишей (британцев), ничего. Сплошь невнятные бесформенные аляповатые платья, неказистая обувь, на спинках стульев висят пластиковые пакеты с новыми виниловыми пластинками и одеждой. Как же так, удивляются Ханкин и Орлов: двадцать пять лет доступа к любым товарам, а совки как были совками, так ими в основном и остались. Ничего не меняется. И даже пакеты, вот же самое удивительное, пакеты! Орлуша мечтательно прикидывает: вот если бы у человека была машина времени, надо было бы немедленно отправиться обратно в 1970-е, взять с собой тонну красивых пластиковых пакетов с надписями и стать миллиардером. Пакеты в то время носили гордо и долго, как ботинки Red Wing — приобретение на века. Пакеты брали в ресторан и институт, их прошивали лентами, чтобы укрепить, и мыли. Джинсы Montana в фирменном пакете Montana продавали на десять рублей дороже.