Формула опавшей листвы. Сказка цвета индиго
– Неужто ослепла? Вот, на прожилках, очень четкая. Смотри, видишь?
– Врешь. Так не бывает. Все ее видят, все! Формула опавшей листвы элементарна, даже мой трехлетний брат легко прочитает ее, это проще простого! Слушай, а, может, ты близорукая? Вот же, формула, узорная. А?
Девочка удрученно покачала головой: она действительно не видела формулу и очень этого стыдилась.
В полупустом парке было прохладно и неожиданно тихо. Осенний ветер грел озябшие руки возле багряного боярышника, где-то далеко звучал тоскливый плач старых качелей, под ногами чуть слышно шелестело время.
Поежившись, девочка осторожно присела на самый краешек скамейки.
Скамейка была пыльной, усыпанной пожелтевшей листвой, а еще там сидела порядком рассерженная Эдна, которой мешали работать, но девочку это не смутило. Если честно, Эдну она просто не заметила (и дело было вовсе не в близорукости!).
Возле скамейки стоял изящный темноволосый мальчик в черном пальто.
Девочка видела только его.
Эдна вздохнула. Ох уж эти подростки! В кои-то веки она нашла время поработать над статьей, собраться с мыслями, просто помолчать – и вот тебе! Дети. Снова дети. Нет ей покоя. На чем она остановилась?
«. без сомнения, цвет ауры изменился. Сложно представить, что еще совсем недавно оттенки свечения варьировались от зеленого до красного, от бледно-розового до оранжевого. В настоящий момент человеческая аура представлена всеми оттенками синего. »
– Постой, если ты даже прочесть формулу не можешь, значит, ты не можешь ее и воссоздать? Получается, ты. – Синие глаза мальчика округлились. – Ты. не сумеешь сконструировать даже такой вот обыкновенный кленовый лист?
В руке мальчика дрожал только что созданный им желтый листок, щедро украшенный россыпью солнечных зайчиков. Мальчик был озадачен. Это был очень красивый стройный мальчик, который к тому же умел элегантно повязывать шерстяной шарф. совсем неудивительно, что девочка не замечала Эдну.
– А зачем? Зачем тебе опавший лист?
– Э-э. это важно. Странный вопрос! Как же еще мы сможем развивать свои способности и искать скрытые таланты? Я уже молчу об уникальном даре. – мальчик неожиданно осекся. – А все-таки ты врешь, новенькая! Во вторник, я помню, ты принесла на биологию фиалку, которую создала сама. Тебя хвалили, твой цветок был самым красивым в классе, лучше моего, хотя я применял собственную усложненную формулу. Лгунья!
– Я не обманываю, я ее не создавала. Я ее посадила. Просто поставила листик в воду, дождалась, пока он пустит корешки, потом.
– Ты обманула учителя? Глупая девчонка! Так ты никогда не разбудишь свой предначертанный дар. Какой латентный талант у тебя обнаружили?
Девочка молчала, она не знала, что сказать. Продрогший ветер забрался в ее рукав и, кажется, наконец согрелся.
– У меня. у меня не обнаружили скрытый талант, – прошептала она еле слышно.
– Так не бывает, – упрямо повторил мальчик; впрочем, он уже немного устал спорить с новенькой. – Общественно полезный дар есть у всех. Даже у «блеклых». Ты, я так понимаю, как раз из этой касты? Скажем, мой друг Рэй. у него аура тоже светло-голубая – и ничего! Успешно модифицирует мысли, работает над расшифровкой единиц генетической информации. Очень успешный парень. Хотя в моей семье «блеклых» нет. Мы – индиговые в третьем поколении. Папа читает мысли без модификации, иногда даже заблокированные, мама занимается коррекцией снов, она психолог. дядя работает над созданием новых источников энергии. У каждого есть свой дар!
– А у тебя? – выдохнула девочка. – Какой талант у тебя?
Осенний луч скользнул по румяному лицу мальчика, царапнул пластмассовую пуговицу пальто и, зацепившись за бахрому темно-синего вязаного шарфа, повис. Мальчик посмотрел на девчонку чуть высокомерно – он знал себе цену:
– Меня водили к самому магистру. Он сказал, что у меня чрезвычайно глубокая тональность, мол, нужно заниматься философией.
«…светло-голубые тона ауры характерны для так называемой касты «блеклых». Индивиды, принадлежащие к этой касте, не способны создавать новые идеи, но они весьма успешно претворяют в жизнь концепции «насыщенных индиго». Разумеется, сфера деятельности последних чрезвычайно широка. Основная направленность – создание общественно полезных теорий. Сегодня синий свет присутствует на всех уровнях. Это позволяет с уверенностью заявить: человечество перешагнуло порог новой эры, где балом правят не эмоции и чувства, а мысль. Разум победил. »
Дети отвлекали Эдну. Пальцы привычно нажимали клавиши, черные буковки ползли по светящемуся экрану, но Эдна невольно прислушивалась к разговору подростков. Стройный мальчик со всей страстностью прирожденного оратора вещал о предначертанном даре. Эдна молча согласилась с ним: мальчик был прав. У каждого есть полезный талант, даже у «блеклых». У нее, Эдны, талант уникальный – она видит ауры других людей. Пожалуй, еще семьдесят лет назад подобный дар вряд ли кого удивил бы! Говорят, в те времена каждый третий отчетливо видел свечение, исходящее от других людей, некоторые промышляли фотографиями, неплохо зарабатывали, а потом что-то сдвинулось, щелкнуло, изменилось – и вот результат: даже сверхчувствительные приборы врут, когда дело доходит до столь тонкой материи. Один из магистров высказался по этому поводу, что, дескать, эволюция – женщина мудрая, незачем каждому видеть чужую ауру, это избавит людей от деления на касты. Магистр ошибся. Для того чтобы понять, каков цвет энергии, исходящей от человека, совсем не нужно ее видеть. Достаточно посмотреть, что этот человек умеет, или, в крайнем случае, привести его к Эдне. Уж она-то точно знает!
Ирония, однако, заключалась в том, что сама Эдна была из числа все тех же «блеклых». Ее собственный ореол был серо-голубым, цвета полинялого январского неба. Может, и к лучшему, что никто не мог его увидеть? А ведь это так просто. О, если бы знали занимающие очередь в ее кабинет, как это просто! Достаточно посмотреть на объект, внимательно изучить его, сконцентрироваться и.
. Перед Эдной стоял мальчик, изящный, элегантный, темноволосый (это она уже успела заметить).
. красивый, серьезный, немного уставший.
. уверенный в себе, сильный, очень сильный.
Эдна вздрогнула. Она увидела.
Свечение, исходящее от мальчика, было исключительно ярким: ультрамариновая аура по краям сверкала фиолетовыми сполохами. Ослепительно. Невероятно!
Не зря магистр посоветовал мальчику заняться философией. Из таких получаются великие вожди, пророки и мессии.
Эдна испугалась собственных мыслей и тут же заблокировала их. А вдруг мальчишка услышит? Но он не слышал. Он был погружен в беседу с невзрачной девочкой.
– Ну, я могу видеть будущее на два года вперед, прошлые жизни определяю, неплохо читаю мысли.
– Без словаря? – съязвила девочка.
– Что? Не веришь? Вот сейчас возьму и прочитаю твои!
Мальчик зажмурился, стараясь сосредоточиться. От напряжения он даже уронил кленовый лист, который бесшумно приземлился на замшевый сапожок девочки.
– Не могу! Все какое-то пурпурное. Ты что, блокировала?
Девочка не ответила, наклонилась, чтоб поднять желтый листок, созданный мальчиком.
– Блокировала, новенькая? – раздраженно переспросил мальчик.
– Я не умею блокировать.
– Дура! Любой «блеклый» умеет.
И снова Эдна молчаливо согласилась, действительно, это умеет каждый. «Странная девочка, – подумала Эдна. – Наверное, ее аура совсем серая. »
. Девочка была очень худенькой и неприметной. У нее было бледное лицо и неопределенного цвета волосы.
. покрасневшие от холода руки, огромные серые глаза, прозрачная улыбка.
. растерянность, робость, слабый свет, свет. вспышка.
Эдна не поверила собственным глазам.
Эдна видела – и не верила, впервые за свою жизнь не верила себе!
И все-таки – может.
Аура, яркая, сверкающая аура цвета. фуксии.
Аура, отливающая пурпуром, была присуща людям девятнадцатого века, но совершенно исчезла еще в конце двадцатого.
Атавизм энергетического поля.
Солнечный клубок незаметно сматывал желтые нити лучей. Качели затихли. Фиолетовые сумерки плавали в холодных водах городского пруда. Самое время идти домой, пить чай, завернувшись в клетчатый плед, завершать статью, но дети не торопились уходить, и Эдна не смела покинуть скамейку.
– Единственное, что я действительно умею, – пробормотала девочка, – это мечтать. Глупо, да? Но зато мечтать я умею отлично, честное слово! Вот ты о чем мечтаешь?
Мальчик пожал плечами:
– Да о чем угодно! Хочу открыть код бессмертия или хотя б вечной молодости, хорошо бы вычислить законы других галактик, разработать собственную схему искусственного интеллекта. И это только самые ближайшие планы. А ты?
– У меня, – девочка лукаво улыбнулась, – мечты дурацкие, бесполезные. Скажем, я часто мечтаю научиться танцевать. Да-да, не смейся! Я представляю, как танцую на диком лугу, поросшем медовыми травами, ромашки щекочут босые ступни, а полдень пахнет перечной мятой.
– Перечная мята на диких лугах не растет. Это культивированное растение.
– Правда? Все равно! Это ведь дурацкие мечты, в них все может быть. У меня есть мечты еще бестолковее. Я вижу себя Бесполезной Волшебницей. Я сижу на стеклянном ободке месяца. красивая такая, вся в лунной пыльце. сижу, свесив ножки, орехи ем.
– Орехи! Не перебивай! Итак, ем орехи, бросаю вниз серебряную скорлупу, а кто-то. ну. скажем, ты, – девочка опустила глаза, – смотрит на ночное небо, на осколок новенькой луны, видит, как падают звезды (это, конечно, моя скорлупа летит!), желание загадывает. Я его потом исполню, только, конечно, если оно бесполезное.
– Действительно, бестолковые мечты, – согласился мальчик и быстро добавил: – А о чем еще мечтаешь?
Зажегся фонарь, расплескав вокруг скамейки лужицы тусклого света. В глазах мальчика Эдна увидела что-то странное, неожиданное и не совсем понятное.
– Еще мечтаю этим летом оседлать ветер! Знаешь, я вижу отчетливо – пенистое море, лазоревое небо, я мчусь вперед, обхватив шею ветра обеими руками, мой шелковый малиновый шарф похож на воздушного змея! Здорово, да?
– Здорово! – согласился мальчик. – Это все ты сама придумала, новенькая?
– Ну. Не совсем. О Бесполезной Волшебнице мне рассказала мама. Она говорила, что тот, чье желание Бесполезная Волшебница исполнит, полюбит ее и никогда не сможет ее забыть!
– Значит, поэтому ты хочешь, чтоб именно я смотрел на твои серебряные скорлупки? – заливисто рассмеялся мальчик, но, ей-богу, это был очень довольный смех!
– Нет! – девочка покраснела, закрыв лицо руками. – Я не об этом.
Эдна улыбнулась. А все-таки забавные они, эти дети.
– Послушай, новенькая. А хочешь, я загляну в твое будущее? Я же на два года вперед вижу. Спорим, этим летом ты не оседлаешь ветер?
– Ты выиграешь, – вздохнула девочка. – А на что спорим?
– На желание. бесполезное! Идет?
– Идет! – девочка тоже засмеялась, и в ямочку на ее щеке упала золотая клякса от фонаря.
– Давай свою руку!
Девочка послушно протянула обветренную ладошку. Индиговый мальчик закрыл глаза, не переставая улыбаться, кажется, он в самом деле видел будущее лето. Какое-то время они просто молчали. Вдруг он побледнел. Открыл глаза, боясь что-то сказать.
– Ну же, говори! Кто победил?
«Говори!» – хотелось воскликнуть Эдне.
– Ты, – хрипло прошептал мальчик, – ты победила. Слушай, новенькая, не нужно тебе ехать к морю этим летом! Веришь мне! Не нужно.
– Почему? И как я могла победить?
Он долго не знал, что сказать. Впервые Эдна видела мальчика с такой сильной аурой в таком сильном замешательстве.
– Я видел картинки будущего. Побережье. Старый дом с голубой черепичной крышей.
– У нас есть такой! – радостно перебила его новенькая, но мальчик не был рад. Отнюдь.
– Я видел твоего папу. Он подарил тебе гнедого коня по кличке Ветер. Я видел, как ты скачешь по пустынному пляжу.
– Ах, какой чудной сюрприз! Зачем же ты его разрушил.
– . а потом ты упала с лошади. Упала, понимаешь?! Я видел белую палату. Врач сказал, что ты никогда не сможешь ходить. Ты не сможешь танцевать на ромашковом лугу, глупая! Не нужно ехать к морю!
Кажется, он сорвался на крик.
Эдне было очень холодно, она хотела уйти из осеннего парка поскорее, но не могла даже пошевелиться.
– Знаешь, почему я попросила учителя, чтобы меня по конструированию подтянул именно ты? – спросила девочка невпопад.
– Потому что я – самый успешный в классе? – невесело усмехнулся мальчик.
– Вовсе нет. Помнишь, на занятии все конструировали карты памяти, электронные платы, кофеварки, мини-модель города будущего, килограммовые плитки шоколада, наконец! А ты создал вот это, – она помахала перед носом мальчика желтым листом клена, – почему именно это?
– Формула опавшей листвы элементарна, я не хотел напрягаться.
– Неправда! Сконструировать шоколад гораздо легче, его к тому же потом можно съесть, а ты (такой талантливый и успешный!) создал абсолютно бесполезный кленовый лист. И я опять тебя спрашиваю, почему?
– Я. я не знаю. Просто захотелось, он такой. красивый.
– Значит, я не ошиблась, – удовлетворенно улыбнулась девочка, и свечение вокруг нее колыхнулось мягкой пурпурной волной.
– Ты поедешь на побережье, новенькая? Все равно поедешь?
– Поеду. Не бойся, со мной ничего не случится! Я ведь не умею читать будущее. Слепые люди часто избегают опасности именно потому, что ее не видят. Кстати, ты должен мне одно бесполезное желание! – Индиговый мальчик, подавленный и слишком серьезный, не спорил. – Закрой глаза и посчитай до двадцати. Только не подсматривай! Вот так.
Она подошла к нему легко и бесшумно.
Где-то ухнула сова. Ветер дохнул в лицо, оставляя на губах горьковатый привкус октября.
Встав на цыпочки, девочка с аурой цвета фуксии несмело поцеловала красивого темноволосого мальчика.
Когда он открыл глаза, ее уже не было.
В его руке беспомощно ежился чуть надорванный кленовый лист.
Мальчик долго смотрел на небо, пытаясь, должно быть, разглядеть стеклянный серп новолуния, но ночь была безлунной, безликой и совершенно бесполезной.
В какой-то момент Эдна вновь увидела его великолепную, ослепительную ауру, ультрамариновую, с фиолетовой каймой. мощную ауру пророка, вождя или мессии.
Впрочем, что-то изменилось; что именно, Эдна поняла не сразу, а когда поняла, совсем не удивилась.
На темно-синем ореоле мальчика появилось новое маленькое светящееся пятно.
Автор: Татьяна Стрельченко
Истинное волшебство (рассказ)
Фея устала творить волшебство. Её воспитанницы все до единой хотели лёгкого счастья. Дай волшебные туфельки. Смахни прыщи палочкой. Раздели за меня брак и оборотный товар. Фея колдовала. Отдавала им годы практики, магии, сил.
И ни одна даже не поблагодарила.
В современном мире просьбы стали покруче. Этой подавай арабского шейха и чтобы пореже захаживал. Другой — Феррари и салон красоты. Третьей — пятый размер, губы, нос и прицел камер. Многосотлетнюю даму желания ужасали. Но она старалась. Работала. Судьба у неё такая — беречь да взращивать.
Лишь вечерами, расправившись с хлопотами, фея садилась и вышивала. Всегда одно: счастливых детей, совместный ужин, простую искреннюю любовь. Нитки то и дело пропитывались солью и, высыхая, твердели. Работать становилось сложнее. Но в вышивке фея не колдовала — отдыхала от палочки.
Так и шла жизнь, уже не очень-то сказочная.
И вот однажды фея не полетела.
Девушки, как обычно, звали, удивлялись, негодовали опозданию. Потом рыдали по-крокодильи, картинно запрокидывая головы, ругались, пинали мебель, крушили букеты и посуду. Фея всё слышала. Плакала по-настоящему, противилась инстинкту нести волшебство. Оставалась у себя.
Не вняла зову в командном тоне.
У Катеньки, первой воспитанницы, внезапно отменились и шейх, и эмираты. Посольство не выдало визу по известной лишь ему причине. Шейх взял с собой другую, с визой и знанием языка, и парочка счастливо укатила в закат. У Насти доходы от салона красоты не покрыли расходы. Клиенты не шли рекой, а дорогие препараты, мастера и реклама стоили денег. Оля тоже оказалась не у дел — обошла другая модель. Та не делала лицо, не качала грудь, была тощей и некрасивой, зато брендовая одежда на ней сидела прекрасно.
За месяц жизнь мечты разлетелась в прах. И недовольные девушки поехали к фее — скандалить.
Дверь оказалась не заперта. Фея лежала в кровати, ела сухарики «Три корочки», игнорируя крошки на простыне. Смотрела «Великолепный век». На нестареющем лице проступила вся скопившаяся печаль. Воспитанницы остановились на пороге спальни, не зная, что делать. Они желали назад свою прежнюю жизнь и одновременно боялись повторять оскорбления в лицо.
— Ей надо развеяться! — заявила первой Катя.
Настя радостно поддержала.
— В салон мой сходить можем, процедурки сделать! — объявила она, совмещая полезное с полезным. — Заодно посмотрите, тётя, как там здорово!
— А потом в клуб, — поддержала Оля. — Хандру как рукой снимет.
Фею приодели в лучшее из скромного гардероба. Стряхнув крошки, потащили в такси. Шмыгая носом, фея смотрела в окно на помпезные здания, небоскрёбы, дорогие авто. Потом подавала руки опытной маникюрши. Перламутровый лак на левую, перламутровый лак на правую. Узоры. Стразы. Дальше обёртывание, масочка, массаж. В приёмной отчётливо слышался скрип Настиных зубов. Не рассчитывала та на такую-то сумму благотворительствовать.
Обхоженную, но по-прежнему грустную фею повезли танцевать. Музыка захлестнула волной, так же, как и вода, мешая дышать. Раз коктейль. Два коктейль. Танцы. Мужчины, бросавшие воздушные поцелуи и взгляды. Девушки угрюмо смотрели на фею, сидевшую в уголке. Ни тени улыбки. Ни грамма драйва. Сдавшись первой, Оля уехала с каким-то фотографом. Катя, чуть позже, — с «банкиром». Настя осталась с феей и проблемами салона наедине.
— Я домой хочу. Можно? — спросила женщина едва слышно за грохотом музыки.
И, вздохнув, Настя снова заказала такси.
Попытки расшевелить покровительницу обошлись ей в немалую сумму. Сидя в пропахшем ароматизатором салоне, Настя думала, как теперь поднимать салон. Может, акции дать? Или подарить процедуры медийным личностям в обмен на рекламу в блогах. В любом случае девушка не собиралась отказываться от бизнеса, с магией или без.
В знакомой спальне Настя почему-то задержалась. Принесла покровительнице чай, тихо прошлась по комнате. На глаза попалась вышивка, и Настя остановилась. Провела пальцами по деревенскому забору, игрушечному мячу, обнимающейся семье.
— Выспись хорошенько, а с утра поедем, — медленно сказала она.
Фея даже не повернула головы.
— Куда? — спросила без интереса.
— К моим родителям.
Теперь женщина обернулась. Удивлённо взглянула на подопечную. Вздохнув, снова нырнула под одеяло.
Из планшета донёсся голос Хюррем. Поморщившись, Настя схватила сумочку и вышла из дома.
***На Феррари ехать в деревню Настя не рискнула. Взяв машину мужа, внедорожник Хёндай, покатила к дому феи. Потом был проспект, стоячая пробка, затем трасса с ветром меж открытых окон. Фея оживилась. Всю дорогу она смотрела вперёд, словно видела там некую цель.
Добрались за два часа. Родители жили недалеко. И всё же виделись нечасто. Настя свернула по гравию к знакомому домику. Остановилась. Выскочив из машины, упала в объятия разгорячённого ротвейлера.
— Хэй, Пират! — воскликнула, тиская пса за щёки.
Тот радостно лаял. Вышли родители, изумлённые нежданным визитом. Было много возгласов, охов, расспросов. Мама радостно приняла фею и повела в дом. Быстро накрыла на стол. Забывшаяся Настя хохотала с семьёй, наслаждаясь тишиной села, уютом родных стен и обществом близких, а не сдержанных наёмных мастеров.
— Спасибо Вам, что дочери нашей непутёвой помогли, — искренне поблагодарил отец. — Она всегда мечтала что-нибудь этакое вытворить, да усидчивости не хватало. Вашими силами.
— Спасибо! — подхватила мать.
Настя покосилась на фею и поперхнулась домашним компотом. Та улыбалась. Пират, лая, гонялся за ожившей игрушкой, а фея смотрела то на него, то на семью, рассыпавшуюся в искренних комплиментах. Её вилка двигалась сама собой, танцуя в воздухе вальс, а Настя смотрела и вспоминала, когда последний раз видела, чтобы покровительницы колдовала для себя.
В город возвращались молча, но тишина не тяготила. Фея мечтательно наблюдала за пейзажем. Наконец, прокашлявшись, Настя сказала:
— Извини… за мой эгоизм.
Женщина улыбнулась. Выпустила из палочки цветок, растаявший в воздухе.
— Я помогу тебе с салоном, — сказала она без обиды.
Настя неловко кивнула.
— Спасибо. Правда. спасибо!
Арысь-поле
Сегодня покажу разбор сказки, которая имеет хождение на землях восточных славян и некоторых соседей. Хотя, имеет родственные сказки и далеко за пределами.
Разбор автор делает по сказке, которая записана в сборнике Афанасьева под номером 266. Это единственный вариант сказки у него. В комментариях к авторскому разбору я добавлю иные упоминания.
Как теперь заведено, я добавлю собственные комментарии поверх авторских курсивом.
Русские волшебные сказки - очень древние произведения, созданные в эпоху общеславянского единства, когда соседи называли наших предков венедами (2 в. до н. э. - 4 в. н. э.). Сказки донесли образ развитого варварского общества, хорошо знакомого нам по ирландским и скандинавским сагам, поэмам Гомера и греческим мифам. Русская волшебная сказка открывает нам окно в мир далеких предков.
Сказки не появились сами собой - у каждой сказки был автор. Одни сказки исполнялись среди знати и народа для развлечения, а другие создавались для поучения. Сказки для поучения создавались в жреческой среде, потому что главным в них были не приключения героев, а добродетели героев. Обычно сюжет таких сказок строится вокруг различных злоключений главного героя, который преодолевает беды благодаря языческим добродетелям - послушанию богам и родовым законам. В финале герой побеждает своих врагов с помощью высших сил и получает награду в виде счастливой жизни. Если в сказках "Василиса Прекрасная" и "Морозко" главными героинями выступали добродетельные девицы, то в сказке "Арысь-поле" главная героиня - добродетельная мать. Не нужно удивляться, что добродетельными выступают в сказках женщины. Мужчинам родовое общество предъявляло другие требования, главным образом воинские.
Сказка "Арысь-поле" дошла до нас с большими потерями. Видимо, популярностью она не пользовалась, потому что популярные сказки обрастали деталями, подробностями, диалогами. От "Арысь-поле" сохранился только стержневой сюжет. Но в таком виде сказка интересна мотивами черной магии, оборотничества, подменной жены, которые сами по себе очень древние и восходят времена индоевропейской общности.
Комментарий.
Начало традиционное: отец, овдовев, снова женился. Новая жена оказалась колдуньей. Этот момент был утерян в сказке "Морозко", но сохранился в "Арысь-поле". То что колдунья была злая дает нам право предположить, что новая жена не была славянкой, потому что свой колдун никогда своему роду вредить не стал бы. А вот поверье, что другие земли населены злобными колдунами, существовало у всех древних народов. Новая жена могла быть или из германского, или из балтского племени, с которыми контактировали венеды.
Хотя в сказке отец назван стариком, но на самом деле это не так. Дети в те времена рано становились взрослыми в 13-14 лет, то есть отцу девушки было самое большее лет за тридцать. Женился он по двум причинам: нужен был наследник и он был молодым, полным сил мужчиной. Стариком он стал уже более поздние времена, когда появилась причина объяснить мотив покорности отца новой жене. Мы уже никогда не узнаем причину по которой мачеха потребовала выгнать девушку из дома - этот мотив был утерян. Отец при родовом строе имел полное право над жизнью и судьбой своих детей, поэтому в те времена решение главы семейства никто оспорить не мог. Римские легенды рассказывают, что отец мог даже убить своих сыновей за нарушение его воли.
Сам мотив колдовства в сказке показывает отношение языческого жречества венедов к колдунам и ведьмам. Оно было отрицательным. Общество венедов развивалось, имущественное и социальное расслоение ознаменовало начало образование классов. Разумеется из среды общинников выделились служители богов - жрецы. Они сами вышли из древних племенных колдунов, но став специалистами не только по заклинаниям и ворожбе, но и специалистами в проведении обрядов, жрецы увидели в колдунах и ведьмах конкурентов. В самом деле, если человек при беде или болезни шел храм с приношениями и жертвами не, а к колдуну, то это било престижу и доходам жрецов. Поэтому жрецы в своих сказках прославляли богобоязненных добродетельных героев и всячески чернили своих конкурентов - колдунов. Вспомним, для примера, греческий миф о колдунье Медее, которая убила своих детей из мести мужу. Кстати, тоже иностранка.
Комментарий от меня
Можно предположить, что изначально во всех сказках пор отношения мачехи и падчерицы фигурировали следующие лица: отец, его дочь, мачеха-колдунья из другого рода и её дочки. Подобный замес сразу настраивал слушателя на конфликт в истории. При этом поводов для конфликта могло быть много: отношения между родами (и их мифологическими покровителями) и заодно между обычаями, отношения между кровью (имеется в виду мачеха и дочки против падчерицы), наследственный вопрос (из-за отсутствия сыновей). Возможно, что были ещё какие-то поводы. Это подтверждается как тем, что в некоторых вариантах сказок мачеха упоминается как колдунья, или даже как Баба-Яга с дочерьми.
Вопрос жреческого сословия - один из самых интересных. На текущий момент представляется, что жреческое сословие отсутствовало у праславян. Обрядовые действия выполнялись военными князьями или главами общин (не столь важно, родовых или территориальных). Первые возможные свидетельства повторного (после праиндоевропейского) выделения жрецов из общества относятся уже к IX веку, а достоверные свидетельства - примерно к XI веку. Колдуны (и прочие волхвы) выделились из жреческого сословия еще во времена праиндоевропейцев, и далеко не везде относились к жрецам, а только в культурах с сохранившейся жреческой кастой.
Храмов у венедов не зафиксировано. Эта часть автора комментария автора относится к более поздним временам.
Комментарий.
Здесь мы потеряли целую сюжетную линию. Не ясно, кто был человек на котором женили Арысь, какие были отношения отца девушки с будущим зятем. Ясно что отец каким-то образом перехитрил свою жену. Из дальнейшего повествования мы узнаем, что за детьми приглядывала мамка, то есть служанка. В те времена это могла быть только рабыня. Рабов себе мог позволить иметь только зажиточный или знатный человек. Можно предположить, что Арысь стала женой местного вождя. Стало быть и отец Арыси был не простым общинником, а знатным человеком, который мог дать за дочь богатое приданное.
Комментарий от меня
В Московской области собрали вот такой вариант (краткое описание): "жил-был Строй, жена умерла, новая велит падчерице прясть лен, а еды не дает; корова жует лен, пряжа выходит изо рта; корова велит влезть в одно ухо, вылезти из другого – девушка стала красавицей и сыта; мачеха подсмотрела, требует корову зарезать; корова велит падчерице попросить требуху и ноги, зарыть; вырос сад с золотыми яблоками; барин посватался к хозяйке; мачеха хотела подсунуть свою дочь, но петух кричит, что девушка под корытом; барин забрал девушку и сад за ними поехал"
То есть муж взял дочку в жёны из-за приданого. Кстати, корова является частым гостем в сказках, где в одно ухо входят, из другого выходят. Есть упоминания в схожих сказках, что дочери мачехи не могли себе найти жениха, а вот падчерица нашла.
Примерно так выглядели вожди венедов. Кельтское влияние на культуру венедов было очень сильным, как сейчас европейское.
Комментарий.
Не только зависть мучила мачеху. Казалось бы она избавилась от ненавистной падчерицы - живи спокойно. Но если, принять во внимание другие русские сказки, то, можно предположить, что дочь мачехи никто не хотел брать в жены. Отсюда план хитрой мести. Так как мачеха была колдунья, то местью была магическая - обращение Арыси в животное.
Почему Арысь была превращена в рысь? Оборотни во множестве встречаются в русском фольклоре. Мужчины превращаются в волков или в медведей, что вероятно является воспоминанием о древних культовых воинских мужских союзах, возникших во времена индоевропейской общности. Женщины-ведьмы чаще превращаются в сорок, свиней, жаб, но в рысей никогда. Видимо, перед нами единичный случай, потому что так захотел автор сказки. Рысь была выбрана по нескольким причинам: рысь - красивое животное и рысь никогда не нападает на человека, то есть мотив, что рысь могла кормить ребенка у слушателей сомнению не подвергался. Были ли какие-то мифологические мотивы для выбора рыси в качестве животного-оборотня я ничего не могу сказать - данных для этого нет.
С 90-х годов с легкой руки писателей-фантастов Ю. Медведева и Е. Грушко Арысь-поле из сказочного персонажа превратилась персонажа славянской мифологии, некоего существа - полурыси-получеловека. С тех пор это ошибочное мнение кочует по различным справочникам и подхвачено неоязычниками (что само по себе говорит о неоязычестве, как о новоделе, не имеющего никакого отношения к настоящему древнему язычеству). На самом деле русский фольклор знает Арысь-поле только по одной сказке.
Наряду с оборотничеством древний автор ввел сказку сюжет с подменной женой. Это, скорее всего, так же древнейший индоевропейский сюжет. Так, в индийской мифологии известен миф о Вивасвате и его жене Саранью, которая после рождения детей создала свое магическое подобие (или преобразила служанку) и, превратившись в кобылицы умчалась на вольные хлеба. Но славянский автор по своему переработал древний сюжет: если у индийцев мать бросила своих детей, то у славян наоборот продолжила кормить и заботиться.
Так же можно предположить еще одной потерю сюжетной линии: в сказке фигурирует платье, благодаря которому никто не заметил подмены. Оно скорее всего было волшебное. Не понятно так же, как Арысь превратилась в животное. По русским поверьям оборотнем можно было стать двумя способами: первый - по личному желанию, перепрыгнув через магический предмет (отсюда и название - оборотень), то есть человек как бы выворачивался звериной шкурой наружу; второй - через проклятие, одним из способов было накидывание шкуры на жертву, от такой шкуры жертва самостоятельно избавиться не могла. Видимо, шкуру рыси на Арысь накинули обманом. Но этот сюжетный ход был утерян.
Комментарий от меняВ некоторых вариантах схожих сказок превращение в животное происходит, когда мачеха ведёт падчерицу в баню помыться (например, Ведерникова, Самоделова 1998, № 48: 106-107). Баня - частое место у славян и финских народов для совершения обрядов, заговоров, ворожбы и прочих магических ритуалов.
Про шкуру сюжет сохранился у соседей. В сказке латышей "мачеха набрасывает на нее шкуру рыси", тем самым и превращая в рысь (Арийс 1971: 216-218). У эстонцев "ведьма набрасывает на нее волчью шкуру, превращая в волчицу" (Põder, Tanner 2000, 155-160) или "бросает в глаза волчью шерсть" (Mälk et al. 1967, № 62). Странно, что у эстонцев фигурирует не шкура мамонта.
Подменная жена не заботилась о ребенке Арыси. По идее ребенок должен был умереть. Но тут в сказку вводится новое лицо - верная рабыня, послушная и преданная хозяйке. Варварское общество наших предков было рабовладельческим. Оно делилось на знать, свободных общинников и рабов. От раба родовое общество требовало послушания и преданности хозяину. Потому в сказку попала преданная мамка - рабыня в первоначальном варианте. За предательство хозяина раба казнили. Так Одиссей, вернувшись домой и разделавшись с женихами Пенелопы, потом казнил всех рабов, которые помогали женихам. Вот и сказке про добродетельных языческих героев попала добродетельная рабыня, верная хозяйке, которая помогает спасти ребенка Арыси.
Согласно, русским поверьям человек, обращенный в оборотня, не мог самостоятельно вернуться в человеческий облик. Шкуру нужно было или сжечь, или разрезать на оборотне ножом, или накинуть какой-нибудь магический предмет. Арысь могла только на короткое время сбросить шкуру под колоду. Пень или колода были одними из волшебных предметов, через которые оборотень перепрыгивал, чтобы изменить облик. Арысь этого не знала, поэтому не могла вернуть облик навсегда.
Золотые украшения пшеворской культуры. Такие могла носить Арысь-поле.
Почему мамка сразу не рассказала мужу Арыси о подмене? Да потому что никто рабыне не поверил бы, еще бы наказали, если бы не убили. Поэтому мамка держала все в тайне. И только ее подозрительное поведение заставило мужа Арыси проследить за рабыней. Увидев жену, он сделал то, что должен сделать - сжег шкуру оборотня, освободив жену от проклятия. Мотив тайного уничтожения шкуры оборотня так же встречается в сказках, например в "Царевне-лягушке". Видимо, это было одним из условий снятия заклятия.
Это в поздней сказке всё было просто. На самом деле в начальном варианте люди не просто собрались, а их созвал вождь, муж Арыси, на народное собрание. Сам он, конечно, мог убить преступников, как это сделал Одиссей, но тогда бы получил на свою голову массу проблем в виде родственников убитых и кровников, жаждущих убить его. Так, вождь готов Германарих казнил свою жену Сунильду из племени росомонов, за что на него напали кровники - братья Сунильды, которые нанесли Германариху тяжелые ранения. Кровная месть в те времена не была шуткой. Поэтому муж Арыси созвал народное собрание, чтобы судить преступников. Против решения коллектива мало какой род решил бы выступить, потому что это уже война. Таким образом муж Арыси отвел от себя и своей семьи угрозу кровной мести и выполнил родовой закон, передав правосудие общине.
Колдунью и ее дочь народное собрание приговорило к смерти через сожжение. Это была древняя казнь ведьм и колдунов. Ее не христиане придумали. Так казнили колдунов еще в языческие времена. По русским поверьям, убить колдуна мало. Мертвый колдун мог потом выходить из могилы и вредить людям. Поэтому требовалось его сжечь, чтобы ни клочка плоти не осталось. Но убивали только колдунов, применивших черную магию, а мачеха и ее дочь именно такую магию применили, за что и поплатились.
Комментарий от меня
Другой вариант казни колдуна, чтобы он после смерти не доставлял хлопот, бытовавший у славян - расчленить труп (лучше всё по разным местам разнести), принеся его в жертву, а на тело положить замок.
В белорусской сказке мачеху с ее дочерью привязали к лошадям (Потанин 1891, 154-155)
Финал сказки так же не сохранился. Понятно, что Арысь за свои добродетели жила долго и счастливо и родила много детей. Верная рабыня также получила награду. В этой сказке нет божественной помощи, но она героям и не требовалась. Сказка прославляет языческие добродетели верной жены и заботливой матери, то есть семейные ценности, а сюда даже боги не вмешивались.
Автор - KAMAS
Предыдущие разборы сказок:
Предыдущие статьи по мифологии и сказкам:
Карта распространения мотива "Героиня превращена в лесное животное" по Берёзкину.
Красный цвет - в культуре присутствует этот сюжет, жёлтый - отсутствует.
В следующий раз в серии "Сказка - взгляд в языческое прошлое русского народа" будет рассмотрена сказка, где жену превращают в уточку.
Уголек
Давным-давно, в славном маленьком городке жил купец. Семья у него была небольшая, зато дружная: жена Любава, дочь Дарьюшка да сын Олежка. Жена его писаной красавицей была, шить-вышивать мастерица. Всему дочь научила. Росла Дарьюшка доброй и послушной, отрадой для отца и матери, а Олежку забрал городской знахарь в обучение. И всего у них было вдоволь, и беда обходила их дом стороной.
Да только Любава с тяжкой болезнью слегла. Бросил купец дела все, подле кровати её денно и нощно сидел да отварами целебными лечил. Всех знахарей, всех колдунов — и добрых, и худых — в дом зазывал, да всё без толку. Закрыла очи светлые Любава, да так потом и не открыла.
Горем убивался отец, дети плакали украдкой, да делать нечего. Погоревал-погоревал купец, а потом спохватился, что денег нет совсем. Решил Дарьюшку свою за сына богатого купца отдать.
Приехали сваты, сам жених да родители его, встретил дорогих гостей купец, а Дарьюшка уж стол накрыла, стоит в лучше платье своём, суконном, парчой рукава обшиты. Олежка тоже пришёл, на жениха сестры поглядеть, а тот всё знай себя нахваливает. Ни одного слова доброго за вечер не сказал, только и знает, что бахвалиться.
Не по нраву кроткой Дарьюшке жених пришёлся, да разве уж против отца пойдёшь? Ни слова не сказала девушка, только едва ночь настала, залилась слезами горькими. Тут Олежка вошёл и тихо молвит:
— Эх, Дарьюшка, вижу, не люб тебе жених. Супротив отца идти — тяжкий груз на плечи брать, но лучше уж так, чем жить с немилым. Пока ночь на дворе, уходи из дому, чтобы никто не приметил. Да вот ещё что.
Олежка достал из-за пазухи уголёк и положил сестре на ладонь. Горячий, но не обжигает, словно недавно из печи достали.
— Уголёк этот — волшебный, мне его кудесник славный подарил, Добромир, когда в лавку к учителю заходил давненько. Коли с добрыми помыслами человек к тебе обращается — уголёк горячим становится, а коли худо задумал супротив тебя — холодеет как лёд. Возьми, пусть убережёт тебя от дурных людей в пути.
Взяла Дарьюшка подарок чудесный, брата обняла на прощанье, и, как была в платье парчовом, убежала, только платок пуховый взяла.
Ночь ли, день идёт, совсем умаялась, еле до деревеньки добралась. В один дом постучалась, в другой — да всё без толку, не хотят чужую привечать, холодеет уголёк за пазухой. Бредёт Дарьюшка дальше по дороге, плачет тихонько, да не заметила, как старушку с ног сбила. Упали корзинки, рассыпались по дороге грибы-ягоды. Дарьюшка прощения попросила и давай собирать обратно, а старуха всё знай, клянёт девушку, на чём свет стоит.
— Не серчай, бабушка, — улыбнулась девушка. — Давай я твои корзинки донесу.
Согласилась старушка, а сама знай идёт следом, ворчит, рот не закрывая.
— Что, не видишь, младуха? Замёрзла я. Зуб на зуб не попадает!
Отдала Дарьюшка платок свой пуховой. Дошли до деревни, старуха корзины отобрала и сразу прочь. Окликнула её Дарьюшка, спросила, в каком лесу столько ягод водится. Девушка за весь день и маковой росинки не отведала. Махнула старуха рукой на дорогу, да и говорит:
— Прямо пойдёшь, там два лесочка по обе стороны. Ты иди туда, где солнце встаёт, тот лес добрый. А в другой и ступать не вздумай — проклят тот лес.
Побрела старуха по своим делам, а девушка отправилась по дороге к лесу. Да только ветер холодный налетел как раз, и не заметила Дарьюшка, как уголёк ледяным стал совсем.
Вошла девушка в лес, а там светло, тепло, запахи цветов и смолы повсюду. Благодать. Глянь — за деревьями поляна ясная виднеется. Подошла Дарьюшка ближе: ягод целая россыпь. Знай только собирай да в рот отправляй. Поблагодарила Дарьюшка старушку за доброту, лесу поклонилась и принялась за еду. Вдруг слышит: то ли птица стонет, то ли человек о помощи молит. Пошла Дарьюшка на звук, глянь: в траве под веткой еловой снегирь красногрудый сидит, человечьим голосом стонет. Удивилась девушка: где ж это видано, чтоб снегири летом водились? Но всё ж подошла.
— Помоги мне, девица, выбраться, — пропела птица. — Ветка тяжёлая, сил нет.
Помогла Дарьюшка снегирю, усадила на плечо. Девушка вновь за ягоды принялась: одну себе, другую — птичке спасённой. Разговорились они, и спрашивает птица, назвавшаяся Зорюшкой:
— И какая беда тебя заставила в лес этот проклятый войти?
Удивилась Дарьюшка, рассказала всё, как было.
— Обманула тебя старуха, — печально сказала Зорюшка. — Лес этот заколдовало чудище лесное, Ырх зовётся.
— Ырх? — переспросила девушка, уж больно слово чужое, нерусское.
— Ну, само-то оно себя никак не величает, да только когда совсем злым становится, на всю округу орёт: «Ыыыырх!». Так и зовём мы его. Те, кто волей-неволей в этот лес попал.
— Отчего ж лес проклятый? Куда ни глянь — взор радуется.
— Так-то оно так, да только никогда ты больше отсюда не выберешься.
Опечалилась Дарьюшка, да подумала, что всё равно идти ей некуда, а лес всё же добрым, светлым кажется. Зорюшка поведала, что в лесу теремок есть небольшой, старый, и взялась проводить девушку. Долго ли коротко ли, вышли к поляне, на которой теремок стоял. Рядом яблонька дикая, малины кустистые заросли, да колодец. Заглянула Дарьюшка на дно: воды чистой полно. Наполнила ведёрко, черпачком немного загребла, напилась вдоволь. Поблагодарила Зорюшку за то, что место для ночлега помогла найти, вошла в терем. А птичка на ветке яблони устроилась почивать.
Внутри было просторно и пыльно, и хоть смеркалось, девушка убралась, истопила печь кое-как старыми трухлявыми поленьями, да спать улеглась.
Ночью вылез из пещеры своей глубокой Ырх: росту четыре аршина, брови мхом заросли, лицо словно из камня чёрного высечено, весь в лохмотьях грязных да сором заросший. Ходит по лесу, рыскает: проверяет, все ли его узники на месте. Все прячутся, дрожат. Авось не осерчает чудище, ещё день тёплый да ясный подарит.
Увидел Ырх: дымок небольшой вьётся. Сразу догадался, что кто-то в теремок наведался. Прокрался туда неслышно, заглянул в оконце, увидел девушку спящую, да осерчал не на шутку. Но решил сгоряча не рубить, вернулся в пещеру свою, дождался утра, да позвал к себе Лису.
— Поди, Лиса, к терему, да приведи того, кто в нём живёт.
— Помилуй, лесной хозяин, сроду там никого не бывало.
Поджала Лиса хвост и побежала приказ Ырха выполнять. К теремку шасть — а там девушка хлопочет, двор метёт, а птичка Зорюшка помогает, хвостиком паутину со ставней сметает.
— Девица-красавица, — ластится Лиса. — Что же ты, в чужой дом вошла, а у хозяина разрешения не испросила?
Попросила прощения Дарьюшка, в ноги Лисе поклонилась и про хозяина спросила: кто он, да где сам? А рыжая ей и отвечает:
— Недалече. По тропинке, потом через ручей по мосточку, да так и дойдём.
А Зорюшка смекнула, что Лиса Дарьюшку к самому Ырху собралась вести, села девушке на плечо, защебетала тихо, предупредила. Испугалась Дарьюшка, да делать нечего.
— Так и быть, веди меня. Лисонька, только негоже в таком виде к хозяину идти, дай причешусь да косы переплету.
Причесалась Дарьюшка, да и Лису вычесала частым гребнем. Шёрстка лоснится, на солнце огнём переливается да золотом. Повязала ленту алую себе в косы и про Лису не забыла.
Идёт Лиса довольная, хвостом помахивает: самая красивая в лесу, не иначе! А как на мосточек взошли, увидала себя в отражении и налюбоваться не может. Стыдно стало Лисе за обман свой, да не осмелилась бы Ырха ослушаться.
— Эх, девица, не к простому человеку веду тебя, а к чудищу страшному. Во всём лесу он хозяйничает, никто не смеет против него и слова дурного сказать. Говорят, он колдун сильный, что хочешь — всё исполнит. Многие люди, что в плен лесной попали, к нему приходили. Каждому он говорил: исполню всё, что пожелаешь. И тебе скажет, да только ты знай: для себя ничего не проси.
Поблагодарила Дарьюшка Лису, и пошли они дальше к пещере. Услышал Ырх их приближение, камень огромный со входа отодвинул, внутрь пригласил. Девушка вошла, а Лиса незаметно убежала обратно в лес. Пещера пустая: ни тебе травинки, ни хворостинки. И чудище странно поглядывает. Только уголёк за пазухой чуть теплее стал.
— Назовись и скажи, зачем ты в терем вошла?
— Меня Дарьей зовут, а в терем вошла, потому что очень устала. Не серчай на меня, позволь в тереме жить остаться.
— Что ж, оставайся. Всё равно из леса ты больше не выйдешь. Пожитков у тебя никаких, может, чего надобно тебе, Дарья? Что скажешь — всё исполню!
Вспомнила девушка наказ Лисы, да ответила:
— Ничего не надо мне, только разве что иглу тонкую и ниток моток. Хочу Зорюшку да Лисоньку отблагодарить за доброту, бусы смастерить.
Ырх топнул, с плеч его широких посыпалась земля. Глянула Дарьюшка: нити шелковые лежат да игла. Подняла подарки, в ноги чудищу поклонилась.
— Благодарствую, хозяин леса. Скажи, как величать тебя?
Уголёк за пазухой похолодел.
— Никак не звать меня! Нет у меня имени! Вон отсюда!
Выбежала девушка из пещеры, а вслед ей рёв доносится: «Ыыыыыырх». Грянул гром средь ясного неба, тучи накликал. Дождь ливанул что есть мочи.
Добралась Дарьюшка до терема, села у окна. Сняла платье суконное, в одной рубахе белёной сидит. Парчу с рукавов сдирает, да думает: а ведь когда она с Зорюшкой да Лисой говорила, уголёк волшебства своего не показывал. Как там Олежка говорил: коли человек с добрыми помыслами. Выходит, не чудище это вовсе, а человек заколдованный? Дошила Дарьюшка платье, за бусы принялась. С пояса жемчуга оторвала, смастерила каждой помощнице своей по подарку.
Целый день дождь лил, а наутро, едва солнце из-за туч показалось, вышла Дарьюшка во двор, кликает Зорюшку. А та кручинится, о доме родном вспоминает. Подумала девушка, да и решила обратно к чудищу сходить, желание попросить.
— Чего тебе надобно, Дарья?
Девушка прислушалась: молчит уголёк.
— Весточку хочу домой отправить, что жива-здорова, в покое и заботе живу.
Потеплел уголёк на миг, а потом снова утих.
— А ты дозволь птичке весточку донести.
Подумал хозяин леса, да и разрешил. Дарьюшка, как домой вернулась, всё Зорюшке рассказала. Уж как та обрадовалась, не описать! Долго они прощались, а потом улетела Зорюшка прочь из леса.
На следующее утро едва вышла Дарьюшка из терема — Лисонька у порога кружится, в ноги ластится.
— Говорят, ты, Дарьюшка, Зорюшку вызволила из плена? А меня, подружку свою, что же?
В третий раз собралась девушка к Ырху. Идёт по дороге, смотрит: а в лесу зверей да птиц много, все её взглядом провожают. Сколько же раз ходить придётся к чудищу лесному, пока всех не вызволит? Заходит в пещеру, в ноги кланяется Ырху и молвит:
— Не серчай, лесной хозяин. С просьбой я к тебе пришла.
А уголёк молчит.
— Говори, Дарья, чего желаешь?
— Желаю, чтоб лес ты от проклятия избавил и всех освободил. А я в тереме останусь, тебе буду сказки рассказывать и песни петь, чтобы не заскучал один.
Жарко-жарко стало от уголька. А потом опять холодно.
— Да ты обмануть меня вздумала? — заревело чудовище.
— Что ты, хозяин леса!
Достала Дарьюшка уголёк из-за пазухи, на ладони раскрытой протянула.
— Глянь, это — уголёк волшебный. Коли человек тебе добро задумал, то.
— Убери! — громче прежнего взревело чудище.
— Возьми, сам поймёшь, что не зла я тебе желаю.
Уголёк стал горячим-горячим, в тот же миг вспыхнул пламенем ярким и исчез. Испугалась Дарьюшка, да потом поняла, что огонь ей вреда не причинит. Объяло пламя чудище, скрыло за красной стеной, а когда исчезло пламя, стоял перед Дарьюшкой добрый молодец.
— Спасибо тебе, Дарья, за доброту твою, заклятие развеявшую. То ведь не уголёк был — частичка сердца моего. Людям его отдал, чтоб добро множили, да зло пресекали. Только без этого уголёчка-кусочка стали мысли мои чернеть, и превратился я в чудище лесное, озлобленное да одинокое. Скажи, добрая девушка, будешь невестой мне?
Согласилась Дарья, и с тех пор больше никто о чудище лесном не слышал. Лес так и остался волшебным, но только всякий человек с добрым сердцем мог найти в нём приют и покой, а у кого сердце злое было, и пяти минут под сенью деревьев пробыть не мог — тут же прочь бежал.
И жили Добромир с Дарьей долго и счастливо.
Панно "Дом в лесу"
"Дом в лесу". Сначала сделала панно, а потом нашла дом. Настоящий.
Камень, дерево, масляные краски.
Волшебное средство
Густой запах разогретой сосновой смолы и хвои заполнил вселенную. Где-то неподалеку тонко, пронзительно, на одной ноте цвиренькала птаха. Но разбудил его именно запах. Артур потянул носом и распахнул глаза.
Прямо над лицом висела стекающая по коре янтарная капля, красиво поймавшая солнечный луч, а далеко-далеко вверху качались колючие ветви. Там в вышине остатки рассветного тумана запутались в ажуре иголок и стрелы света, пробившиеся сквозь него, создавали призрачный веер. Сухие иголки кололи шею и затылок. По щеке пробежал муравей. Артур, не задумываясь, цапнул его тремя пальцами и закинул в рот. Дурацкая привычка, возникшая еще в детстве. Вместе с муравьем на язык попало несколько крупинок песка.
Артур противно скрипнул зубами и лишь тогда в голове болезненно взорвалась память.
К болотцу он пришел часов в пять утра. Увидел сквозь мельтешащие в окне такси сосны лунное отражение, множащееся в далекой воде, внезапно понял: вот оно – решение – и попросил остановить, выскребая из кармана последние деньги. Водителю было все равно.
Роды дня были мучительными. Пока Артур перебирался через поваленные деревья и ломал хрустящие стебли травы, бредя по направлению к воде, слева по горизонту разлился мутный розово-серый кисель. Неожиданно ступив одной ногой в чавкнувшую влагу, Артур на миг опомнился и встал на бережку, глядя в черноту водного блюдца, словно в глаз чудовища. Вместе с утренним холодком через ступни в тело вполз страх, что в последний момент ему не хватит духу и он вынырнет на рефлексах, все-таки первый взрослый по плаванию. Артур покрутил головой по сторонам и отправился искать камень.
Полузакопанный валун он нашел в камышах, в сотне метров в сторону дубового бора. Сначала пытался раскачать, затем подкапывал под него руками, но густая жижа лишь сочно чмакала и не желала отдавать то, к чему за сотню лет привыкла. Наконец, изгваздавшись чуть не до волос и тяжело дыша, Артур вспомнил про Архимеда, отыскал на берегу узловатый «рычаг» и кое-как вывернул каменюку. Затем выкатил ее на берег и, тяжело дыша, опустился под сосной передохнуть. И уснул.
Мобильный показывал 11:03 и восемнадцать непринятых звонков.
- Идите в жопу, - как-то на удивление радостно, вслух произнес Артур. Затем поднялся, покряхтывая, автоматически наклонился отряхнуть колени, но увидел общее состояние штанин и хмыкнул. Как-будто уже не все равно…
Накатив валун на подарок Марты, брючный ремень фирмы Zilli, Артур придавил кругляш коленом и что есть силы затянул. Длины еле-еле хватило на последнюю дырочку, использовать которую в жизни у него шансов не было. Конституцией он пошел в отца, сухой, жилистый, стройный.
Марта бросила его месяц назад, в миллионный раз обозвав больным ублюдком. Отец отвернулся вчера. Протянул пачку купюр, буркнул: «Больше ко мне не приходи!» и ладонью выдавил его за порог, хорошенько толкнув в грудь напоследок. Артур показал висящей над крыльцом камере фак и пошел отдавать заём.
Но не дошел, поняв внезапно, что сегодня пятница. По пятницам ему всегда везло. Если поставить всю сумму, то он разом покроет долг Максу и еще останется немного на Олега Дмитриевича. Или все-таки лучше сначала вернуть полковнику? Тот шутить не любит. Ребята с бритыми затылками, месяц назад сломавшие Артуру нос, хоть и приехали по гражданке, но явно были из его конторы.
Как раз увидев симметричные синяки под глазами, Марта обо всем догадалась и ушла собирать вещи.
Привычным движением развязав галстук, Артур продел его узкий конец в пряжку, завязал узел и смастерил самозатягивающуюся петлю. Затем пропихнул внутрь кисть, медленно закатил каменюку к себе на колени, поднял к груди и рывком встал. И только теперь заметил, что все это время продолжал повторять: «Идите в жопу, идите в жопу, идите в жопу».
Конечно, не сильно эстетично было тонуть вниз головой, во всех фильмах груз всегда привязывали к ноге, но не будучи уверенным в глубине, Артур решил не рисковать и оказаться к дну поближе ушами. Забавная картинка ждет черных копателей через сотню лет, когда его обнаружат в торфяниках.
Артур снова хмыкнул и сделал шаг к воде.
- Я, конечно, извиняюсь, - раздавшийся из-за спины голос был хриплым и звучал, словно лопнувший котелок.
Артур замер, не оборачиваясь, и закрыл глаза. Кто бы это ни был, он - не во время. Валун был тяжелым.
- Вы ведь топиться собрались?!
Артур выдохнул и обернулся. На старом костровище сидел… кто это? Какой-то невнятный чешуйчатый, складчатый, пупырчатый… хрен. Размером с собаку. В кепке.
- Мы?! – существо посмотрело по сторонам, словно пытаясь заглянуть за спину - Шишок…
- Шишок, - зачем-то повторил Артур. Затем развернулся и сделал еще один шаг к воде. Все это он уже проходил. Под новый год.
Костян, который собственно и принес, после употребления принялся радостно хохотать и извиваться, словно его щекочут, а к Арутру явился зеленый лупоглаз изо рта которого лезли черви. Когда отпустило, поклялся, что больше никогда…
- Подождите, у меня к вам просьба… Кстати, я бы советовал вам принять чутка левее, а то в этом месте по весне замотанную в простыню девицу сбросили, не факт, что она уже… ээээ… растворилась.
Фу. Мертвецов Артур не то чтобы боялся, но брезговал. Он вообще был крайне брезгливым.
- Откуда вы знаете?!
- Дык. Я за сто двадцать семь лет тут всякого… Да бросьте вы этот булыжник…
Артур аккуратно опустил валун в болотце и уселся сверху. Туфли противно хлюпали, ноги стояли по щиколотку в воде. Подняв взгляд, Артур обнаружил, что шишок приобрел более человеческую форму: голова уже отчетливо качалась на шее, выше плеч появились очертания пиджачного воротника, руки оказались сложены на объемном животе.
- Я не против свободы воли, что вы! На этом все держится! Хотите топиться, ваше право! Но вам ведь уже все равно… А мне может быть польза…
Артур моргнул и у шишка на пиджаке появились карманы.
- Что вам нужно?! – Артур снял левую туфлю, стянул с ноги мокрый носок, зачем-то выжал его, запихнул в обувь и бросил на берег. Пошевелил пальцами в воде и поднял голову.
У шишка образовались ноги. Вот только голые и качественно волосатые. Пиджак прикрывал далеко не все и Артур быстренько отвернулся. Не, ну глюк же?!
- В начале века, - продолжил шишок, и Артур почему-то решил, что речь идет не про нынешнее столетие, - один комиссар из знающих прямо на этом берегу меня ограбил. Не страшно, многого у меня никогда и не было… Но среди прочего было эм-м-м одно зеркальце…, Оно собирало меня, помогало мне сформироваться. Этот дурачок сдуру в него заглянул, неожиданно познакомился со своим внутренним обликом, и забросил такую полезную вещицу аж во-о-он туда… Видите столбики? Там когда-то ходил паром, вы знали?!
- Теперь шишок был полностью детализированный, объемный, живой. Артур видел, как вытерлись нитки на нагрудном кармане, видимо от частого пользования, слышал смесь запахов дыма, пота и леса. Так иногда пах его отец, когда возвращался с затяжной охоты.
- - А я боюсь воды. Леший тоже глубоко не заходит, а водяной со мной не разговаривает уже много лет, с тех пор, как я… Вы бы пока каменюку от руки отвязали, с ней будет крайне неудобно… Кстати, если вы смогли ее поднять на суше, то и в воде сумели бы, вы что физику в школе не учили? Помочь или вы сами?!
Охранник сказал почти так же.
Проиграв последнее, Артур впал в какую-то прострацию. Кто-то что-то говорил, негромко играла музычка, блондинка рядом противно ржала, а он словно приклеился к креслу, не мог поднять руку, голову, даже ресницы. Так и сидел, пока крупье не подал кому-то знак.
- Ты сам?! – спросил наклонившийся со спины секьюрити. Артур мотнул головой и тогда его приподняли подмышки, поволокли к выходу, и там выкинули как мешок. А он и дальше продолжил сидеть на асфальте пыльной, поломанной куклой. Тогда один из плечистых ребят подозвал такси, пошарил у Артура в карманах, заглянул в портмоне, вынул оттуда визитку и назвал водителю адрес.
- Идите в жопу, - неожиданно к Артуру вернулся прерванный цикл, он встал и попытался подсунуть руки под валун. Однако, похоже, тот плотно засосало.
- Ну подождите! Ну что же вы!? Я же еще не все сказал. В конце двадцатых на ту сторону пытался перебраться потомственный купец Никита Алексеевич Дугин со всем своим добром. А догонявшие его бойцы РККА не шибко заморачиваясь, бросили на паром РГ-14. Знаете? Это такая ручная граната Рдултовского образца 1914 года. Во-о-от. И теперь все это вместе с купцом лежит на дне. Только стулья уплыли. Во-о-он там. Чуть подальше. А среди барахла был кованый сундучок. Что точно внутри, я сказать не могу, но золото я чую даже отсюда. Давайте, вы зеркальце мне, а сундучок – себе?!
Золото. Сундучок. Это могло решить проблему.
Артур так долго вглядывался в шишка, что тот даже замолк, затем решился и принялся снимать одежду.
- Вот и славненько! Вон туда, между столбиками. Видите, там еще ветка торчит?
- Что?! А! Вот такого!
Шишок показал арбуз средней величины и Артур наконец-то стянул вторую туфлю и брюки.
…Глубина ила была какой-то невероятной и через пару минут распахнутые под водой глаза стали бесполезными, все заволокло зеленой взвесью. Пришлось действовать наощупь.
При каждом Артуровом всплытии шишок немедленно начинал нести какую-то ахинею и от потока слов ныряльщик был готов погрузиться на любые глубины.
Через двадцать минут он нащупал зеркальце и, выбравшись, вручил его своему болтливому визави, в полной уверенности, что теперь тот свалит, признав, что никакого сундучка никогда не было. Однако, шишок, некоторое время попялившись в отражение, приобрел рыжий цвет волос, цепочку с часами и серьгу в ухе, затем отложил вожделенный предмет в сторону и снова взялся раздавать указания. Штаны на нем по-прежнему отсутствовали.
Через полчаса Артур обнаружил медный таз. Потом самовар. А потом - череп без нижней челюсти. Это было так мерзко, что он уже вознамерился прекратить издевательство над собой, но во время очередного заныра наткнулся плечом на что-то твердое. Это был он. Сундук. Шириной в две ладони и длиной в четыре.
Побоявшись, что доски прогнили и кольцо вылетит из крышки, Артур хотел было выбраться на берег, отдышаться, а затем использовать пиджак в качестве подводных носилок. Но лишь подняв голову над поверхностью, услышал радостные вопли шишка.
- Я чувствую! Вы его растревожили! Доставайте же скорее!
Ну на фиг. И Артур снова ушел в глубину…
- Это лиственница, - пока Артур счищал тину, шишок простукивал деревянные бока, - чувствую внутри сапфир, немного жемчуга, золота примерно фунт в ажуре и еще в монетах. Малахит. Эм-м-м, серебро. В общем, это хорошая находка.
Врал, наверное. Артур заозирался вокруг.
- Э-э-э-э, зачем?! Я честная нечисть. Это все ваше. Свое я уже получил.
Нисколько не смущаясь, Артур снял свои синие боксерки, отжал из них воду и хотел было развесить белье на суку, чтобы просушить, но поскольку шишок все это время не прекращал своей болтовни, понял, что больше не выдержит, плюнул, натянул одежду и сунул трусы в карман. Солнце двигалось к закату.
- Почему я вообще тебя увидел?! – перешел на ты. Какие уже политесы, когда они видели причиндалы друг друга.
- Дык. Намерение к смерти. Оно проявляет реальности.
- Понятно… , - связав рукава пиджака в узел, Артур еще раз прикинул вес сундучка. До трассы дотащит, - Ну, бывай!
- Что?! – Артур разогнулся.
- Все это у вас не удержится надолго, если вы не прекратите играть…
- Хотите подарок?! – шишок полез во внутренний карман и вынул оттуда круглую металлическую коробочку. В детстве из похожей Артур ел монпансье.
Яд. Сейчас отравит, а богатство себе…
- Это безопасно! Смотрите, - шишок с трудом приоткрыл крышку - по внешнему виду, там действительно были конфетки - и сунул одну себе меж зубов, - это поможет вам не быть азартным. Ну что же вы?! Пару часов назад вы собирались умереть! А я - от чистого сердца!
Артур забросил конфетку в рот и зажмурился. Ничего. Сладость и сладость. Хрустит.
… Первым, кому он позвонил, сидя в пойманной попутке, был Костян.
- Спорим на сто баксов, что ты мне не поверишь?!
Еще не успев договорить фразу, Артур почувствовал крайне гадкую физиологическую неприятность. Его сфинктер перестал держать внутреннее содержимое кишок. Все-таки яд?! Или что за странное расстройство?!
- Перезвоню! – Артур что есть силы сжал ягодицы и отрубил телефон. Через пол минуты отпустило. Словно ничего и не было.
Азартные игры. Диарея. Шишок. Понимание пришло не сразу.
- Ах ты ж, мерзкая нечисть, - застонал Артур и водитель тойоты нервно оглянулся…
Дочь Велеса. История третья. Кадук (часть вторая)
Несмотря на робкие отнекивания Ялики, старушка провела ворожею из сумрачных сеней в ярко освещенную горницу, где за столом уже сидела пара светловолосых детишек лет одиннадцати-двенадцати от роду. Мальчик и девочка до того походили друг на друга, что ворожея тут же догадалась – близнецы. Беззаботно болтая ногами под столом и тихо переговариваясь о чем-то своем, ребятишки уплетали свежеиспеченные пироги, запивая их молоком из больших глиняных кружек, и, казалось, даже не замечая гостью.
– Это Огнеяры дети, – пояснила травница. – Те самые, которых Могута спас. Святозар и Лада. Ты садись, пресветлая, не менжуйся.
Услышав свои имена, дети разом пристально, не по возрасту настороженно, посмотрели на аккуратно присаживающуюся за стол Ялику, пред которой тут же появилась заботливо поставленная старушкой кружка до краев заполненная молоком.
– Бабушка Ведана говорила, что ты придешь, – серьезно заключил Святозар уже начавшим ломаться, но все еще остающимся по-детски высоким, голосом, внимательно разглядывая ворожею.
– Ты знаешь, что с мамой? – печально спросила Лада. Сорвавшиеся с ее губ слова походили на нежный перезвон весенней капели. – Черный зверь маму забрал?
– Допили молочко-то? – строго прервала близнецов Ведана, ласково погладив по голове девочку. – Будет вам, гостью расспросами пытать, да силу нечистую к ночи поминать. Лучше идите-ка, ребятишки, спать. Будет день светлый, будут и вопросы с ответами.
– Ну, бабушка, рано же еще… – в два голоса заканючили дети.
– Что вам велено было? – строго отозвалась Ведана. – Ступайте, я вам в горнице уже давно постелила.
Когда разочарованно бормочущие себе под нос ребятишки ушли, нахмурившаяся старушка, тяжело опустилась на лавку напротив задумавшейся Ялики.
– Ох, соколики несчастные, – сокрушенно вздохнула Ведана. – Сиротками сделались. И что с ними теперь будет?
Мрачная Ворожея оторвала взгляд от стоящей перед ней кружки и внимательно посмотрела на старую травницу.
– У меня дом хоть и большой, все поместятся, – горестно продолжила между тем Ведана, словно и, не заметив тяжелого взгляда Ялики – Да, вот только, совсем старая я сделалась, с двумя дитятками то, поди, и не управлюсь. Ну да ничего, сладим как-нибудь.
– Ведана, я же ведать-то не ведаю, что произошло, – оборвала старушку ворожея.
– И то правда, – согласилась травница, суматошно всплеснув руками. – За тем тебя и позвала. Могута, с тобой потолковать хотел, да умаялся с хворобой своей биться, спит, небось. Я то думала ты раньше проведать придешь.
Ялика требовательно молчала. Ведана настороженно покосилась на дверь горницы, в которой спали дети, и горестно вздохнув, принялась рассказывать, понизив голос почти до шепота.
– Пожар, пресветлая, случился у Огнеяры в имении. Да такой, что сельчане, туда ходившие говорили, все дотла выгорело. Могута, вот только и сумел, что детей вынести из огня, да сам еле ноги унес, а остальные все вместе с хозяйкой-то и погорели. Ох, не зря люди, видать, говорили, что Огнеяра колдовством черным промышляет. А я, старая, не верила. Я ж ее, Огнеяру-то, еще совсем малюткой помню, матери ее разродиться помогала. Ни тогда, ни сейчас не видела я на душе ее мрака да тьмы. А, вот, оно как оказалось. Быть такого не может, чтобы целое имение от искры одной так полыхало, что все в пепел выгорело.
– И не такое бывает, – осторожно заметила Ялика и спросила. – Дети о черном звере что-то говорили?
– Вот, он-то и есть колдовство черное, – кивнула старушка. – Могута тоже, когда ко мне его принесли, о черном звере бредил. Я, когда он в себя пришел, тихонько его и расспросила. Говорит, что в хоромы хозяйские, мужиков да девок дворовых раскидав, зверь огромный, что твой медведь, прошмыгнул, да такой черный, будто смоль, опосля и полыхнуло, да до самых небес. Он внутрь кинулся – а там уже все в дыму да пламени, с трудом детей нашел, бока свои обжигая. Подхватил ребятишек, значит, да на улицу, а следом за ним крыша-то хором и сложилась. Глянул, а вокруг все постройки, все сараи да избы, уже до самого неба полыхают. Могута коня, что из конюшни горящей в страхе выскочил, за уздцы поймал, детей следом за собой посадил, да и в село наше поскакал, кровью от ожогов истекая.
– Так и было, – услышала за своей спиной Ялика тихий, но уверенный, бархатистый мужской голос.
Чуть ли не сметя со стола посуду, ворожея резко обернулась на звук и увидела Могуту, который, отрывисто дыша, прислонился к стене рядом с дверью, видимо, ведущей в дальнюю горницу. Мужчина ежесекундно морщился от боли, прижимая здоровой левой рукой раненый бок, замотанный в белоснежную льняную ткань, на которой проступило большое ярко-красное пятно крови.
– Ох, соколик, встал то за чем? – запричитала травница, вскакивая из-за стола, и поторопилась на помощь к раненому.
Усадив его за стол, Ведана заботливо спросила:
– Иван-чая хочешь, заварю?
Могута только покачал головой, даже не посмотрев в сторону суетящейся Веданы и, в очередной раз, поморщившись, отрывисто произнес, вперив тяжелый взгляд в смутившуюся от такого пристального внимания ворожею:
– Права Ведана. Колдовство это было. Да только не Огнеярой наведенное. Нечего люд слушать, языки у них длинные, а голова им для того дана, чтобы было, куда ложку поднести. Толки о колдовстве хозяйки после того пошли, как муж ее, Тихомир, на охоте сгинул позапрошлой зимой. Вот, и стали кумушки деревенские языками чесать, мол, Огнеяра мужа со свету колдовством черным сжила. Куда им знать-то, что я тело его изодранное в лесах нашел. Волки задрали. Зима суровая выдалась, вот зверье и осмелело.
Ялика отрешенно кивнула, прислушиваясь к тому, как ярится неожиданно поднявшийся на улице ветер. Разбушевавшаяся стихия словно пыталась проникнуть в ярко освещенную светлицу и, затушив гневным дыханием все лучины, отвоевать у света право безраздельно властвовать в возведенном самонадеянными людьми убежище, затопив его своим яростным воем и отдав обитателей на потеху ночной тьме. Ворожея зябко повела плечами, прогоняя морок.
– Если ты уверен, что колдовство не Огнеяра призывала, – немного рассеяно произнесла Ялика, обеспокоено поглядывая в окно, – То, кто, по-твоему, мог бы это сделать?
– А вот это мне не ведомо, пресветлая, – сокрушенно заметил Могута, пытаясь проследить за ее взглядом.
– Ялика, – чуть помедлив, отозвалась ведунья. – Меня Яликой при рождении нарекли.
– Хорошо, Ялика, – тут же подтвердил мужчина, чуть заметно скривившись от боли в обожженном боку, и мучительно, словно через силу, вздохнув, продолжил. – Мы с Тихомиром друзьями были. Вместе в дружине княжьей служили, вместе кровь проливали, а когда он в родовое имение вернулся, меня с собой позвал, предложив мне в охранение к нему пойти, старшим над караулом сделав. Мне и возвращаться-то особо некуда было, родных давно схоронил, в родном селе и не ждет никто. Согласился я.
Могута на секунду замолчал, переводя дыхание. В этот момент его глаза заволокло поволокой боли, и он судорожно выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы. Ведана, тихонько охая и что-то неслышно бормоча, поставила перед ним кружку, наполненную исходящим горячим паром иван-чаем. Бросив неловкий взгляд в сторону внимательно слушавшей ворожеи и скорбно покачав головой, старушка ласково погладила сухой ладонью наморщившегося мужчину по голове, а затем аккуратно присела на краешек лавки, словно настороженная, охраняющая свой выводок, птица, готовая в любую секунду вспорхнуть и прийти на помощь.
Справившись с приступом боли, Могута изумленно приподнял бровь и неторопливо продолжил:
– Незадолго до своей погибели, Тихомир, будто смертушку чуя, попросил у меня клятву кровную, что, если его на этом свете не станет, то я в ответе за жену его да детей малых сделаюсь. Огнеяру уберечь – не уберег, так хоть детишек спас. А теперь знать хочу, кто колдовство навел, да жизнь невинную сгубил. А будет воля Богов так и отомстить, чтобы после смерти своей, в Нави с Тихомиром да Огнеярой встретившись, ответ перед ним нести. Что скажешь, Ялика, по силам тебе? Отплачу серебром да златом, скопил кое-чего за годы службы верной.
– Так сгорело же все, – невпопад заметила ворожея, неотрывно наблюдая за окном, за которым, как ей казалось, начала сгущаться сумрачная угроза, заставляющая тоскливо сжиматься сердце в предчувствии скорой беды.
– Где монеты добыть, то моя дума, – натужно усмехнувшись, ответил Могута.
Едва стихли его слова, как Ялика заметила, что оконное стекло покрылось сетью расползающихся трещин, сквозь которые внутрь дома просачивались тоненькие ручейки черного змеящегося дыма, словно сотканного из ночной тьмы. Сквозь усилившиеся завывания ветра обомлевшая ворожея расслышала то ли тоскливый вой, то ли печальные женские стенания. В ту же секунду стекло лопнуло, разлетевшись по светлице полчищем сверкающих капель. Ворвавшийся внутрь ветер яростным порывом затушил мигнувшие на прощание лучины, погрузив дом в почти непроглядный мрак.
Странное оцепенение сковало тело и разум ворожеи. Она словно со стороны наблюдала за тремя застывшими неподвижными куклами-фигурами, оцепенело смотрящими на разбитое окно, не в силах даже пошевелить рукой. Ялика вдруг почувствовала, что кожу обожгло ледяным замогильным холодом, и отстраненно заметила, как с губ Могуты, в бессильной ярости вращающего глазами, сорвалось облачко заискрившегося в ледяной темноте дыхания. Вновь, на этот раз уже ближе, сквозь неистово завывающий ветер, послышались тоскливые стенания, переходящие в едва слышимое бормотание. Спустя секунду, все стихло, и воцарилась гнетущая, терзающая разум, тишина.
Ворожея чувствовала как, отдаваясь болезненным стуком в ушах, заходится ее сердце, в обезумевшем танце пытаясь прогнать сгустившуюся кровь по заледеневшим венам и сосудам. Видела, как безвольными куклами завалились на пол Ведана и Могута. Видела, как в затопленную половодьем мрака светлицу сквозь разбитое окно проскользнула размытая тень, сотканная из переплетающихся друг с другом языков тьмы. Видела, как тень, задержавшись, приняла очертания высокой худой женщины, чей дымчатый силуэт, укутанный в полуистлевший саван, засветился бледно-зеленым гнилушным светом, чуть разогнавшим сгустившийся мрак. В этом свечении, мягко обволакивающим окружающие предметы, Ялика заметила медленно развевающиеся, будто покачивающиеся на волнах, волосы пришелицы и смогла разглядеть ее худое изможденное лицо, с глубоко ввалившимися глазами и напоминающими пергамент мертвенной кожей, сквозь которую просвечивали кости черепа.
Женщина, медленно повернула голову в сторону безвольной ворожеи, изо всех сил противившейся волнам онемения, и, приложив костлявый палец с длинным черным ногтем к бледным тонким губам, едва заметно улыбнулась, чуть обнажив игольчатые белые зубы.
– Багровая Луна обагрила кровью один плод, живородящее Солнце напитало соками второй… – услышала Ялика шепот, напомнивший ей шуршание туго переплетенного клубка змей. – Грядет жатва… Мои.
С этими словами призрачная фигура, качнувшись, словно от порыва ветра, медленно проплыла мимо неподвижной Ялики. Дверь, ведущая, в комнату детей распахнулась, и, пропустив фантома внутрь медленно, с протяжным тоскливым скрипом, захлопнулась.
Разгорающееся где-то в области груди обжигающее свечение вырвало Ялику из опутавшего ее омертвения, вернув способность повелевать телом. Ворожея, схватившись рукой за нестерпимо горячий и обжигающий ладонь оберег с руной Велеса, со всех ног кинулась к захлопнувшейся двери, распахнув которую, застыла в изумлении, не в силах сделать и шага.
Безвольно раскинув по сторонам руки, обездвиженные дети, медленно парили в воздухе вокруг призрачной женщины, подобно светящейся статуе возвышающейся в центре горницы. С ее лица так и не сошла зловещая улыбка.
– Время жатвы… Мои… Наш-ш-ши… – шипел призрак, протягивая костлявые руки то к одному, то к другому ребенку, и осторожно, почти с материнской лаской и заботой, касался их лбов кончиками черных когтей, следом за которыми из голов детей начинали виться тоненькие светящиеся голубоватым светом нити. Мерцающие в темноте линии сплетались в пульсирующий клубок. Исходившее от него сияние в такт биению детских сердец то почти затухало, то вновь разгоралось с новой силой, заливая горницу мертвенным светом.
“Лойма, – Ялика наконец-то узнала фантома. – Неужели близнецы – ее неклюды? Нет, и я, и Ведана давно бы догадались!”
Ворожея судорожно потянулась рукой к котомке. Но, не обнаружив ее на обычном месте, вспомнила, что оставила сумку на постоялом дворе.
“Ох, разиня!” – сокрушенно выдохнула ворожея.
Память тут же услужливо подкинула образ недовольной Яги, которая не раз ругала молодую ученицу за брошенную, где попало котомку.
“Может и так статься, – не единожды наставительно повторяла старушка, в очередной раз, обнаружив сумку в самом неподходящем месте. – Что от того, что в котомке твоей схоронено, будет жизнь твоя зависеть”.
Мерцающая в темноте лойма не обращала никакого внимания на ошарашено застывшую на пороге ворожею, лихорадочно пытавшуюся вспомнить какое-нибудь средство, способное прогнать духа туда, откуда он пришел..
– Ж-жатва… – продолжал шипеть призрак.
Клубок светящихся нитей, висящий в воздухе перед лоймой, прекратив пульсировать, стал разгораться все ярче и ярче. В этом сиянии, залившем всю горницу, ворожея увидела, как ввалились глазницы на лицах детей, а их посеревшая кожа стала напоминать полуистлевший пергамент.
“Она же их убивает! – пронеслась суматошная мысль в голове Ялики. – Силы их пьет!
– Хватит! – что есть мочи прокричала ворожея.
“Кровь – с нее все начинается, ей все и заканчивается, – прошелестели в голове наставления старушки Яги. – Великая сила в ней заключена!”
Лойма на мгновение замерла. Неспешно обернувшись на крик, она уставилась на ворожею. В белесых глазах медленно разгорелись огоньки, пламенеющие потусторонним светом. Призрак с угрозой оскалился, обнажив ряды маленьких острых зубов, и поплыл навстречу Ялике.
Не теряя ни секунды, ворожея впилась зубами в запястье правой руки, разрывая кожу и сосуды. Теплая солоноватая жидкость потекла по губам. Поморщившись, ворожея торопливо нараспев прокричала, вцепившись левой рукой в висевшую на шее руну Велеса:
– Здесь ты и руна твоя, здесь я и кровь моя. В ней сила твоя, в ней сила моя. – С каждым словом, срывающимся с губ, по венам ворожеи прокатывалась волна жара, сокрушающим потоком устремляясь к прокушенному запястью.
– Прими же кровь в дар! – срывающимся голосом выкрикнула Ялика. – Оставь в ней силу, как дар!
С последним словом ворожея резко взмахнула прокушенной рукой. В сторону неспешно надвигающейся лоймы устремились сорвавшиеся с кончиков пальцев ведуньи рубиновые капли крови, на лету наливаясь и разгораясь ярким багровым пламенем. Едва коснувшись духа, они, ослепительно сияя, растеклись по призрачному телу рваными алыми кляксами. Призрак оглушительно завыл, вскинув вверх голову, беспорядочно замахал руками в попытке стряхнуть с себя прожигающие призрачную плоть капли и в следующую секунду распался на языки мрака, промелькнувшие невесомыми клубами мимо застывшей Ялики и вылетевшие на улицу сквозь разбитое окно. В ту же секунду парившие в воздухе близнецы с глухим звуком рухнули на пол.
Ворожея, облегченно выдохнув, кинулась к распростершимся на полу детям.
– Что с ними? – услышала она встревоженный голос Могуты, замершего на пороге.
– Живы, хвала Богам, – глухо отозвалась Ялика и, прикрыв лицо руками, расплакалась, давая волю бурлящим в груди переживаниям.
– Ну, будет, – тихонько произнесла подошедшая Ведана, ласково погладив ворожею по голове.
– Лойма была? - спросила травница.
Ялика лишь кивнула, захлебываясь от душивших ее рыданий.
– Тяжело тебе, пресветлая, пришлось, – то ли спросила, то ли заключила Ведана, заметив рваную рану на запястье правой руки ворожеи. – Кровиночку в ход пустить пришлось.
– Сама виновата, – буркнула Ялика, утирая рукавом катящиеся слезы. – Она вернется. Отсидится в лесах до полуночи, сил наберется и вернется.
– Вижу, – прошептала Ведана, разглядывая детей подслеповатым прищуром. – Связала себя, нечистая, с ними узами черными.
Уложив так и не проснувшихся детей в кровати, они вышли из горницы, прикрыв за собой дверь.
Тяжело дышащий от боли в боку, Могута тут же опустился на лавку за столом и тяжелым мрачным взглядом сопровождал засуетившуюся Ведану.
Старая травница, завесив разбитое окно старым потрепанным полотенцем, разожгла лучины и помогла Ялике перевязать запястье, рваная рана на котором покрылась черной обуглившейся коркой.
– Что делать-то, пресветлая, будем? – нарушил молчание Могута, когда все расселись за столом.
– Ты и Ведана – ничего, – на секунду задумавшись, тяжело заключила Ялика. – Ты говорил, что колдовство кто-то навел.
Могута мрачно кивнул.
– Лойма не просто детей поглотить хотела, – продолжила ворожея, задумчиво разглядывая перебинтованную руку. – Она пыталась связать их души с собой. Колдовство нужно разрушить. Иначе лойма вернется. Не завтра ночью, так через день, через два, может, через неделю, но вернется, чтобы завершить начатое. И тогда ни я, ни Ведана, ни тем более ты, Могута, не сможем защитить детей.
Ворожея замолчала, бросив настороженный взгляд на прикрытое одеялом окно, и, словно соглашаясь со своими мыслями, решительно кивнув, добавила:
– Поутру отправлюсь в имение Огнеяры. Может след, какой найти удастся.
Могута насупившись, посмотрел на Ялику и, не говоря ни слова, тяжело поднявшись из-за стола, отправился в свою горницу. Едва за ним прикрылась дверь, Ведана едва слышно произнесла, бросив встревоженный взгляд на ворожею:
– Ты видела, пресветлая? Детей-то уже, считай, и нет на этом свете, души их почти в серые пределы следом за нечистью ушли. Что их в Яви еще держит, поди одним Богам и ведомо.
– Видела, Ведана, видела, – горестно вздохнув, отозвалась Ялика. – Потому-то колдовство и надобно разрушить. Как дом от нечисти оградить знаешь?
Старая травница молча кивнула.
– Вот, утром, как уйду, и сделай так, как надобно, – посоветовала Ялика.
Как только забрезжил рассвет, и деревенские петухи поприветствовали восходящее солнце, ознаменовав начало нового дня, так и не сомкнувшая глаз ведунья покинула дом старой травницы, торопливо направившись к постоялому двору. Забрав котомку, и как следует, расспросив Радмилу, встревоженную долгим отсутствием ворожеи, о пути до имения Огнеяры, Ялика первым делом решила все-таки зайти к кузнецу, справить ножны для неожиданного подарка Мортуса. Эх, если бы она не забыла вчера свою сумку, то, может, и не пришлось бы прибегать к магии крови, призывая на помощь Велеса. Не зря ведь, наставница без устали повторяла ей, что кровь – это последнее средство, когда другого выхода уже нет, и без крайней нужды прибегать к ней не следует. В следующий раз Боги могут и не откликнуться.
– Ладная работа – мастера достойная, – заключил кузнец, пристально рассматривая серебряный кинжал и подозрительно сощурившись, спросил. – Откуда он у тебя, пресветлая?
– Так ты, Тихомир, ножны-то смастеришь? – раздраженно спросила Ялика, которой его взгляд и тон не пришлись по душе.
– Не серчай, пресветлая, – примирительно произнес кузнец, возвращая кинжал, – Нет нужды мастерить.
Коренастый Тихомир с густой, рыжей бородой, в подпалинах от царившего в кузнице жара, стал суетливо копаться на верстаке, захламленном различными инструментами и поделками. Разворошив мускулистыми руками груду, по всей видимости, забракованных заготовок, он извлек из-под них искусно сделанные ножны, украшенные витиеватым узором рун и символов, переплетающихся друг с другом.
– Вот, помню же, что где-то здесь были, – вытерев пот со лба, пробасил кузнец и протянул ножны Ялике. – Пару месяцев назад, по весне, кажись, заходил к нам в село странный путник. Имя еще у него какое-то диковинное было, запамятовал. Так просил он меня ножны сделать, точь в точь к такому же клинку, который ты мне показала, поэтому и спросил, где его взяла…
– Мортус? – осторожно уточнила Ялика, разглядывая плавные изгибы узоров на поверхности ножен.
– Точно! Мортусом его звали! – старательно закивал Тихомир, приветливо улыбнувшись. – Сам он эскиз и нарисовал. Я тогда еще подивился странноватому рисунку. Но заказ-то исполнил, да только заказчик пропал, ни следа, ни духу.
Аккуратно вложив кинжал в ножны, ворожея поразилась тому, как ладно они подходят друг к другу, и спросила кузнеца:
– Сколько за работу возьмешь?
– Вперед плачено, – кузнец покачал головой. – Чую, не вернется заказчик за работой, посему забирай.
– Не вернется, – чуть слышно заметила Ялика с грустью. – В царство Мары отправился.
Поблагодарив кузнеца и прикрепив ножны к поясу, ворожея, следуя наставлениям Радмилы, отправилась к сгоревшему имению. Еще издали она почувствовала удушающий запах гари. Казалось, это смрад пропитал все вокруг: и дорожную пыль, и зеленеющую на полях траву, и раскачивающиеся от дуновений легкого ветерка вершины деревьев, громадными исполина возвышающимися чуть вдалеке. Даже проносившиеся по небесной синеве невесомыми призраками пушистые облака пахли недавно приключившейся бедой.
Когда показались первые обугленные остовы изб и хозяйственных построек, запах стал совсем невыносимым. К нему добавился смрад паленой плоти и шерсти. Видимо, вместе с постройками погорели и все их обитатели, включая животных. Над воцарившимися вокруг смертью и разрушением не властно было даже летнее солнце, лучи которого, казалось, обходили проклятое место стороной.
Зябко ежась, Ялика бродила среди остывшего пепелища, поднимая настороженными шагами облачка пепла и сажи, тревожно вглядываясь в останки некогда богатого имения в попытках обнаружить хоть что-нибудь, позволившее разглядеть причину случившегося несчастья. Как вдруг уголком глаза она заприметила быстро промелькнувшую тень, тут же скрывшуюся под неведомо как уцелевшим и покрытым языками копоти креслом.
– Выходи, – устало позвала ворожея. – Я тебя видела.
Из-под кресла, словно нехотя, вылез черный взлохмаченный кот, мельком посмотрел на ведунью блюдцами желтых глаз с вертикальными зрачками и жалобно мяукнув, принялся вылизывать грязный растрепанный хвост.
– Прекрати прикидываться, – строго заметила ворожея.
Кот, уставившись на ворожею, прищурился и совсем по-человечьи резким писклявым голосом изрек, растекаясь клубами черного дыма:
– И не скрыться-то ведь. И чего тебя сюда понесло?
В следующую секунду перед ворожеей предстал маленький косматый бесенок, раздосадовано перебирающий крохотными копытцами. На голове, покрытой черной шерстью красовались два небольших обломанных примерно посередине рожка.
– Ну, чего зенки вылупила? – огрызнулся бесенок, яростно помахивая коротким хвостиком. – Мешу что ли никогда не видела?
– Не видела, – честно призналась Ялика, с любопытством разглядывая бесенка.
– Ну, любуйся, – оскалился меша и медленно повернулся кругом. – А теперича давай проваливай.
– А ты-то чего здесь забыл? – словно не услышав, спросила Ялика.
– Чего-чего? – искренне удивился нечистый. – Ищу чем поживиться. Люблю, знаешь, человечинку, копченую да прожаренную как следует.
Бесенок плотоядно облизнулся и сердито топнул копытцем, подняв облачко пепла, тут же подхваченное дуновением ветра. Заметив посуровевший взгляд ворожеи, он тут же осекся и чуть смущенно добавил:
– Знаешь, что произошло? – поинтересовалась Ялика.
– А то, как же! – не без гордости заявил меша. – Кадуковы дела!
– Кадук, значит, – задумчиво повторила ворожея и ласково спросила. – Расскажешь?
– Еще чего! – искренне возмутился нечистый, смешно мотнув рогатой головой. – Чтоб меня опосля Кадук в болотах утопил?
Ялика нахмурилась и, потеребив прядь пшеничных волос, задумчиво протянула:
– Сперва, я тебя. – она осеклась, силясь придумать кару пострашнее. – Со свету сживу, сам рад будешь Кадуку в лапы попасть.
– А силенок-то хватит? – с вызовом поинтересовался бесенок, предусмотрительно отступив на шаг назад.
– Уж хватит, будь уверен, – с притворной лаской в голосе произнесла ведунья, угрожающе нависая над съежившимся мешой.
– Вот, по что грозишься-то? – спешно затараторил нечистый. – Без угроз-то никак? Все расскажу.
Он, что-то сердито бормоча себе под нос, вскарабкался на кресло, под которым совсем недавно пытался спрятаться, и по-хозяйски устроившись в нем, с самым невозмутимым видом продолжил:
– Баба глупая здесь жила. Да и мужик-то ее – не семи пядей во лбу. Нечего противиться кадуковой силе, особливо ежели сам по добру и воле договор с ним заключил.
– Договор? – непонимающе переспросила Ялика.
– А то как же! – важно кивнул меша. – Они никак ребеночка зачать не могли. Ну, не получалось у них никак. А тут мужик ейный Кадука в болотах встретил. Он как раз старцем прикинулся. Так мужик все ему и выложил. А Кадук-то умный! – Бесенок глупо хихикнул и, давясь смешками, продолжил, – Кадук, значит, ему и говорит, что средство есть. И раз, уже ему пузырек с водой болотной да семенем своим нечистым под нос сует, мол, вот он, эликсир волшебный. Выпьешь – поможет, стало быть. Только, говорит, отплатишь плодами древа своего.
Меша набрал побольше воздуха и, скривив кошмарную рожицу, продекламировал тоскливым замогильным голосом:
– Когда багровая Луна обагрит кровью один твой плод, а живородящее Солнце напитает соками второй, тогда плодами древа своего со мной и расплатишься.
Ялика, вздрогнув, обмерла. Те же зловещие слова она уже слышала сегодня ночью от ворвавшейся в дом старой травницы лоймы.
Бесенок опять глупо захихикал.
– А мужик-то глупый, взял да на радостях и согласился, думал о яблоне какой речь идет – давясь смехом и нелепо подпрыгивая на кресле, вымолвил он. – Баба его об этом узнала, уже, когда на сносях была. Ох, и серчала. Да, делать нечего, уговор есть уговор. Только деток своих отдавать, ох, как ей не хотелось. Стала она ведовским премудростям учиться. Да, только куда ей! Разве ж против Кадука, кто из смертных встать сможет. Пришло время, Кадук за обещанным лойму, из тех, что позлее да посильнее, и послал. В общем, баба чего-то там напутала в своих чарах неумелых. Вот, все вокруг и спалила. Да сама сгинула. На счастье, деток ее из огня какой-то мужик дворовой вытащил.
– Лойму, значит, послал, – эхом отозвалась ворожея, задумчиво покусывая указательный палец на правой руке.
– А то, как же! – подтвердил меша, поковырявшись в ухе. – Кто ж еще, окромя лоймы, может с неклюдами управиться.
– Так дети Огнеяры Кадуковы неклюды?! – изумленно воскликнула Ялика.
Бесенок с притворным разочарованием прикрыл лицо ладонью, мелко засеменив висящими в воздухе копытцами.
– До чего ж вы, смертные, порой глупые, – шумно простонал он, кривляясь. – Ну, конечно, а по что ему человеческие детеныши-то? Свое вернуть хочет.
Опешившая ворожея с отсутствующим видом заходила перед креслом с сидящим на нем бесенком, равнодушно наблюдавшим за ней. Два долгих шага вперед, два - обратно.
Молчаливые раздумья Ялики быстро наскучили меше, и он, лихо спрыгнув на землю, стал карикатурно вышагивать вслед за ворожеей, словно передразнивая ее.
– Так! – Ялика неожиданно остановилась.
Бесенок, не ожидавший такого, налетел на нее и, раздосадовано охнув, повалился на землю. Хмурая ворожея, стремительно наклонившись, взяла его за шиворот, резким рывком поставив на ноги, и присела перед ним на корточки так, чтобы ее лицо оказалось вровень с мордочкой растерявшегося духа.
– Ну, а ты-то, зачем мне это рассказываешь? – полюбопытствовала она, стараясь заглянуть в глаза меши. – Неужто и вправду моих угроз испугался?
Меша тут же отвел взгляд. Попятившись, бесенок смущенно спрятал ручки за спиной и, уставившись куда то вниз, принялся скорбно вычерчивать копытцем пологую дугу, поднимая облачка сажи и пепла.
– Тут такое дело… – начал он, подобострастно осклабившись. – В общем, надоело мне пакостить.
Брови ворожеи в изумлении подлетели вверх.
– Баба местная, хоть и глупая была, да понимающая, – продолжил смущенный меша, старательно подбирая слова, будто боясь сболтнуть лишнего. – Едва видеть нашего брата научилась, меня прочь не погнала, хоть и могла, на пакости да шалости мои не серчала особливо, наоборот лакомствами какие подкидывала, сахарку кусочек или варенья миску оставляла.
Он споткнулся на полуслове, словно поперхнувшись.
– Жалко мне стало ее, – пояснил бесенок, видя требовательный взгляд наблюдавшей за ним ведуньи. – Я с дуру и сболтнул, как от Кадука избавиться. Обмануть, стало быть, его.
– А ты знаешь, как? – не поверила Ялика.
– Ведома мне эта тайна, – с загадочным видом кивнул меша и зачем-то погладил обломанный рог. – Да, только тебе просто так не скажу. Сделку предлагаю.
Изумленная ворожея выпрямилась и сверху вниз посмотрела на наглого духа, который тут же предпочел спрятаться за креслом
– Сделку, – подтвердил тот, настороженно выглядывая из своего убежища. – Я к тебе в услужение пойду, коли ты с Кадуком сладишь.
– И по что ты мне сдался? – удивилась ворожея.
– Эх, молодо-зелено! – тяжело вздохнул меша, выходя из-за кресла. – Я ж про нечисть всякую поболе вас, людей, ведаю. Секреты всякие. Соглашайся, я тебе как с Кадуком сладить поведаю, а ты меня к себе в услужение возьмешь?
Извернувшись, Ялика, ловко схватив бесенка за шиворот, подняла его над землей. Тот сразу обмяк, умоляюще уставившись на ворожею.
– И чего это ты, мил друг, так ко мне в услужение набиваешься? – ехидно поинтересовалась та.
– Так все одно, – жалостливо заметил меша, нелепо болтая в воздухе ножками. – Я ж перед Кадуком уже провинился. Он и без того меня сил лишил. Так, на мелкие пакости только оставил. А теперь-то, после того, как Огнеяра с ним не сладила, он точно в болоте сгноит. А ежели тебе Кадука обмануть сил достанет, то, стало быть, и меня от гнева его защитить сможешь.
Дух выразительно сплюнул на ладонь и протянул руку ворожее:
– Ну, что? По рукам? – умоляюще спросил бесенок, доверительно вглядываясь в лицо Ялики.
Неожиданно сильный порыв налетевшего ветра поднял и закружил в воздухе прогоревшую золу, тут же забившуюся в нос ворожеи. Она чихнула, выронив бесенка, который, не теряя времени, стремглав отбежал на почтительное расстояние и выжидательно замер, пытливо уставившись на ведунью. Крупные хлопья пепла, кружащиеся вокруг в медленном степенном танце, на мгновение скрыли солнце, погрузив округу в гнетущий сумрак. Впрочем, следующий порыв ветра, подхватил пепельное облако, унося его высоко ввысь.
День 7. Рожки да ножки
Давным-давно, во времена Великих Королей, когда фьорды были еще молодыми, а северные льды не подступили вплотную к берегам, жил-был на свете мельник по имени Свен.
Все у него вроде было — и большой дом, и ладная мельница на реке, приносящая хороший доход, и крепкое хозяйство, корова и пара свиней. Даже серебро в кошеле водилось. Казалось бы — найди себе хозяйственную жену, заведи пару детишек и живи припеваючи. Но Свен хотел другого.
В соседнем городке Трольбен, в который он каждую пару месяцев ездил на ярмарку, жила дочка местного бондаря — Астрид.
И была она прекраснее и милее всех женщин на свете.
Высокая, гибкая и статная, она совсем не походила на простолюдинку. Нет, все в ней дышало аристократическим достоинством, будто перед тобой не дочка бондаря, а принцесса из далеких королевств. Даже знатные рыцари, смотрели ей вслед, когда она проходила мимо, с корзиной полной овощей.
Ее длинные волосы были белыми, словно первосортная мука. Кожа была чистой и ровной, чуть загорелой на солнце. Глаза сияли небесной синевой, а ее смех был похож на журчание весеннего ручейка, пробивающегося сквозь залежавшийся снег.
Будто сама Скади — владычица гор из детских сказок — осенила девушку своим хрустальным благословением.
Не было никого прекраснее, чем Астрид из Трольбена, и с этим соглашались даже те купцы, которые объездили весь свет.
И больше всего хотел Свен, чтобы Астрид стала его женой. Но вокруг нее крутились десятки, а то и сотни поклонников, которые хотели того же самого.
Каждый раз приезжая на ярмарку, Свен с грустью видел, как заезжие купцы, рыцари и вельможи дарят Астрид красивейшие цветы, украшения, сладости из бесценного порошка какао и отрезы шелковых тканей. А он то, что мог ей предложить — мешок с мукой?
И вот однажды, в очередной свой приезд на ярмарку, Свен так отчаялся, что преградил дорогу Астрид прямо на рыночной площади.
“Астрид” воскликнул он погромче, чтобы все на площади были свидетелями его слов. “Меня зовут Свен, Свен из Темной Кручи. И я простой мельник. У меня нет с собой ни украшений, ни шелковых тканей, ни заморских сладостей, но я люблю тебя и готов сделать все для тебя, если ты пообещаешь стать мне женой. И клянусь, я сделаю все что захочешь, хоть звезду с неба сниму или кафтан Датского Короля тебе принесу или. ”
Астрид остановила его излияния коротким жестом.
Свен увидел, что — о чудо — она не разгневана и не раздосадована его выходкой. Наоборот, она улыбается.
“Многие меня пытаются купить” сказала она. “Дарят подарки дорогие, а как только я им отказываю — пропадают с концами. Но ты явно уверен в том, о чем говоришь”.
“Тогда докажи!” громко сказала Астрид. “В предместьях Трольбена есть лес, который местные называют Душным. Воздух в нем тяжелый и злобный, и в глубине этой темной чащи есть пещера. В нем живет тот, кого называют Зверь из Трольбена. Иди туда и убей Зверя до следующей полной луны и принеси мне его шкуру”
Астрид окинула взглядом весь рынок, убеждаясь, что ее все слышат.
“И тогда клянусь перед всем Трольбеном, я стану женой Свена из Темной Кручи”.
И она пошла дальше по своим делам, ни разу не оглянувшись на Свена.
Понурился он, побрел, вжав голову в плечи, с площади.
Слыхал он о Звере из Трольбена. Многие знатные рыцари пытались победить зверя, но никто не вернулся из темной чащи. Куда уж тут простому мельнику пытаться? У него ни доспехов, ни меча. Ему Зверя мотыгой убивать?
“Подожди, Свен из Темной кручи” внезапно остановил мельника священник. “Я слышал твою историю, и она тронула мое сердце. Такая искренняя любовь. Истинно говорю, Христос молвил через тебя”.
Свен смог только кивнуть на слова святого отца и перекреститься.
“Пойдем со мной” священник указал на небольшую часовню, приткнувшуюся в конце улицы. “Я расскажу тебе как победить Зверя из Трольбена. И у тебя достаточно чистое сердце, чтобы все могло получится. Верю я, что ты станешь нашим избавителем”.
Повел священник Свена за собой и рассказал тайну Смерти Зверя.
Из часовни Свен вышел воодушевленный и тут же отправился домой, чтобы подготовиться к битве.
Продал он всю свою муку и собрал все долги с соседей. И сразу же скупил у них все серебряные ложки, ножи и блюда, какие только нашел в Темной Кручи. А те вещи из серебра, на которые не хватило ему денег, он взял в долг, поклявшись на Святой книге, что вернет их владельцам с процентами.
Отвез он все это серебро к местному кузнецу и наказал тому, сделать из всех этих блюд и ложек меч, каких свет еще не видывал. Кузнец назвал Свена сумасшедшим, ведь меч из серебра будет мягким и тяжелым. Им даже кролика не убить. Но Свен был непреклонен.
“Серебро - лучшее средство против демонов. Прикосновение к чистому серебру для Зверя, что для человека прикосновение к углю” вспоминал слова священника Свен.
Когда меч был готов Свен отправился на мельницу и достал из шкатулки, спрятанной в огромном жернове, золотое кольцо с рубином, которое ему оставили родители. Их семейное сокровище, которое отец получил в подарок от графа Трольбена за спасение жизни его сына на охоте.
“Возьми самую дорогую вещь из золота. Ею ты приманишь Зверя. Он, как и каждое отродье Сатаны, жаден, корыстен и падок на золото”.
Свен надел это кольцо, взял меч и отправился в Душный лес, прямо в канун следующей полной луны.
“Приходи к Зверю в канун полной луны, когда божественный свет ночного светила ослабит его адскую сущность”.
Свен отыскал в лесу пещеру. Из ее темного зева веяло могильным холодом и отчаянием. Но мельник вспомнил лицо Астрид, ее улыбку, волосы, смех и яркий блеск в глазах. и без страха шагнул вперед, прямо в пещеру к Зверю из Трольбена.
“И не сомневайся, и не оглядывайся на выход из пещеры. Зашел, иди только вперед. А то Зверь почует твою неуверенность, и останутся от тебя рожки да ножки” это было последнее, что ему сказал священник.
Свен сделал несколько шагов вглубь темной пещеры.
— Выходи подлый Зверь из Трольбена, именем Христа, я пришел убить тебя! — закричал Свен, поднимая над головой серебряный меч, и его голос отразился эхом в пустоте пещеры. — Я не боюсь тебя, Зверь, выходи на честный бой.
Первый удар дубинки по затылку прервал самоуверенные крики мельника.
А второй — отправил его в вечный сон.
— Неплохая добыча, — скрипуче протянул один из разбойников, поднимая с пола пещеры серебряный меч.
— Да уж, конечно не знатный рыцарь, но с энтими и возни побольше, — кивнул второй разбойник, снимая с пальца Свена кольцо с рубином.
Они взяли Свена за ноги, оттащили в ближайшие кусты и сбросили прямо в гнилой овраг, к остальным телам. После этого они вернулись к пещере и снова затаились — сегодня к ним должен был заглянуть еще один герой. Но даже если и не заглянет, добыча со Свена уже была более чем достойной.
Даже с учетом того, что Астрид и священник заберут свою долю. А как же иначе.
(следить за Writober-ом можно еще здесь https://vk.com/lighthouse13 )
Моховая песня
Под лестницей сидело. Ну, оно сидело. А что это, понять было затруднительно. Виднелись лишь носки ботинок и серый, кажется, свитер. Похоже, это нечто целиком влезло в свитер. От головы до ног. Рядом лежал рюкзак.
– Э-эй, вы в порядке? – позвал Андерс.
– В полном, – глухо прозвучало из глубин свитера. – Мне просто тут нравится. – Андерс удивленно поднял брови. Нравится сидеть под лестницей, забравшись в свитер от головы до ног. Кто бы там ни прятался, этот кто-то – знатный оригинал.
– И не смотрите на меня такими глазами. Тут хорошо, между прочим.
– Да вы даже не видите меня!
– Зачем вы вообще забрались под лестницу, да ещё и целиком влезли в свитер? – Андерс сел рядом и вытянул ноги, поплотнее кутаясь в вязаный длинный кардиган. Ещё чуть-чуть – и придется перебираться в пальто. Осень наступала неотвратимо.
– Мне тут нравится, – кажется, что-то в свитере пожало плечами. – Дома надоело сидеть, а гулять я не хочу. Компромисс такой. Да и думается тут хорошо.
– Да о разном. Я рисую – когда мысль не идет, иду сюда. Думаю, иногда читаю или просто наблюдаю за лестницей. Если что-то приходит в голову, то зарисовываю.
Оба замолчали. Андерсу в голову шли всякие дурацкие мысли. А вдруг там вообще не человек, а кто-нибудь ещё? Жар-птица, например. Ага, в ботинках, причём явно не на золушкину ножку. Или там, под свитером, щупальца. Не, это совсем дурь. Хотя под свитером таких размеров можно спрятать что угодно. Хоть вход в другую вселенную.
По лестнице кто-то зашагал.
– О, это хаски с хозяйкой, – донеслось глухо из свитера.
– Вы тут живёте, да?
– Да. А вы? По голосу я вас не помню.
– Не, я в гости ходил.
Мимо действительно прошла девушка в курточке, ведя на поводке хаски. Их она явно заметила, но ничего не сказала.
Существо в свитере стало что-то тихо напевать. Слов было не разобрать, но звучало завораживающе. У Андерса крутились вопросы на языке – от того, как зовут существо, до того, что оно поёт, – но он не смел их задать, опасаясь разрушить атмосферу. Оставалось лишь откинуться на стену и слушать. Песня лилась и лилась. Казалось, в подъездном полумраке вырастает лес. Не привычный жителю средней полосы светло-зеленый солнечный лес с вечной весёлой птичьей песней, словно на картинах живописцев, а тёмный, с крупными валунами, заросшими мхом, густыми кронами деревьев, молочными туманами, лишайниками, ветками, задевающими голову и мрачным уханьем сов по ночам. Андерс прикрыл глаза и, покачивая головой, ушёл в песню. Вопросы исчезли сами собой, оставив блаженную пустоту. Казалось, что ты – часть этого леса, причём даже не птица, рыба в ручье или зверь, ты дерево или камень. Ты стоишь и покрываешься с годами мхом, ты на своём месте и ничто не может тебя сдвинуть. Сменяются сезоны, годы, льют дожди, идёт снег, пробивается сквозь кроны солнце, а ты стоишь посреди этого и наблюдаешь.
Это могло бы длиться вечно, но, к разочарованию Андерса, хлопнула дверь, чьи-то ноги взбежали вверх по ступенькам и песня оборвалась. С великой неохотой он выплывал из этого восхитительного состояния. Очень не хотелось принимать то, что он снова в подъезде с кремовыми стенами, а не в лесу, и напротив – не толстый ствол со внушительной чагой, а серые почтовые ящики с номерами квартир, написанными маркером.
– И что это было? – спросил он, нарушая тишину.
– Песня, – прозвучало глухо из глубин свитера.
– У меня появилось ощущение, что я зарастаю мхом. – задумчиво сказал Андерс.
Несколько минут длилось молчание. Несмотря на исчезновение прекрасного видения леса, в воздухе пахло влажным мхом.
– А ты не хочешь вылезти? – Андерс лениво повернул голову к этой пародии на камень.
– Ты не впечатлишься.
– Да ладно, я многое видел.
– Вряд ли ты видел такое, – раздался хмык из свитера, но тело зашевелилось. Пролезли руки в рукава и, всё ещё прячась, высовывая лишь пальцы, потянули вниз горловину, являя свету лохматую темно-русую голову. Лицо было в паре мест испачкано землей, а в волосах запуталась трава и мелкий лесной сор вроде веточек. Девушка запустила ладонь с растопыренными пальцами в волосы, попробовала прочесать.
– Опять запутались, – недовольно проворчала она, осторожно вытаскивая руку. На пол шлепнулся кусочек мха. Обычного такого зеленого лесного мха, будто содранного с камня во влажном месте. Девушка цыкнула и осмотрела тыльную сторону руки. Андерс потряс головой и сощурился. Теоретически, в полумраке может многое привидеться, но, кажется, тонким слоем покрытая мхом бледная кожа не была обманом зрения. Руки были исцарапанные и, кажется, даже искусанные, с парой пластырей, в некоторых местах мох, начинавшийся от костяшек, был содран. Судя по случившемуся только что инциденту, отдирание мха боли ей не причиняло. Под ногтями, кажется, наблюдалась грязь, а на некоторых местах – видимо, с особо крупными царапинами – был, к веселью Андерса, приклеен прозрачным пластырем подорожник. Девушка осторожно встала, пригибая голову, вышла из-под лестницы, выпрямилась во все свои никак не меньше ста семидесяти, потянулась, позволив свитеру немного задраться, показав узкую полоску спины, также покрытую мхом, перемялась с ноги на ногу, даже немного попрыгала и залезла обратно, уставившись на Андерса карими глазами:
– Ну, и как тебя звать, чудо?
– Андерс. Если уж на то пошло, то чудо здесь вы. Природы. А вас как зовут?
– Ядвига. Не комментируй, я уже сама всё знаю про свое имя. Лучше просто Яда и на ты. А чего тебя ко мне-то под лестницу потянуло?
– Сначала забеспокоился, в порядке ли, а потом просто интересно стало. Встречный вопрос: что это была за песня?
– Да так. – Яда неопределенно повела плечами. – Личная. Захотелось. В интернете не найдешь.
– А можно задать невежливый вопрос? – Андерсу было крайне неловко, но любопытство побеждало. Яда же после ответа про песню задумчиво отковыривала мох с тыльной стороны руки, обнажая бледную сероватую кожу.
– А ты всегда. такая или только после песен? – выпалил Андерс и смущенно уставился на вытертые колени своих джинсов.
– Всегда, только после песен сильнее. И сезоны ещё влияют. Хочешь кофе? – внезапно и невпопад спросила она.
– На, – Ядвига извлекла из рюкзака термос и сунула Андерсу. – Только он не простой, я его с соком набодяжила, но это вкусно. Попробуй угадать, какой. – Андерс налил себе кофе в крышку термоса и осторожно понюхал. Пахло вкусно. Глотнув, он задумчиво погонял часть кофе по рту, не глотая с ходу. Кофе был кисло-сладкий и немного терпкий.
– Гранатовый, что ли?
– Бинго! – Яда хлопнула в ладоши, а потом задрала сбоку свитер и принялась там шарить ладонью. Бок тоже был в мхе, частично содранном, со стебельками и мелкими кустиками.
– На-ка, – на ладони Яды лежало немного черники. Андерс уставился на новую знакомую круглыми глазами.
– А ты чего думал, что девушка-природа – это такая вся зелёная деваха в цветочек и с мелкими тварями? Сюрприз! Они могут выглядеть так, жить в квартире и зарабатывать на жизнь экологией, рисуя на досуге.
Андерс молча взял черничину, переваривая то, что на некоторых людях (ну, если честно, то не совсем людях) может расти лес в миниатюре. Яда тем временем заграбастала термос себе и тоже отпила. Андерс осторожно взял в рот одну ягодку и прожевал. Черника как черника, вкусная. В голову пришла книжка, которую он читал в детстве – «Муфта, Полботинка и Моховая Борода», где у последнего персонажа в моховой, собственно, бороде росли ягоды. Только это, кажется, была брусника, а мох был вроде ягеля. А тут больше смахивало на кукушкин лён и ему подобные.
– Как тебя вообще в город занесло?
– Сложилось так. – Яда пожала плечами и отпила ещё кофе. – Я с детства живу в городе, хотя на лето всегда уезжала к бабушке, она жила на отшибе деревни, почти в лесу. Натуральный домик бабы Яги был. Ты думаешь, я одна такая в семье с таким идиотическим именем? Как бы не так! У меня бабушка – Янина, мама – Руслана и сестра – Резеда, простихоспади. Ей даже хуже, чем мне, в этом плане. – Ядвига отдала ему термос и стала вытаскивать лесной сор из волос. – Ну, я выбрала работу с возможностью почаще бывать на природе, да и до снегов я часто сваливаю куда подальше. К бабушке, например, – всякая мелочь сыпалась из разговорившейся Яды, как будто она лезла через лес, не завязав волосы, как минимум несколько часов. Андерс слушал мелкие подробности из жизни и думал, прилично ли будет достать телефон и начать конспектировать. Вроде и просто о семье говорит, а интересно – жуть! А может, это от его любви к людям.
– . А мелочь у меня хитра! – под мелочью имелась в виду Резеда, та самая младшая сестра. – Заделалась фрилансером, накопила денег, выкупила какой-то заброшенный участок с заросшим садом, а сейчас там у неё дом и такие урожаи, что Мичурин обзавидуется! А я тут как дура сижу в центре города со своей экологией. Хоть профессию меняй и вали к бабушке.
– А я уж и не помню, когда был в лесу подолгу. Наверное, года полтора назад. – Андерс углубился в воспоминания о прошлой весне и просыпающемся лесе и не сразу заметил округлившиеся глаза Яды.
– Бедненький. – в голосе Ядвиги было столько неприкрытой жалости к прожженному городскому жителю, что Андерс искренне удивился.
– Ну, я иногда бываю в Битцевском лесу. – он не успел договорить. Яда презрительно скривилась и фыркнула:
– Это не лес, детский сад. Так, большой парк. Не более.
Андерс вспомнил про битцевского маньяка, но решил смолчать. Были у него подозрения, что если Ядвига с таким встретится, то немедля набьет морду.
– Надо тебя к Резеде вывезти. У неё хорошо. Ещё не все плоды отошли, яблоки осенние ещё на деревьях, а в лесу-то как. Утром туда хорошо ходить. Идешь, а там всё уже желтеет, всё в росе, влажное, запах, этот прекрасный осенний запах, и ещё грибы есть. А в малиннике ещё осталась сухая малина, страшно вкусная вещь. Колешься, конечно, но всё равно обрываешь и ешь. Совсем другая, чем свежая или просто сушёная, но в этом её прелесть. А паутина в росе, боже, залюбуешься! Сядешь, достанешь блокнот, карандаши и яблоко, а тут нарочно ровно в центр прибегает толстый паук – и вообще картинка, только успевай рисовать. А как закончишь – примешься за яблоко. А они у Резеды что надо. Твердые, сладкие и хрусткие. Она их хранить умеет, всю зиму лежат. А вечером устраиваешься в гостиной, или у костра, или у жаровни во дворе с чаем. Резеда-то умница, сдает несколько комнат в доме, ей самой столько не надо, а селятся у неё, как на подбор, художники, поэты, писатели, журналисты, путешественники и вообще просто интересные люди. В прошлом вот году была у них одно время девочка. Подросток ещё, несовершеннолетняя, дай бог лет пятнадцать-шестнадцать, но уже объездила полмира с родителями. И как мыслила! Феерия. Разговаривать – одно удовольствие, какие идеи она выдавала. Она была даже в Китае! Мне за двадцать, я не была на востоке!
– Никогда не поздно, – пожал плечами Андерс. Яда с таким удовольствием рассказывала всё это, что он невольно даже подумал, что из неё может получится новый Пришвин, к примеру. И что надо ей жить ближе к лесу. Душный город – это вот для него, большого любителя людей. Андерс умел искренне наслаждаться городом, он его любил. Предпочтение, конечно, отдавалось городам побольше, хотя и в маленьких была своя прелесть. Выйти с утра на фотоохоту, позавтракать в какой-нибудь кофейне, пристреляться из своего «фоторужья» на каком-нибудь колоритном, может быть, фриковатом посетителе. Такой есть в каждой хорошей кофейне, особенно если это не огромная сеть; обычно юноша или девушка, хотя, бывает, везёт на средний возраст – или, вообще, редкое счастье – пожилые. Потом пойти гулять, идти, не думая, снимая всё и всех, не стесняясь просить у людей разрешения их сфотографировать. Добыть сэндвич, сесть на лавочку или прямо на газон или бордюр, изничтожить, посидеть, полюбоваться людьми, подумать, посмотреть отснятое. Выхватить из толпы взглядом неприкрыто счастливого человека, например, девушку с цветными волосами в джинсовом комбинезоне со стаканом холодного кофе, и броситься сломя голову за ней, потому что, если не снять её, – день зря. Успеть получить свою порцию заливистого смеха – и отправиться бродить ещё на несколько часов. Наконец сесть на троллейбус с гудящими ногами и, щурясь от последнего солнца, ехать домой, разглядывая пассажиров. Вот усталый курьер, вот бабушка с авоськой, вот влюбленная парочка, вот школьница на каникулах в шляпке и с книжкой, вот мужчина средних лет, едущий со встречи, вот молодая мама с ребёнком. А потом за пару остановок до дома как по заказу зазвонят колокола в церквях. И будешь ты ехать и слушать колокола и троллейбус.
Замолкшая Яда смотрела на него и улыбалась.
– Твои б эмоции – да в слова… – Андерс даже смутился. Это что же выходит, она чувствовала его воспоминания?
– Хочешь печенье? – внезапно спросила Ядвига.
– Ну, можно. – она полезла в рюкзак и извлекла из этой маленькой вселенной коробочку с печеньем, вручая её Андерсу.
– Вкусное. Тут клюква, белый шоколад и розмарин, да?
– Ага, – Яда рассеяно кивнула, взяла себе одну печенинку и продолжила свой рассказ. Выяснилось, что та девочка умела печь фантастический морковный кекс и что Яда коллекционирует интересных людей. «Ну, фигурально выражаясь». Она ещё говорила о лесе, о книгах, о временах года, сестре.
– А почему я тебе всё это рассказываю? – внезапно остановилась Яда и уставилась на Андерса.
– Э-э, не знаю? – ему вдруг стало немного неловко.
– Вот и я не знаю. Наверное, где-то я поняла, что ты – хороший человек. Эх, надо тебя в лес свозить, дитя города. Понравился ты мне.
В этом «понравился» было что-то нечеловеческое. Не как нравятся люди – как объекты любви, – нет. Так бы, наверное, говорила Хозяйка Медной горы Даниле. Это одновременно и напрягало, и льстило.
– Ладно, пора мне домой. – Яда легко вскочила, пригибаясь, и вылезла из-под лестницы. – Да и тебе, наверное, тоже.
– А как я с тобой потом свяжусь? – спохватился Андерс.
– Эх вы, люди, не умеющие приходить в гости просто так. – Ядвига достала из бокового кармана рюкзака блокнот, нацарапала там что-то, выдрала лист и вручила ему. – Держи, городское дитя, – на бумажке был телефон, почта и номер квартиры.
– Тогда ты – дитя леса, – немного обиделся на такое обращение Андерс.
– Может и так. Ничего плохого в том, чтобы быть ребёнком. Ну, бывай, дитя города. – Ядвига хлопнула его по плечу, закинула на плечо рюкзак и практически бесшумно побежала вверх по лестнице.
– Ой, подожди, а печенье! – вдруг вспомнил про стоящую на полу коробочку Андерс.
– Да ешь сам, контейнер потом принесёшь! – крикнула Яда по ощущениям этажа с третьего. Прошло ещё несколько минут, хлопнула тяжелая дверь, и подъезд затих. Андерс взял с пола печенье и задумался о своей адекватности. Девушка со мхом на коже, практически создающая лес в подъезде. Из гостей он вроде трезвый выходил, бокал глинтвейна не считается. Однако откуда-то должен был взяться мох на полу…
Распахнулась дверь в подъезд, вошёл уткнувшийся в книгу юноша с хвостом-пальмочкой, прошёл пару шагов и едва не поскользнулся на чём-то. Наклонился, поднял, рассмотрел.
– Тьфу ты, Ядвига! Опять линяет, лес везде и всюду! – сунув клок травы в карман лоскутной куртки, юноша опять уткнулся в книгу и, топая кедами, пошёл вверх, задевая колосками травы перила.
Нет, всё-таки окончательно адекватен. Пожав плечами, Андерс сунул печенье в огромный карман кардигана и сам пошёл на улицу. Надо будет действительно вернуть коробочку через пару дней. И спросить, где эта Резеда живет. Действительно, надо бы выбраться в лес.