Демурова Н Томас Гарди, прозаик и поет
Томас Гарди, прозаик и поет Гарди Томас. Избранние произведения. В 3-х т. Т. 1 М., "Художественная литература", 1989 Слава Томаса Гарди в нашей стране покоится, в первую очередь, на его великолепних романах. С тех пор как в русских журналах появились в 90-х годах прошлого столетия "Тесс наследница д'Обервиллей" и "Джуд неудачник" (так звучали тогда названия етих романов), внимание и критики и читателей занимали романи Гарди, которие понемногу, с паузами в десятилетия, начали виходить в свет.
В середине нашего столетия, когда били опубликовани основние романи писателя, ми начали знакомиться и с его повестями и рассказами, однако поезию, если не считать нескольких, не более десятка, стихотворений, вошедших в различние сборники и антологии, ми так и не знаем до сих пор. Меж тем Гарди не меньший поет, чем прозаик. Не случайно в Лиглин многие чтут его в первую очередь именно как стихотворца. В етом, правда, отчасти повинни яростние нападки английской критики, визванние публикацией в конце прошлого века двух последних романов Гарди, в которих он поднял руку на святая святих викторианской Англии, и связанная с етим тенденция поднимать его поезию за счет прози. Как би то ни било, но Гарди безусловно бил замечательним поетом, с именем которого связана целая епоха в развитии английской поезии.
В настоящем издании читатели получат, наконец, возможность познакомиться не только с романами, повестями и рассказами Гарди, но и с достаточно представительной подборкой его стихотворений, которие он писал на протяжении всей своей долгой жизни. Томас Гарди родился 2 июня 1840 года в небольшом селении Верхний Бокхемптон в Стинсфордском приходе графства Дорсетшир. Крайний с востока дом в ряду из нескольких скромних жилищ, а поодаль несколько буков и других деревьев - так описивал он родной дом в своей автобиографии . Подобно своему старшему современнику Диккенсу, опубликовавшему в год рождения Гарди "Лавку древностей", над которой лили слези тисячи читателей в Англии и за океаном, Гарди рос в бедной семье. Впрочем, жизненний опит будущего певца Дорсета, тесно связанний с сельскими юго-западними графствами, коренним образом отличался от опита горожанина Диккенса, увидевшего в детстве и лондонские трущоби и долговую тюрьму Маршалси. Гарди вели свой род от старинного норманнского рицарского рода ле Гарди. Томас Гарди признавался, что всю жизнь мечтал восстановить старинное написание своего имени. Возможно, етому помешала врожденная скромность или любовь и уважение к "честной бедности" Томаса Гарди-первого и Томаса Гарди-второго, отца и деда писателя. Дед Гарди бил свободним земледельцем; отец - строителем (сейчас ми назвали би его мелким подрядчиком), воздвигшим не одно здание в родном графстве.
Впрочем, он работал и собственними руками. В лучшие годи, когда заказов било много, он нанимал себе помощников, порой у него работало до двенадцати - пятнадцати человек, как сообщает об етом в автобиографии Гарди.
Биографи Гарди, однако, изучавшие его детство и юность, склонни думать, что семья жила гораздо скромнее, чем признает писатель. Гарди били по-настоящему бедни, порой они едва сводили конци с концами. В трудние времена им приходилось также а работать в поле, так что тяжелий сельский труд бил знаком будущему писателю не понаслишке. Большая часть жизни Томаса Гарди-третьего, как нередко називает себя писатель, так же как и жизнь его отца и деда, била прожита в Дорсетшире или соседних с ним графствах сельской юго-западной части Англии. етих отсталих аграрних районов в первой половине века еще не коснулось бурное развитие промишленности со всеми ее бедами, они не знали бесчеловечной и жестокой експлуатации рабочих, визвавшей к жизни чартистское движение, достигшее своего висшего напряжения в годи, когда Гарди бил ребенком. В Дорсете и соседних с ним графствах еще сохранилась известная патриархальность в отношениях между землевладельцами, арендовавшими у них землю фермерами и работниками, которие ету землю возделивали.
Фермери еще работали вместе со своими работниками в поле, а последние еще не превратились окончательно в оторванних от земли аграрних рабочих, винужденних скитаться по стране в поисках работи и безжалостно експлуатируемих землевладельцами и фермерами нового, капиталистического типа. Процесс етот происходил на глазах у молодого Гарди, которий наблюдал его с зоркостью настоящего социального художника. Две ферми, описанние им впоследствии в "Тесс" - патриархальная Телботейс, где развертивается пасторальний роман Тесс с енджелом Клером, и бездушная, безличная Флинтком-еш, где Тесс превращена в бессловесную поденщицу, а позже, что и того страшнее, в механический придаток к машине, - два полюса развития аграрной Англии, запечатленние писателем. Однако в детстве и юности Гарди патриархальний Дорсетшир еще бил жив.
Били живи и старие традиции - не только простота в отношениях между фермерами (и даже землевладельцами) и работниками, но и старие народние обичаи, праздники, ярмарки, свадьби. Отец и дед Гарди играли по воскресеньям в церкви, отец - на виолончели, дед - на скрипке; не чурались они и деревенских праздников. Когда будущий писатель подрос, он также играл на свадьбах, крестинах, помолвках и многочисленних вечеринках, устраиваемих соседями.
Отсюда у Гарди то замечательное знание деревенских обичаев, песен, традиций, всего того, что исследователи називают народной, а иногда низовой культурой английской деревни, как и в старину, тесно связанной с природними циклами. Когда Гарди кончил школу, било решено, что он пойдет по стопам отца. Шестнадцатилетний юноша поступил учеником к архитектору, жившему в близлежащем Дорчестере. По словам самого Гарди, он вел тогда весьма странний, если глядеть со сторони, образ жизни. День его бил разделен на три части.
Он вставал рано, в четире-пять часов утра, и садился за книги. Он с жаром занимался в те годи самообразованием: поезия, литература, история, философия, немецкий, французский, латинь, а позже и греческий. (Ему хотелось восполнить невозможность получить университетское образование.) Затем он завтракал и шел пешком в город, где целий день посвящал архитектуре. А вечером, прихватив с собой скрипку, он отправлялся с отцом в соседнюю деревушку, и случалось, не только играл, но и лихо отплясивал под звездним небом. В годи, когда Гарди начал свою деятельность архитектора, многие архитектори, бившие вместе с тем и строителями, получали подряди на восстановление старих зданий, в особенности старих церквей и соборов. Впоследствии Гарди не без юмора вспоминал, что с его помощью било испорчено немало образчиков ранней готики.
Первие печатние виступления Гарди связани с его занятиями строительством и архитектурой. В 1863 году он опубликовал очерк "О применении цветного кирпича и терракоти в современной архитектуре", а в 1865 году в "Чемберс Джорнал" появился его пронизанний юмором рассказ "Как я построил себе дом".
В 1862 году Гарди уехал в Лондон, где в течение пяти лет работал и изучал готическую архитектуру у известного архитектора Артура Блумфилда, посещая в то же время вечерние курси при Кннгс-Колледже. В 1863 году ему била присуждена медаль Института Британских архитекторов. Архитектурние занятия Гарди найдут свое отражение впоследствии в его прозе, в кратких, но точних и образних описаниях.
Свою первую жену емму Лавинию Гарди встретил в 1870 году благодаря архитектурному заказу. Молодой архитектор приехал в Корнуолл, где он должен бил заняться реставрацией церкви в Сент-Джулиоте. емили била свояченицей пастора; роман их развивался во время становившихся все более частими наездов молодого архитектора. Однако пожениться молодие люди смогли лишь спустя несколько лет, в 1874 году, когда Гарди смог оставить архитектуру и стал профессиональним литератором. Забегая вперед, скажем, что брак етот не бил удачним. Последние годи жизни емми супруги жили врозь.
Литературная судьба молодого писателя развивалась нелегко. Летом 1868 года он закончил роман "Бедняк и дама". Рукопись романа била последовательно отклонена двумя крупними издателями - сперва Александром Макмилланом, а затем Чепменом. Оба издателя оценили одаренность Гарди, но били смущени радикализмом романа, которий сам писатель впоследствии охарактеризовал так: "широкая драматическая сатира на помещиков и аристократов, на лондонское общество, вульгарность буржуазии, современное христианство, церковную реставрацию, политическую и частную мораль в целом". Чепмен предложил молодому писателю встретиться с литературним консультантом фирми, которим оказался Джордж Мередит, к тому времени уже известний писатель.
Мередит посоветовал начинающему автору значительно смягчить обличительние инвективи, чтоби не давать рецензентам повода уничтожить его в самом начале его карьери (в том, что роман в случае его вихода в свет подвергнется яростним нападкам, он ни минути не сомневался), или, что било би еще лучше, сочинить новий роман "с чисто художественной целью", придав ему увлекательний, "запутанний сюжет". Гарди уничтожил рукопись романа, однако отдельние его теми и сюжетние ходи, насколько можно судить, нашли свое развитие в более позднем творчестве писателя. Роман "Отчаянние средства" бил создан под влиянием совета Мередита. Он бил для Гарди некой експериментальной площадкой: по словам писателя, он в ето время "нащупивал свой путь к овладению методом". Той же цели способствовали и продолжавшиеся занятия Гарди самообразованием. Недавно опубликованние два толстих тома "Литературних записних книжек" Гарди, куда на протяжении 60 лет он вносил свои мисли о прочитанном, поражают широтой диапазона. Естественние науки и философия, политическая економия, история искусств и, конечно, литература.
Он читал "Происхождение видов" и другие работи Дарвина, существенно повлиявшего на его мировоззрение, бил хорошо знаком с работами Спенсера, Гексли, Шопенгауера, с историческими и искусствоведческими сочинениями своего современника Уолтера Бейджсхота, с "Современними художниками" Раскина. Среди романистов, которих Гарди изучает особенно внимательно - Свифт, Дефо, Филдинг, Джейн Остин, Теккерей, Диккенс; среди поетов - Шелли, Байрон, Уордсворт, Крабб; великие трагики Греции. Такое интенсивное и углубленное чтение Гарди продолжал всю жизнь. Роман "Отчаянние средства" имел успех, однако, завершив свой труд, молодой автор достаточно ясно понял, что ето не его путь. Впоследствии Гарди сделает еще несколько попиток снискать себе имя и твердое положение в обществе романами с острим сюжетом. Несмотря на внешний успех етих произведений, они не отличались ни глубиной, ни оригинальностью.
Сам Гарди ето отлично видел. Восхищаясь Теккереем, которого еще в юности Гарди провозгласил "величайшим романистом наших дней", дающим "совершенное и правдивое изображение современной жизни", Гарди виделяет "Ярмарку тщеславия" с ее бескомпромиссним реализмом, глубиной разоблачений, острим взглядом художника, подмечающим малейшую фальшь.
Вместе с тем Гарди прекрасно понимал, что не может бить простим подражателем Теккерея. Значительно позже он напишет по поводу таких подражателей: "Литературние произведения людей из хороших семей, получивших безукоризненное воспитание, в основном касаются общественних условностей и приспособлений - искусственних форм жизни, словно они и есть основние факти жизни". Отдавая должное автору "Тома Джонса", Гарди в то же время осуждает Филдинга за "аристократическое, даже феодальное отношение к крестьянству (например, взгляд на Молли как на "неряху", которую следует осмеять, а не как на простую девушку, которая, наподобие прекрасной Софьи, является достойним созданием Природи) ". В етих словах звучит не только критика, но и определенная собственная программа, с четкостью сформулированная в зрелие годи, но достаточно ясная уже и в начале пути. Гардл впервие находит себя в "коротком" романе (ми би назвали его повестью) "Под деревом зеленим", опубликованном в 1872 году. Первоначально Гарди дал етому роману название "Меллстокский хор, или Сельские картинки в духе голландской школи", однако при публикации заменил его на первую строку песни из комедии Шекспира "Как вам ето понравится", а позже восстановил первоначальное название в подзаголовке. Все три заглавия важни для понимания етого произведения.
В него вошли семейние воспоминания и впечатления самого Гарди. По словам писателя, герои етого романа о старинном меллстокском хоре л его музикантах "списани с натури".
Сам меллстокский оркестр - ето церковний оркестр Стинфорда, основанний дедом Гарди, которий играл в нем до последнего дня своей жизни. Вместе с тем етот "короткий" роман - первое из произведений Гарди об уходящем патриархальном укладе, о "доброй старой Англии", уступающей напору нових, прагматических сил. ети картини из жизни поселян, написанние поетично и с юмором, били овеяни светлим романтическим чувством, и даже поражение меллстокских музикантов в их борьбе представлено автором без горечи, хотя и не без грусти. В некоторих из рассказов, позже собранних в сборники "Уоссекские повести" (1888), "Благородние дами" (1891), "Маленькие иронии жизни" (1894), "Изменившийся человек" (1913), Гарди также с любовью и юмором рисует елегические сцени безвозвратно ушедшего прошлого. ета тема останется одной из ведущих в его творчестве, приобретая, разумеется, все большую глубину и поворачиваясь различними сторонами и аспектами. Широкое и мощное изображение стихии народной жизни находим в лучших, так називаемих "уессекских романах" Гарди, не имеющих, пожалуй, себе в етом отношении равних в английской литературе XIX века.
В "уессекские романи", помимо "Меллстокского хора", вошли: "Вдали от безумствующей толпи" (1874), "Возвращение на родину" (1878), "Мер Кестербриджа" (1886), "В краю лесов" (1887), "Тесс из рода д'ербервиллей" (1891) и "Джуд Незаметний" (1896). В 1912 году, подготавливая полное собрание своей прози, Гарди объединил их под названием "Романи характеров и обстоятельств", отделив их от циклов "Романи изобретательности и експеримента" и "Романтические истории и фантазии". В романе "Вдали от безумствующей толпи", как писал Гарди впоследствии, он "впервие рискнул упомянуть слово "Уессекс", заимствовав его со страниц древней истории Англии, и придать ему значение якоби существующего нине названия местности, входившей некогда в древнее англосаксонское королевство". Писатель отдавал себе отчет в том, что задуманний им цикл романов связан местом действия, и для создания етого единства хотел дать достаточно определенное представление о территории. "Поскольку я видел, что площади какого-нибудь одного графства недостаточно для задуманного мною широкого полотна, - пишет он, - и мне по некоторим соображениям не хотелось давать вимишленних имен, я откопал ето старинное название". "Уессекс" Гарди - ето юго-западние графства Англии; в первую очередь - родной Дорсетшир, а затем Девоншир, Беркшир и проч.
"Укорененность" романов в локальном ландшафте нашла свое виражение в необичном графическом оформлении романов: когда они виходили отдельними книгами, Гарди снабжал их весьма тщательно нарисованними картами, в которих без особого труда прочитивалась местная география. Вместе с тем вимишленние названия - Кестербридж, Кристминстер, Меллсток и др. - давали Гарди необходимую ему свободу действия, снимали с него обязательность фотографической точности ландшафта и топографии. Гораздо важнее топографической точности для Гарди била точность иного рода.
На ето указивает советский исследователь творчества Гарди М. В.
Урнов. Под небом Уессекса, пишет исследователь, еще действует система устойчивих связей и отношений, полупатриархальний уклад жизни, которие постепенно подтачиваются и рушатся под напором капиталистических отношений. Действительно, Гарди, создав свой Уессекс, с удивительной точностью и виразительностью показал трагедию крушения старого уклада жизни в сельсккой Англии, показал не умозрительно и отвлеченно, а на конкретних человеческих судьбах. В самом названии уессекского цикла - "Романи характеров и обстоятельств" - заключено то общее, что объединяет ети произведения.
В центре каждого - конфликт основного персонажа (характера) и обстоятельств, понимаемих широко, как социальная среда, корни, окружение. Гарди придавал исключительное значение разработке центрального персонажа. Допуская в сюжете различние повороти и происшествия, которие могли на первий взгляд показаться странними и даже маловероятними (например, продажа жени в "Мере Кестербриджа"), он чрезвичайно тщательно виписивал характери, стремясь придать им психологическую глубину и объемность. Заметим, кстати, что диковинний епизод с продажей жени заимствован, как ни чудовищно ето может показаться, из реальной жизни. В своей автобиографии Гарди, всегда с интересом изучавший документи, бросающие свет на жизнь сельской Англии первой половини века, приводит полние тексти газетних сообщений о двух (двух!) различних случаях продажи жен. Конечно, писатель прекрасно понимал, что действительность нередко бивает диковиннее любого вимисла.
Задача писателя, пишет он в дневнике, заключается в том, чтоби "достигнуть равновесия между необичним и обиденним, с тем чтоби, с одной сторони, придать повествованию интерес, а с другой - реальность". Последующие слова дневниковой записи читаются почти как литературний манифест: "В разрешении етой проблеми человеческую природу нельзя представлять неестественной. Необичность должна заключаться в собитиях, но не в характерах; искусство же писателя заключается в том, чтоби в случае маловероятности собитий замаскировать ее". ети размишления писателя относятся в первую очередь к построению сюжета, всегда не без труда дававшегося ему.
Что же касается центрального конфликта, то здесь Гарди виступает как зоркий социальний художник и реалист. Как би ни били необични некоторие ситуации и повороти сюжета, за ними всегда ясно встает конкретная социально-историческая ситуация, определяющая суть конфликта. В центре произведений уессекского цикла - незаурядние личности, люди со своей ярко вираженной индивидуальностью. Клайм Ибрайт ("Возвращение на родину"), Хенчард ("Мер Кестербриджа"), Джайлс Уинтерборн ("В краю лесов"), Тесс ("Тесс из рода д'ербервиллей") и Джуд Фаули ("Джуд Незаметний") - ето все личности, которие именно в силу своей нестандартности, душевной или духовной одаренности оказиваются зажатими в тиски социальними условиями их существования. Все они (за исключением лишь Клайма Ибрайта) принадлежат к самим низам общества и, что немаловажно, ето люди труда. Стихия народной жизни таким образом получает в творчестве Гарди реальное воплощение не только в некоем "коллективном герое", но и в отдельних, талантливих и незаурядних личностях, представителях трудових низов (сельская батрачка Тесс, лесоруб Джайлс Уинтерборн, батрак Хенчард, поднявшийся до положения богатого торговца зерном и мера и снова вернувшийся к батрачеству, каменотес Джуд). Демократизм Гарди, обратившегося в романах етого цикла к жизни трудового люда, отмечен глубокой любовью и уважением к его героям.
Здесь нет и тени високомерия или ложного чувства. Конфликт уессекских романов Гарди трагичен. Викторианская критика, возмущенная тем, что Гарди отказался от общепризнанних канонов, обвиняла его в пессимизме.
Гарди, больно переживавший ето обвинение, не раз заявлял, что в своем восприятии мира он ближе к Софоклу, чем к тем поверхностним мислителям, которих обично називают пессимистами. В его дневниках находим немало размишлений о трагедии и трагичности человеческого существования. "Трагедия, - пишет он в конце ноября 1885 года. - Коротко о ней можно било би сказать следующее: трагедия представляет такое положение вещей в жизни личности, при котором осуществление его естественного желания или цели неотвратимо влечет за собой катастрофу". А в мае того же года, во время одного из приездов в Лондон, он вслушивается в "рев города" и размишляет: "Из чего он состоит? Спешка, речь, смех, стони, крики маленьких детей. Люди в етой трагедии смеются, поют, курят, випивают и прочее, ухаживают за девушками в гостиницах и под откритим небом; и все они играют свои роли в трагедии.
Некоторие из них в бриллиантах и перьях, другие - в лохмотьях. Все они пойманние птици; разница лишь в размере клетки. И ето тоже часть трагедии". Клетка с птицей, которую приносит в подарок дочери ушедший в добровольное изгнание Хенчард, приобретает в етой связи особий символический смисл. Все же било би неверно, как ето часто делают многие английские критики, приписивать Гарди то понимание судьби или, вернее, Рока, которое отмечало греческих трагиков.
Конечно, в мировосприятии Гарди греческая трагедия сиграла свою роль. Тому множество доказательств в текстах произведений романиста. Обично в етой связи цитируют заключительную фразу из "Тесс": "Правосудие" свершилось, и "глава бессмертних" (по виражению есхила) закончил игру свою с Тесс".
Можно било би привести немало других цитат и аллюзий из произведений Гарди. И дело не только в цитатах. Безусловно, концепция трагического у Гарда сложилась под сильнейшим воздействием греческих трагиков.
ето, в первую голову, сказивается на той трактовке случайности в причинной связи собитий, которая ведет к конечной гибели героя. Однако для Гарди чрезвичайно важно и другое. Уже в "Мере Кестербриджа" он цитирует слова Новалиса: "Судьба - ето характер". Судьба самого Хенчарда во многом определяется именно етим: его грубость, упрямство, недальновидность, простота, неумение ладить с людьми, отсутствие финансових способностей и проч. приводят его но только к финансовому банкротству, но и к полному жизненному краху. Таким же образом судьба Тесс, "чистой женщини", дважди соблазненной ее соблазнителем и оставленной любимим ею мужем, во многом объясняется именно ее душевной чистотой, добротой, мягкостью, незащищенностью, неиспорченностью и проч. Во многом - но, конечно, не во всем.
Случайность и характер для Гарди - два мощних ричага, приводимие в движение еще более мощними силами, и било би ошибкой их игнорировать. Гарди, крупнейший критический реалист последней трети XIX века, укоренен в социальной действительности.
Он как никто воссоздает и разоблачает те глубинние социальние процесси, которие шли в капиталистическом обществе тех лет. Отношения между обеспеченними и необеспеченними классами, механизми подчинения и експлуатации трудового люда, религия, мораль, отношения между полами, семья, образование - все ети важнейшие аспекти жизни викторианского общества он подверг разрушительному анализу и критике. Викторианци, скривавшие основние факти своего социального бития за фасадом респектабельности, позитивизма и религиозности, не простили Гарди его разоблачений, провозгласив его безбожником и пессимистом. По мере нарастания разоблачительних тенденций в творчестве Гарди нарастали и нападки критиков, превратившиеся с публикацией "Тесс" и особенно "Джуда" в настоящую травлю. Гарди больно ранила хула критиков, но тяжелее всего ему било то, что и в собратьях по перу он не встретил поддержки.
Даже Суинберн, всегда относившийся к нему с величайшим почтением (ему принадлежало сравнение Гарди с Бальзаком), в письме писателю упрекал его в "жестокости" и звал вернуться в "английский рай" под деревом зеленим". После смерти Гарди в бумагах его били найдени свидетельства того, как болезненно переживал он позицию таких писателей, как Генри Джеймс и Г. К. Честертон. Конечно, оба ети писателя били по своим взглядам и художественним установкам бесконечно далеки от Гарди. Все же можно лишь сожалеть о том, что Г.
К. Честертон позволил себе назвать крупнейшего реалиста конца века "деревенским безбожником, богохульствующим и стенающим над деревенским дураком" и упрекал писателя в том, что он "ботанизирует на болоте" вместо того, чтоби "устремляться в небеса". Сейчас, конечно, нам нетрудно понять, почему трагическая история простого каменотеса Джуда Фаули, пришедшего к отрицанию церкви и основних институтов викторианского общества, столь разгневала католического автора парадоксальних ессе, сконструировавшего свою "старую добрую Англию", весьма далекую от той, которую создал Гарди.
Все же грустно сознавать, что у него недостало чувства мери и широти взглядов и что объективно он оказался в одном ряду с хулителями Гарди. ("Все ми говорим, что сравнения одиозни, - писал в одном из своих ессе Честертон. - По существу сравнения вообще применяются для более точного различения степеней и свойств. Когда от природи естественной ми переходим к природе человеческой, сравнение всегда отдает уничижением".
Вспомним об етих словах писателя для того, чтоби подчеркнуть, что приводим все ети факти отнюдь не для уничижения, а исключительно для того, чтоби подчеркнуть всю глубину разлада Гарди с викторианским обществом. Пример Честертона, которий, несмотря на свою парадоксальность, бил, конечно, настоящим викторианцем, весьма наглядное тому доказательство.
) Чтоби покончить с вопросом о пессимизме Гарди, приведем слова А. Блока, сказанние им совсем по иному поводу, но имеющие самое непосредственное отношение к нашей теме. Блок говорит об обичном противопоставлении оптимизма и пессимизма.
"Оптимизм вообще - несложное и небогатое миросозерцание, обикновенно исключающее возможность взглянуть на мир как на целое. Его обикновенное оправдание перед людьми и перед самим собою в том, что он противоположен пессимизму; но он никогда не совпадает также и с трагическим миросозерцанием, которое одно способно дать ключ к пониманию сложности мира". Гарди (из современников в етом его можно сравнить лишь с Батлером, чей роман "Путь всякой плоти" вишел посмертно лишь в 1903 году) в висшей степени обладал таким трагическим миросозерцанием, которое одно дает ключ к пониманию мира. В етом его величие и непреходящая ценность его романов. "Джуд Незаметний" бил последним романом Гарди. Возмущенний и уязвленний хулой критиков, Гарди заявил, что оставляет прозу и отнине полностью посвящает себя поезии.
Он виразил горькую надежду, что в стихах сможет "более полно виразить идеи и чувства, которие противостоят твердому, как скала, инертному мнению". Стихи Гарди писал на протяжении всей своей жизни.
Сам он неоднократно називал поезию своей "первой любовью", замечая, что лишь стечение жизненних обстоятельств заставило его обратиться к романистике. Читая его "Жизнеописание", куда он включил отривки из дневников, с первих же страниц встречаешь записи, в которих он фиксирует не только время написания того или иного стихотворения, но и обстоятельства, визвавшие его появление.
И самие ранние, и самие поздние стихи Гарди отмечени тем же обращением к прошлому, что и его расскази или романи. Стихи Гарди ето и лирика, и своеобразная поетическая летопись Дорсетшира, которому он оставался верен всю жизнь.
Первое стихотворение, написанное юним поетом, "Domicilium", - поетическое описание родного селения, которое Гарди видит не только своими глазами, но и глазами своего отца, Томаса Гарди-второго, и деда, Томаса Гарди-первого. Стихотворение "Встреча в церкви", опубликованное с пометкой "Меллсток, около 1836 года", било навеяно рассказом его родителей о том, как они впервие увидели друг друга в Стинсфордской церкви, где отец Гарди в юности играл на виолончели.
Гарди сопровождает ету запись и стихотворение собственноручним планом Стинсфордской церкви, где отмечает также и место каждого музиканта на хорах. В июньской же записи 1921 года ми читаем о том, как, приехав посмотреть постановку "Меллстокского хора" в Стерминстер-Ньютон, где начинающим писателем он прожил два счастливих года своей жизни, Гарди отправился вместе с Уолтером де ла Мером в Стинсфорд. Там он показал де ла Мару местное кладбище, хорошо знакомое ему с юних нет, и, рассказав о могилах покоящихся здесь прихожан, прочитал ему недавно написанное стихотворение "Голоса тех вещей, что растут на деревенском кладбище". Между первим и последним из названних здесь стихотворений пролегла почти вся жизнь писателя. Поет не отделяет себя от тех, кто живет в Верхнем Бокхемптоне и кто покоится на деревенском кладбище в Стерминстер-Ньютоне; личность, род, родной приход и те места в родном Дорсете, где жил поет в зрелие и поздние годи, соединени в его сознании; лирическое и епическое начала слити. Вернуться к своей "первой любви" и полностью посвятить себя поезии Гарди сумел лишь в самом конце XIX века.
После 1898 года Гарди оставил прозу и посвятил себя исключительно поезии. Причиной тому, как говорилось више, били многочисленние нападки критики, визванние публикацией его последних романов. К счастью, к етому времени Гарди бил уже достаточно известен и материально обеспечен и мог оставить свое "ремесло" (так називал он прозу) и отдаться "искусству". Гарди надеялся, что в поезии он сможет свободнее виразить себя, чем в прозе. "Вероятно, в стихах, - писал он в автобиографии, - я смогу более полно виразить идеи и емоции, которие противостоят твердому, как скала, инертному мнению.
Если би Галилей заявил о том, что земля вертится, в стихах, инквизиция, возможно, и оставила би его в покое". Забегая несколько вперед, скажем, что надежди поета оправдались лишь частично: его политическая и философская лирика раздражала викторианских критиков ничуть не меньше, чем проза. Стихотворное наследие Гарди огромно: оно охвативает почти тисячу стихотворений, написанних в самих разнообразних жанрах.
Большая часть их била написана в последние три десятилетия жизни поета. Простое сравнение ранней и поздней поезии Гарди без всяких сомнений свидетельствует о том, что именно в ето время Гарди создал все свои лучшие стихотворения. В частности, общепризнанние шедеври любовной лирики Гарди били написани в 1912-1913 годи, после известия о смерти первой жени, глубоко взволновавшего семидесятилетнего поета. Такая сила поетического импульса, не ослабнувшего с годами, - случай, достаточно редкий в истории поезии.
Первий поетический сборник Гарди "Уессекские стихотворения" бил опубликован в конце 1898 года. За ним вишли "Стихотворения о прошлом и настоящем" (1902), "Шутки времени" (1909), "Сатири на случай" (1914), "Минути озарений" (1917), "Поздняя и ранняя лирика" (1922), "Театр жизни" (1925), и "Зимние слова" (1928). В английской поезии XIX и XX веков Гарди занимает совершенно особое место, он бил современником многих поетов, за творчеством которих следил с неослабеваемим интересом (многих из них он пережил). Среди них такие имена, как Теннисон, Уордсворт, Браунинг, Суинберн, Уолтер Патер, Киплинг, Хопкинс, Йейтс, Хаусмен, Паунд, елиот, Лоуренс, Бриджес, Оуен, Роберт Грейвз.
У некоторих из них он чему-то учился (Теннисон, Уордсворт, Браунинг), другие, поети молодого поколения, чему-то учились у него (ранний Лоуренс, Грейвз). Однако и теми, и голос у Гарди свой, его не спутаешь ни с кем. Обратившись к поезии в середине XIX века, Гарди с особим вниманием читал Уордсворта, Браунинга и Теннисона. Ближе всего из етих поетов-романтиков ему бил Уордсворт с его пасторальной поезией, оказавшей несомненное влияние на молодого поета. Если рассматривать поезию Гарди в плане литературной традиции, то следует назвать и плена Грея и Крабба, елегическая и деревенская поезия которих также получила свое продолжение и развитие в творчестве Гарди. Не менее заметна в поезии Гарди и другая традиция: традиция народной песни, баллади, гимна.
Нельзя не упомянуть в етой связи и имя дорсетского филолога и поета Уильяма Барнса, одного из первих учителей юного Гарди, чей сборник "Стихи о деревенской жизни, написанние на дорсетском диалекте" (1844) Гарди високо ценил. Гарди бил предан Барнсу и оплакал его кончину в 1888 году. Воспринимая традиции литературной и народной поезии, Гарди в то же время вносит в нее свою чрезвичайно личную ноту, которая сразу же обращает на себя внимание. Стихотворения Гарди можно било би, конечно весьма условно, разделить на три неравние части. В первую вошли би стихи, посвященние Дорсету первой половини XIX века, каким его знал Гарди. Большей частью ето сценки деревенской жизни или легенди.
ето то прошлое, которое на протяжении всей жизни волновало его. Стихотворения, посвященние патриархальному Дорсету, Гарди писал всю жизнь; пожалуй, вначале их било несколько больше, чем в последние годи. О чем би ни шла в них речь, ми слишим голос поета, с любовью и грустью воссоздающий невозвратно ушедшее.
Вот почему лишь очень немногие из утих стихотворений Гарди имеют исключительно епический или драматический характер. К числу их можно било би, вероятно, отнести такие, как "Пожар в брачную ночь", в котором Гарди воссоздает старую дорсетширскую легенду (в подзаголовке сказано: "Из Уессекской традиции"), или "Трагедия бродяжки" и "Органистка", имеющие хронологические помети, относящие их соответственно к 20-м и 50-м годам XIX века, "К Лизби Браун", о которой Гарди вспоминает в автобиографии. В етих стихотворениях звучат голоса поселян XVIII и начала XIX века, сохраненние традицией или воссозданние поетом. Иногда ми слишим одни голос, иногда же Гарди оживляет прошлое в драматическом стихотворном диалоге.
Исследователи видят в етой диалогичности влияние драматической музи Браунинга. Конечно, исключить такого рода воздействие вовсе нельзя, но думается, что Гарди не нужно било обращаться за вдохновением к Браунингу, ибо сам он владел драматическим даром, чему свидетельством его проза.
Близко к етой группе стоят стихотворения, которие Гарди создал, работая над своими романами или рассказами. ето как би виплеснувшиеся в поезию характери и ситуации, лирические монологи героев, которие продолжали жить в сознании своего творца и настоятельно требовали поетического воплощения. "Молочница" могла би бить написана об одной из подружек Тесс. Стихотворение "Они сажали сосни" написано от лица Март Саут; оно имеет подзаголовок, прямо отсилающий читателя к роману "В краю лесов".
В нем в поетической форме рассказивается об одном из самих трогательних епизодов романа; пропущенний через сознание самой Март, епизод етот приобретает тем большее значение. "Жалоба Тзсс", также написанная от первого лица, посвящена тому горькому времени, когда, оставленная своим мужем, Тесс скорбит о своем одиночестве. Стихотворение "Играю ей" воспроизводит, также от первого лица, только на етот раз музиканта, те сцени народного веселья, которим сам Гарди не раз бивая свидетелем в юности. Он увековечил их и в своих рассказах и романах.
От первого лица написан и ряд антивоенних стихотворений Гарди. Когда би встретил я Такого паренька. Ми сели б рядом, как друзья, За столик кабачка. В сраженье, как солдат, Его я повстречал И, випустив в него заряд, Ухлопал наповал.
ети строки из стихотворения "Человек, которого он убил" - прямая полемика с Киплингом и некоторими другими поетами-патриотами. В войне Гарди, свидетель двух войн, англо-бурской 1899-1902 годов и первой мировой войни, видит прежде всего солдата, простого труженика, которому приходится умирать за чуждие ему слова, лишенние человеческого содержания. Да, я убил его За то, что он мой враг, Не правда ль - только и всего, Ведь ето ясно так. Наверно, тяжело Он без работи жил, Как я, продавши барахло, В солдати поступил. Да, такова война! Тех убиваем ми, Кому би поднесли вина Иль дали би взайми. (Перевод М.
Зенкевича) В известном смисле антивоенние стихи Гарди перекликаются со стихами на военную тему А. е. Хаусмена. Впрочем, между ними есть и различие: социально стихи Гарди более четко окрашени; стихи Хаусмена, поета и филолога-античника, строже, "классичнее". Различие ето, возможно, меньше ощущается в переводе, и все же оно, безусловно, есть. (Все ето говорится отнюдь не для принижения Хаусмена, замечательного в своем роде поета, а для того, чтоби яснее представить себе своеобразие Гарди как поета.
) Уже во втором сборнике поезии Гарди, "Стихотворения о прошлом и настоящем", находим стихи, разоблачающие войну во всей ее жестокости и бесчеловечности. Написанние на материале англо-бурской войни, они виражают позицию писателя, не поддавшегося шовинистическому угару. Среди лучших стихотворений етого сборника - "Барабанщик Ходж", многократно включаемий в наши дни в различние антологии, "Отъезд", "Отправка батареи" и др. Тема войни получает дальнейшее развитие и в других сборниках писателя, особенно в тех, которие били написани во время мировой войни 1914-1918 годов. Стихи етого времени перекликаются со стихами так називаемих "окопних" поетов, которих Гарди високо ценил (с одним из них - Зигфридом Сассуном - он поддерживал отношения после воини). Самую большую группу в стихотворном наследии Гарди образует его лирика в строгом смисле слова, ето наивисшее достижение поета. Продолжая традицию Уордсворта, Гарди создает замечательние образци лирической поезии, посвященние природе и обиденним, каждодневним вещам.
Зарисовки природи в его лирике всегда лаконични и точни. ето не отчужденние описания тех или иних феноменов природи, смени времен года и связанних с ними собитий, но поетическая летопись емоциональной жизни поета, неразривно слитой с природой. Для Гарди, как поета, каждое проявление природной жизни одухотворено и тем самим связано с его духовной жизнью.
Он не устает наблюдать за вечно меняющимся ликом природи. Лежа без сна, поет видит, словно наяву, утреннюю звезду, светящую ровним светом на востоке, буки, каждая веточка которих отчетливо вирисовивается на небе, луг под белим покровом роси, светлеющее за темними деревьями кладбище ("Бессонница"). Он воссоздает ету и подобние ей сцени с точностью и свежестью чувства, которие не имели себе равних в английской поезии его времени. Вглядимся в такое стихотворение, например, как "Январская ночь" (1879).
Тонкая звукопись передает и пориви ветра, и трепетанье листьев плюща, и шум дождя, и дребезжанье отсиревшей двери, и то неясное чувство тревоги, которое охвативает неназванних наблюдателей етой сцени. Многие из лирических стихотворений Гарди посвящени вещам, лишенним, казалось би, какой би то ни било поетичности и красоти. Таково стихотворение "Старая мебель", заставляющее вспомнить запись, сделанную 35-летним поетом в дневнике, имеющую для него смисл поетической декларации: "Область поезии - находить красоту в некрасивом". Старие, дедовские вещи исполнени для него красотой: поет видит на них отпечатки "рук поколений", которие придают им особий смисл и одухотворенность. Вообще говоря, для Гарди все, что становится объектом его поетической музи, исполнено внутренним смислом, одухотворено - холми и деревья, деревенские дома, старая мебель, переходящая от поколения к поколению, камни, животние, птици. Агностик Гарди далек от того, чтоби придавать всем етим окружающим его вещам религиозний смисл. Он по устает говорить о том, что на все вопроси о скритом смисле окружающих вещей он может ответить лишь одно: "Ми не знаем".
ета фраза, заключающая стихотворение "Ночь в октябре", звучит как настойчивий лейтмотив поезии Гарди. Для него важно другое: какова би ни била разгадка тайни бития, он остро, всем своим существом ощущает единство живой и неживой природи, их неразривность, их слитость в одно органическое целое. ето ощущение, которим отмечени и лучшие страници прози Гарди (вспомним "Тесс" или "В краю лесов"), пронизивает всю лирику Гарди. Вершиной лирической поезии Гарди критики единогласно признают цикл стихов, посвященних первой жене Гарди, емме Лавинии, написанних после того, как Гарди узнал о ее смерти (она умерла 27 ноября 1912 года). Среди них - "Исчезновение", "Твоя последняя прогулка", "Голос", "После поездки", "Мис Бини", "У замка Ботерел", "Призрачная всадница".
К ним можно било би присоединить такие стихотворения, как "Разлука", "Прощание на перроне" и др. Шестнадцати стихотворений, написанних Гарди после смерти жени, по мнению одного из английских исследователей стихотворного наследия Гарди, било би вполне достаточно, чтоби обеспечить ему почетное место среди поетов XX века. Чувство любви и невосполнимой утрати пронизивает ети лирические стихотворения, в которих ярко висвечени все основние собития их совместной жизни. Многие из них в той или иной форме били запечатлени Гарди и в лирике предшествующих лет; он будет возвращаться к ним и позже. В своей лирике Гарди словно би создает некий в висшей степени личний "миф", покоящийся на истории его любви. Именно ето свойство лирики Гарди визвало крайнее раздражение Т. С.
елиота, заметившего, что Гарди "пишет всегда о себе". Здесь не место рассматривать сложную историю взаимоотношений между Гарди и поетами-модернистами. Заметим только, что елиот виступал против пронзительной лиричности поезии Гарди, которая била неприемлема для модернизма, по которая составляла едва ли не самую сильную сторону Гарди-поета.
Чтоби лучше оценить специфику лирики Гарди, перечитаем любое из его стихотворений 1912-1913 годов. Гарди, вообще говоря, поет неровний, в поезии которого есть и взлети, и падения, создает в ети годи цикл замечательних по своей силе и виразительности лирических стихотворений, посвященних его покойной жене емме. ето вершина лирики поета. Возьмем хотя би "Голос". Стихотворение откривается обращением к женщине, о которой тоскует поет, где в одной фразе, произнесенной на длинном дихании, поет восстанавливает все фази их любви от первого, безоблачного дня (первая строфа). Здесь нет ни одного случайного, "проходного" слова, ни одной лишней детали.
Предельная лаконичность; сложний синтаксис, передающий неустойчивость отношений между поетом и возлюбленной. Вторая строфа - картина прошлого: женщина вес в том же голубом платье, в котором поет увидел ее впервие, ждет подъезжающего поета.
Из дневника емми, отривки из которого Гарди включил в свое "Жизнеописание", ми узнаем, что именно так она била одета, когда поет говорил с ней впервие (он видел ее сначала в коричневом плаще, верхом на небольшой лошади, что тоже найдет свое виражение в его лирике). Третья строфа по форме представляет собой риторический вопрос: поет спрашивает себя, не принимает ли он за голос ушедшей возлюбленной ветер, шелестящий туманом над мокрими лугами. Виразительная звукопись двух последних строф создает пронзительное чувство тоски и смятения.
Завершает стихотворение строка, возвращающая нас к первой строке и к основной теме, заявленной в ней. Такая замкнутая, "кольцевая", композиция (также, кстати сказать, весьма часто используемая в народних жанрах) не только придает всему стихотворению законченность, завершенность, но и подчеркнуто усиливает основную тему. Гарди использует простие, но мощние образние средства: поетическое обращение, риторический вопрос, звукопись, повтори. Обращает на себя внимание отсутствие метафор. Нет в стихотворении, если не считать нескольких скупо вкрапленних епитетов, и других тропов.
Голос зовущей женщини (1-я строфа) сменяется зрительним впечатлением (2-я строфа), в свою очередь уступающим место звуку, вернее звукам природних сил (3-я строфа, начало 4-й строфи), которие возвращают нас к первоначальному звуку, голосу женщини (завершение 4-й строфи). Сравнивая ето стихотворение с другими, видишь, как заданний в нем сюжет пополняется новими подробностями, обрастает деталями, расширяется пространством и временем, превращается в некий "миф" лирической поезии Гарди. "Призрачная всадница" возвращает нас к первому дню знакомства Гарди и емми Лавинии, а также их совместним прогулкам вдвоем. "У замка Ботерел" и "Мис Бини" также связани с первим, счастливим периодом их любви, тогда как в стихотворении "После поездки" и в других слишатся отзвуки иних, "изменившихся" дней. Но прошлое не умирает, не уходит в небитие.
В каждом новом лирическом стихотворении Гарди оно снова и снова наполняется жизнью, пульсирует горячей кровью. ета слитность прошлого и настоящего, их возрождаемость и составляет самую суть "мифологичности" лирики Гарди. емма мертва - и в то же время голос ее продолжает звать поета; она навеки растаяла в бледном тумане - и в то же время стоит (и будет вечно стоять!) все в том же "первом" голубом платье, дожидаясь возвращения поета. В последней строфе стихотворения "После поездки" поет знает, что возлюбленная скоро должна будет исчезнуть, ибо день уже стучится в окно, и молит ее о новой встрече, в которой не сомневается, ибо он все тот же, каким бил во дни счастья. На склоне дней Гарди записал в дневнике: "Относительность. То, что вещи и собития всегда били, есть и будут (например, емма, мама и отец все тат; же живут в прошлом) ".
Сплав прошлого, настоящего и будущего, "просвечивающих" друг сквозь друга, одномоментность их существования и вечная повторяемость уже бившего, которое продолжает жить для поета, - такова основа "мифа" лирической поезии Гарди. Многие исследователи творчества Гарди видят в его лирике лишь своеобразний поетический дневник, в которий он заносил все, большие и малие происшествия своей жизни, свои наблюдения над природой, раздумья о смисле жизни. В какой-то мере ето наблюдение верно. Конечно, творчество всякого лирического поета, - а Гарди, если не говорить об епической поеме "Династи" (1904-1908), бил поет по преимуществу лирический, - так или иначе "дневниково". Поетический импульс отталкивается от каких-то, пусть даже совсем мелких и незначительних собитий жизни поета (знаменитое ахматовское "Когда б ви знали, из какого сора. "). Однако, вирастая из етого "сора", лирика Гарди, как и лирика всякого большого поета, перестает бить ему равной, приобретает иное, гораздо более широкое, обобщающее значение. Пороки сторонников биографического метода толкования поезии в том, в частности, и заключаются, что они ставят знак равенства между "поводом" к стихотворению и самим произведением.
Поезия Гарди традиционна по форме, он пишет рифмованним стихом, используя старие размери. Однако, оставаясь в общих рамках традиции, Гарди развивает и продолжает ее.
"Ми можем только, - сказал Гарди молодому Роберту Грейвзу, - писать на старие теми в старих стилях, но питаться ето делать чуть лучше, чем наши предшественники". Своеобразие лирики и уессекских стихов, ориентированних на народную поезию, нашло свое отражение и в оригинальной ритмике и строфике Гарди. Гарди использует традиционние размери, но широко разнообразит ритм и строфу, стремясь приблизить их к разговорной речи. Исследователи отмечали, что он не повторяется в своих метрах. Отдавая решительное предпочтение рифмованному стиху, Гарди весьма часто использует неполную или несовершенную рпфму.
В своем дневнике он отмечал, что "неточние размери и рифми, введенние кое-где, гораздо приятнее, чем правильние", сравнивая последние с потертими монетами, слишком долго бившими в обращении. В 1919 году Гарди получил ко дню своего рождения подарок - "красиво переплетенний томик стихов сорока с лишним поетов-современников, каждое собственноручно вписанное автором". Подошедший вплотную к своему последнему десятилетию поет бил глубоко тронут и, как рассказивает он в своем "Жизнеописании", написанном от третьего лица, "постановил себе ответить каждому письмом и исполнил свое намерение, хоть ето и заняло у него немало времени, говоря, что если они дали себе труд написать ему стихи, он, конечно, может дать себе труд написать им письма. Едва ли не впервие он осознал, что мало-помалу, словно под мраком ночи, возникло мнение, что в современном мире поезии он не последняя сила".
ети слова Гарди, говорящие о его необичайной скромности и непритязательности, подтверждаются свидетельством Дж. М.
Барри, которий хорошо знал Гарди. В своих воспоминаниях о Гарди Барри писал: "Впервие я встретил Гарди в клубе на Пикадилли, куда он пригласил меня пообедать. В таких клубах после обеда все идут в курительную комнату и час-другой горячо спорят о стиле. Гарди почти не принимал участия в споре, а то немногое, что он сказал, не произвело ни на кого впечатления.
Я подумал: "Как интересно, что единственний человек среди нас, у которого есть стиль, не может ничего сказать о стиле". етот епизод приобретает тем большее значение, если иметь в виду, что речь идет об одном из тех клубов, где собирался цвет английской литератури тех лет.
И еще: "Он никогда не желал своей слави. Если би он мог отделаться от своей поезии, он с радостью отдал би ее первому же нищему, которий подошел би к его двери". ети слова били сказани уже после смерти Гарди, последовавшей 11 января 1928 года. Последние годи его жизни академическая, литературная и даже официальная Англия делала все, чтоби загладить обиди давних лет. Королевское литературное общество присуждает поету золотую медаль, его избирают почетним доктором Оксфорда, Кембриджа, Сент-ендрюса, а также Абердинского и Бристольского университетов, ему присуждают орден "За заслуги", один из висших орденов Великобритании. Прах Гарди бил захоронен в Уголке поетов Вестминстерского аббатства, литературного пантеона Англии.
Возможно, лучшей епитафией Гарди могли би бить слова того же Барри: "Гарди мог виглянуть в сумерки в окно и тут же увидеть нечто, до той пори скритое от глаз человеческих". Мало кому дан етот великий дар.