Остап Вишня: «Великомученик» Остап Вишня»
Источник:Newzz.in.ua Будучи во Львове, я узнал, что украинско-немецкие националистические газеты подняли шумиху вокруг того, что якобы меня, Остапа Вишню, замучили большевики. Так вот слушайте, как это было на самом деле.
Очень сильно они его мучили. И особенно один: сам черный, глаза белесые, и в руках у него кинжал, из чистейшего закаленного национального вопроса выкованный. Острый-преострый кинжал. «Ну, — думает Остап, — пропал!» Поглядел на него тот черный и спрашивает:— Звать тебя как?— Остап, — говорит.— Украинец?— Украинец, — говорит.Как ударит он рукояткой в святая святых его национального «я» — Остап только вякнул. И душа его чирик-чирик и хотела вылететь, а тот черный его душу за душу, придавил и давай допрашивать.— Признавайся, — говорит, — что хотел на всю Великороссию синие штаны надеть.
— Признавайся, — говорит черный, — что всем говорил, что Пушкин — не Пушкин, а Тарас Шевченко.— Говорил, — отвечает.— Кто написал «Я помню чудное мгновенье»?— Шевченко, — говорит Остап.— А «Садок вишневый коло хаты»?— Шевченко, — говорит Остап.— А «Евгений Онегин»?— Шевченко, — говорит.— А-а-а! А что Пушкин написал? Говори!— Не было, — говорит, — никакого Пушкина. И не будет. Один раз, — говорит, — что-то такое будто поя¬вилось, а когда присмотрелись — женщина оказалась. «Капитанская дочка» называется.— А Лев Толстой? А Достоевский?— Что ж, — говорит Остап, — Лев Толстой! Списал «Войну и мир» у нашего Руданского. А Достоевский — подумаешь, писатель! Сделал «Преступление», а «На¬казание» сам суд придумал.— А вообще, — спрашивает черный, — Россию при¬знаешь?— В этнографических, — говорит, — границах.— В каких?— От улицы Горького до Покровки. А Маросейка — это уже Украина.— И истории не признаешь?— Какая, — говорит, — там история, если Екатерина Великая — это же переодетый кошевой войска Запо¬рожского низового Иван Бровко.— А кого же ты, — кричит, — признаешь?— Признаю, — говорит, — «самостийную» Украину. Чтобы гетман, — говорит, — был в широких штанах и в полуботковской сорочке. И чтобы все министры были только на «ра». Петлюра, Бандера, Немчура. Двоихтолько министров, — говорит, — еще могу допустить, одного на «ик», а другого на «юк»: Мельник и Индюк.— Расстрелять! — кричит. — Расстрелять, как такого уже националиста, что и Петлюру перепетлюрил и Бандеру перебандерил.Ну и расстреляли.Такого писателя замордовали! Как он писал! Бож-ж-же ж наш, как он писал! Разве он, думаете, так пи¬сал, как другие пишут? Думаете, он писал обыкновен¬ным пером и чернилами? И на обыкновенной бумаге? Да где это вы видели? Он берет, бывало, шампур — заостренную палочку аля галушек, — в черную сметану обмакнет и на тонюсеньких-претонюсеньких пшеничных кор¬жах пишет. Пишет, лепешкой промокает и все время напевает: «Дам лиха закаблукам, закаблукам лиха дам». А в случае не очень уж смешно выходит, тогда как гаркнет на жену: «Жинка! Щекочи меня, чтоб смеш¬нее выходило!»И такого писателя расстреляли!Попервоначалу ему было очень скучно.Пока был жив, забежит, бывало, к Рыльскому или к Сосюре, опорожнят одну-другую поэму, ассонансом за¬кусывая. Или они к нему заскочат, жена, смотришь, какую-никакую юмореску на сале или там на масле поджа¬рит — жизнь шла!А расстрелянный — куда пойдешь?Одна дорога — на небо!А там уж куда решат: в рай или в ад.Первые сорок дней душа поблизости моталась. А когда она уже собралась в "обитель горнюю”, — увязал¬ся и он за нею.В небесном отделе кадров заполнил анкету.Зав посмотрел.— Великомученик?— Сильный, — говорит, — великомученик.— За Украину?— За нее, — говорит, — за матинку.— В рай!Перед раем, как водится, санобработка. Ну, там постригли, побрили.— Не брейте, — просит Остап, — ус запорожский, а то потом, — говорит, — трудно будет национальность оп¬ределить, поелику (вспомнил-таки, хвала Богу!), поелику, — говорит, — оселедец сам вылез. — Так в какой же вас, — спрашивает завраспред, — рай? Общий? Или, может, в отдельный предпочитаете?— А разве у вас теперь, — спрашивает, — не один рай?— Нет. Прежде был один, общий для всех, а нын¬че разные рай пошли.— Слава тебе, Господи! — говорит Остап. — Наконец-то! А я, — говорит, — боялся, что придется в одном раю с россиянами быть. Мне, — говорит, — в наш рай. Само¬стийный. Автокефальный.— Пожалуйста! — говорит завраспред.Приводят Остапа в самостийный рай. Взглянул — и сердце забилось-затрепетало. Сплошной вишенник и весь в цвету. Любисток. Рута-мята. Крещатый барвинок. Васильки. Чебрец. Евшан-зелье. Течет речка-ручеек. Стоит явор над водою. Над яром дуб склонился. По ту сторону гора, по эту другая. Камыши. Осока.И в том раю на вишневой веточке соловушка щебетал.— Кто — Курский? — спрашивает Остап.— Курский ?— Соловей, — спрашивает, — курский?Райская гурия в кубовой плахте сразу же подбоченилась:— Что вы, пане, трясця вашей матери, с ума спятили, что ли? Какой-такой курский соловей? Чтобы в украинском раю да курский соловей. Да тысячу чертей в душу тому, кто только подумать так может. Да повылазили б у него глаза, кто это увидеть может! Да триста ему на пуп болячек-пампушек! Да. Подбегает вторая, в китайчатой паневе, красным поясом перехваченной.— Ой, лышенько мое, не умею так лаяться, как моя кумася. — Наш рай, — сразу же убедился Остап.— Да ты знаешь, бешиха /прим. рожа, воспаление / тебе в живот, что мы, как только отавтокефалились, всех курских соловьев из-ничтожили. Да ты знаешь, что в нашем раю имеет право петь только тот соловей, который вылупился не далее пяти верст от Белгорода? А ты — курский! Да сто. — Так это я, — Остап говорит, — не с национальной, а с орнитологической стороны. — То-то оно и есть!Ходит Остап по раю, осматривается.— Ну до чего ж рай! Просто тебе рай, и баста!Все в украинских нарядах, играют на бандурах, лирах, на сопилках, в бубны бьют.Танцуют гопак и метелицу.Гурии живут в кладовушках; чуток какую полюбил, так и в кладовушку.Едят галушки, вареники, сало, колбасы, капусту, лапшу, путрю из ячменя сладкого.Пьют оковитую, варенуху и мед. Ездят только на волах. На конях — только всадники-казаки.Панов простолюдины в ручку чмокают. Паны простой люд канчуком вытягивают.Национальность — только украинцы да украинизированные немцы.— И как же это вы так, — спрашивает Вишня, — устроились? Кто вам помог?— А это, — говорят, — друзья наши, гестаповцы. Потому как это наш рай, самостийный и ни от кого не зависимый. — А кто ж директором у вас?— Вакансия. Ждем нашего дорогого потомка старинного казацкого рода Гитлеренко.— А-а, ну тогда и я здесь останусь, — говорит Остап. — Всю жизнь мечтал панам руки целовать. На земле не довелось, хоть в раю натешусь.И живет теперь Остап Вишня в раю, в карты играет и дикую редьку-свербигу ест.Вот самая что ни на есть правдивейшая правда о подлинном Остапе Вишне.А что ж это за Остап Вишня, который и теперь в большевистских газетах пишет?— Ну, ясно, это большевистская фальшивка.По паспорту настоящая фамилия теперешнего Остапа Вишни «Павел (через ять) Михайлович Губенков». Из Рязанской области, хотя некоторые утверждают, что он в действительности из Вильнюса и что мать его — польский ксендз, а отец — знаменитый еврейский цадик. Последние сведения не проверены. Внешне он выглядит так: рыжая бородка клинышком, весь в лаптях, три раза в день ест тюрю и беспрестанно бренчит на балалайке, припевая «Во саду ли, в огороде».Как напишет что-нибудь в газету, сразу бежит к Днепру и пьет из Днепра воду: Днепр хочет выпить.Вот кто такой нынешний Остап Вишня.. Выпьем. извиняйте. помолимся, господа, за упо¬кой душеньки великомученика Остапа Вишни.Да будет ему земля пером!Самопишущим.