«У вас сосиски нет, а у меня есть» Чем знаменит австрийский скульптор Эрвин Вурм и как его понимать
В пятницу на «Винзаводе» в рамках Биеннале современного искусства открылась персональная выставка Эрвина Вурма «Abstract abstruse/Трусливый трактор». Помимо известных перевернутых домиков и работ из серии Drinking Sculptures на выставке представлены новые работы художника — абстрактные композиции из сосисок и сарделек. По просьбе «Афиши» Александра Новоженова поговорила со скульптором, а Дарья Борисенко выбрала пять главных слов, которыми можно описать его работы.
Эрвин Вурм: «Вообще, я меньше всего хочу кого-то смешить»
— У вас есть скульптура, фигура без головы и с эрекцией, — так вот, один критик сказал, что это и есть то, что капитализм делает с людьми.
— Ну, что ответить на глупый комментарий. Работа ни к коммунизму, ни к капитализму, ни к маоизму, ни к буддизму отношения не имеет. Она про раздражение из-за не вовремя возникшей эрекции. Иногда быть мужчиной довольно тяжело — на рекламе везде полураздетые женщины, нарядные русские женщины на улице пытаются тебя соблазнить, и это раздражает.
— Ну так разве это не про капитализм?
— Да нет вроде, везде одно и то же. Меня часто, конечно, спрашивают про критику потребления, ожирение, культ молодости, иконы стиля, даже про философские иконы, про дорогие машины и тому подобное — странные вопросы. И в странное время мы живем. Но, по моим наблюдениям, Запад движется в сторону коммунизма, а Восток в сторону капитализма. Посмотрите на Австрию, на все эти социальные программы. Конечно, у нас либерализм, но с примесью странных социалистических идей. Художникам оказывают финансовую поддержку, государство покупает у них работы — не уверен, что у всех художников, но у австрийских точно.
— То, как вы в своей работе обращаетесь с повседневными предметами, можно сравнить с тем, что делали Фишли и Вайс. Но в отличие от них вы перевели свое искусство совсем уж в поп-измерение.
— Мы с ними принадлежим к одному поколению и многие идеи разрабатывали параллельно. Когда я начинал, денег не было, и мне приходилось делать работы из подручного материала, типа пустых банок и всего такого — так я и понял, что повседневные вещи — это лучший материал. И они то же самое поняли. Фишли и Вайс прославились гораздо раньше меня, но меня от них отличает то, что я всегда интересовался поп-культурой и в моей работе много соблазнительного реализма типа ожиревшей машины. Люди смотрят на нее, ну или на «Узкий домик», и думают: «Хаха, смешно». Когда я задумывал «одноминутные скульптуры», я, конечно, очень сомневался в этой идее, как и любой художник, но в какой-то момент до меня начали доходить слухи из внешнего мира рекламы и медиа, что там мои работы очень нравятся и что там хотят мою работу использовать. Кончилось все тем, что я сделал с этими «одноминутными скульптурами» клип для Red Hot Chilli Peppers. А потом я просто прекратил их делать.
«Сама Шиффер отличная, а вот менеджеры у нее — это просто ужас»
— Вы часто говорите о том, что ваше детство прошло в унылой мелкобуржуазной австрийской среде. Это и вправду было так ужасно?
— Ну да, можете себе представить: я родился в 1954-м, послевоенная Австрия — это было очень косное общество, оно унаследовало все староавстрийские пороки, ведь сначала это была Австро-Венгерская империя, которая потом сократилась до маленькой странной страны, над которой все потешались и которую никто не любил, а потом был немецкий аншлюс, и после войны еще сохранялась сильная ксенофобия — помню, как мой отец, полицейский, ходил глазеть на первого негра, который поселился в нашем районе.
— А то, что делает Зайдль вам нравится?
— Нет, мне нравится Ханеке. Мистеру Зайдлю я не доверяю. Он пользуется людьми. Есть у нас такая телевизионная деятельница, которая снимает передачи про алкоголиков или неудачников, которые ищут любовь через газеты объявлений. И Зайдль то же самое делает, издевается над маленькими, темными человечками. Ханеке же — это настоящее искусство, интеллектуализм. Когда я посмотрел «Рай. Любовь» Зайдля, мне показалось это ужасным, просто ужасным. Эти бедные женщины, которые едут в Африку за секс-туризмом, — это так унизительно, оскорбительно. Один австрийский писатель как-то сказал: «Почему меня оскорбляют, когда я отчаянно молю всего лишь о капельке любви?»
— Кто были вашими первыми моделями в «одноминутных скульптурах»?
— Сначала это были друзья, но потом меня стали просить снимать всяких звезд. Звезды эти — безумное порождение ХХ века, но все же я несколько раз соглашался делать с ними проекты для журналов, поскольку это лучший способ охватить широкую аудиторию. Звонят они мне раз и просят сделать съемку с «одноминутными скульптурами», но чтобы позировала модель. Я им говорю: «О'кей, только пусть это будет настоящая икона — Клаудия Шиффер или Кейт Мосс». Не вопрос, с Кейт Мосс не выйдет, у нее какие-то проблемы с законом, а Шиффер вполне доступна. Так что я сделал съемку. Идея была в том, что она стоит в белых панталонах, в которые напиханы выпирающие предметы разной формы. Сама Шиффер отличная, а вот менеджеры у нее — это просто ужас. Они так и не позволили проект напечатать.
— Вы начинали с эфемерных перформативных работ, хотя они и назывались скульптурами, а что заставило вас начать делать материальные объекты в больших количествах? Обстоятельства?
— Да, обстоятельства — я просто всегда хотел зарабатывать искусством, а не вести двойную жизнь, подрабатывая еще где-нибудь на почте. И поэтому я начал фотографировать «одноминутные скульптуры», потому что мне надо было что-то продавать.
— Ваша работа построена на остроумии, но если шутку все время повторять, она перестает работать. А вы делаете скульптуры большими сериями, у вас гигантский список выставок, вы все время воспроизводите прием. Это вас не беспокоит?
— Вообще, я меньше всего хочу кого-то смешить. Меня интересуют в основном свойства скульптуры — например, в случае с ожиревшей машиной меня прежде всего волновало изменение ее формы, а не шутка как таковая. То же самое с размякшими лодочками или узким домиком — я просто хотел создать клаустрофобическое чувство сдавливания. Но людям кажется, что это смешно. Что касается репликации приема, знаете, как это бывает: сначала у тебя возникает идея, начинаешь ее исследовать и делаешь самые лучшие вещи, а потом, когда уже начинаешь понимать, как прием устроен, работы становятся слабее. И именно в этот момент становятся востребованными. Это и есть лучший индикатор того, что надо остановиться.
— На той стадии, на которой находитесь вы, работа должна становится востребованной немедленно — от вас же ваши галереи ждут новых вещей.
— Когда я оглядываюсь назад, я вижу много неудачных вещей. Я хотел бы забыть о них, но почему-то именно плохие работы постоянно всплывают — потому что хорошие исчезают в больших коллекциях. В этом году я окончательно понял, что мир помешался на гигантских глянцевых объектах, все стало качественнее, больше, и это становится просто невыносимо, надо с этим что-то сделать. И вот эта новая серия, которую я привез в Москву, — я всю ее сделал своими руками. Потому что последние годы я сам ничего не делал, все производила студия, я уже окончательно превратился в менеджера, только руководил, и последние вещи, которые мы производили, меня уже начали серьезно расстраивать. Так что в один прекрасный день я отправился в мастерскую один и стал мять кусок глины. И у меня получилась сосиска.
«В один прекрасный день я отправился в мастерскую один и стал мять кусок глины. И у меня получилась сосиска»
— Вы сами едите сосиски?
— Раньше, когда я был молод и беден, я ел много сосисок, и даже сейчас иногда балуюсь. В Вене их называют франкфуртерами, а во Франкфурте венскими сосисками. Мне нравится простота сосиски, это универсальная вещь, культурный объект, возможно, это даже икона. Сосиска напоминает нам части тела, она связана с проблемой ожирения. Есть немецкая идиома, она буквально звучит как «это для меня сосиска» — то есть «это для меня ничего не значит». Сосиска — ничто, и одновременно она фаллична, например, у вас сосиски нет, а у меня есть.
— Тут среди сосисок почему-то скульптура с бюстом Ленина и бокалом виски.
— В Париже есть штаб-квартира компартии Франции, которую строил знаменитый архитектор Оскар Нимейер, и перед зданием есть такой огромный белый холм, который очень напоминает череп Ленина. Я представил, что у них там закопан гигантский Ленин, — и сделал эту работу. Как будто у Ленина на голове держится столик.
— А почему у него голова реалистическая, а туловище и ноги кубистические?
— Так проще было лепить. Я же сказал, что теперь все своими руками делаю.
Пять Н Эрвина Вурма
Пару лет назад австриец Нико Альм сфотографировался на водительские права. По всем законам жанра — правда, на голове у него был дуршлаг. Морали у этой истории нет, зато она отлично описывает то, чем уже больше двадцати лет занимается соотечественник Альма Эрвин Вурм, — «одноминутные скульптуры». Чтобы создать такую скульптуру, нужно немного: человек, задание и, по желанию, бытовой предмет. Моделью может быть сам художник или кто-то из зрителей, а задание — почти любым, но главное, дурацким. Например, засунуть себе в уши фломастеры, а в рот — дырокол, удержать на голове ведро или полежать на узкой дощечке и, в свою очередь, попробовать удержаться на ней. Вурм изобрел новый жанр в искусстве — нечто между скульптурой и перформансом. Его объекты не могут стоять, но и не двигаются. Они, как гроздья винограда с натюрморта эпохи барокко, — еще не упали, но вот-вот упадут.
Ненавистники современного искусства уже почти сто лет говорят в укор художникам одно: «Я тоже так могу». Вурм отвечает им «да». Создавать «одноминутные скульптуры» легко, приятно и доступно каждому. Именно этим занимается, например, группа Red Hot Chili Peppers в клипе на песню Can’t Stop, посвященном австрийскому художнику.
Вурм постоянно возвращается к тому, что зритель должен быть вовлечен в процесс создания или активации произведения искусства. Такова его относительно недавняя серия «Пьющие скульптуры», где к предметам псевдомебели прилагаются стаканы с алкогольными напитками, соблазняющими зрителя приложиться к ним.