Дмитрий Бутрин Брейвик в Москве
Бедный безумец Андерс Брейвик так и не добрался до Москвы при поиске устраивающей его модели общественного устройства. Мы не знаем, что он увидел в Минске, — можно лишь предположить, что увиденное у Александра Лукашенко не слишком его вдохновило. Во всяком случае, в opus magna Брейвика никаких суждений о российском обществе кроме вялых авансов Владимиру Путину и национальной политике его правительства не обнаруживается. Возможно, случись все немного иначе, будь бы визовый режим между Россией и Норвегией чуть помягче, все бы было немного иначе. Нет, конечно, ничего такого, что девять лет подряд искал человек, поставивший себе задачей приблизить час освобождения норвежского и родственных народов от засилья марксизма и мультикультурализма (а что может быть ближе русским, чем норвежцы? И пришел в лодьях на Ладогу конунг Радвик с множеством коней и дружиной, и княжил в Судиславле — какое-то тысячелетие, и было бы место берсерку в этих ладьях), в России нет, тут не нашлось бы ни нужной атмосферы, ни достойных социальных практик. Так, несколько не меняющих картины идей. Москва ни в коей мере не более ад для некоренных, нежели для местных, и межнациональные отношения здесь, что бы не писалось, устроены так же, как и в остальной Европе, если даже не чуть человечнее — не знаю, как вам, а мне было бы непросто жить в стране, где мне бы изо всех сил, всей мощью нефтяного бюджета, помогали бы сохранять мою культурную, языковую и прочую идентичность, следили бы за тем, чтобы меня, не дай Бог, кто-то не назвал одним из тех слов, которые в национальный лексикон протаскиваются контрабандой и тем одним более ценны и живучи. Жид? Да не то слово: жидее всех жидых, не вам чета.
Нет, гипотетический визит Брейвика в Москву был бы тем важен, что это был бы приезд в национальную литературу ее героя.
Брейвик — на удивление цельный персонаж русской литературы XIX и XX века.Если бы она по-прежнему существовала, его бы уже сочинили, но в нынешнем веке он появился самостоятельно, а не из-под пера, и появился немного севернее Санкт-Петербурга, но никак не дальше, чем путь от Москвы до Краснодара. Во всяком случае, из Москвы это видится так — наверное, Россия уже в достаточной мере Европа, чтобы единственное, что мы могли бы сказать о деяниях уже и не столь молодого человека, взорвавшего комплекс правительственных зданий (жаль, говорили втихомолку в Москве, что не на Старой площади) и расстрелявшего летний лагерь молодых политиков (не Селигер), была бы фраза: «Он душевнобольной». То есть «нам не надо об этом думать — с глаз долой».
Конечно, это реакция совершенно здоровая. Рассуждения о том, что в голове у человека, избравшего себе участь убийцы, всегда вторичны: логическая цепочка, завершающаяся смертью другого, математически ущербна — или неполна, или неверна. Но безумие Андерса Брейвика так неприлично органично для части современной нам России, что отмахиваться от этого «безумцем» хоть и возможно, и разумно (для Норвегии он, кажется, чуть более ненормален, чем для России), но совсем не хочется.
Политическим воззрениям Брейвика, как мне кажется, действительно придается несколько больше внимания, чем нужно — конечно, это дело правительства Норвегии, но опасаться того, что на открытом процессе террорист смутил бы своими сбивчивыми ксенофобскими, антиисламскими и крестоносными речами большое количество народа, будет лишь втайне боящееся этого народа правительство. Но и тут Норвегия для нас — зеркало России: здесь процесс над Брейвиком тем более был бы закрытым. Однако, его идеология, как это не звучало бы кощунственно, с ее эклектичностью, поверхностностью на грани глупости, фрагментарностью и отсутствием внутренней силы вполне безобидна. В ней легко было бы заменить боязнь ислама на страх перед российскими РВСН, любовь к Израилю — на научный антисемитизм, а проповедь толерантности по отношению к гомосексуализмам — на футболочку «Православие или смерть!». Наконец, расстреливать можно было бы и не молодых социалистов, а молодых нацистов — это было бы даже чуть более органично. Будь Брейвик русским, полиция первые часы после взрывов гадала бы — фа или антифа? Кто именно решил: «Так жить нельзя», кому именно пришло в голову, что, раз смерть не попирается смертью, то надо попробовать попрать смертью жизнь?
Содержание здесь менее важно, чем форма: пугает именно она, образ действия страннее и страшнее, чем его смысл, вполне банальный. Жил-был человек, который что-то себе думал — в большей степени, чем презираемые всеми мыслящими людьми безмозглые обыватели, но в меньшей степени, чем эти самые мыслящие люди. Читал и писал манифесты, сутками кропал себе что-то такое в основном малоинтересное, графоманское, в сети, но имел чуть больше, чем у иных, энергии, чтобы не переключаться в своих увлечениях, например, на тяжелые мотоциклы или руническую письменность раннего Средневековья. Непоследовательность и легкомысленность, во все века спасающие нас, простых смертных, от сильных идей, ему изменили — так возникла мечта подростка о действии, о взрыве, об акции, об изготовлении волшебной палочки Гарри Поттера, которую при определенной квалификации можно было бы, обратившись к темной, но необходимой стороне магии, использовать для исправления мира. Месяцы и годы, которые обычно делают человека более скучным, более банальным и более основательным, работали не как противоядие, а как яд: постепенно выяснялось, что неплохие модели волшебных палочек получаются из оружейной стали, а лучшие книги заклинаний пишут самые радикальные маги. Постепенно вырисовывалась и цель, становящаяся в силу своей громадности все более недоступной и оттого требующая все более строго себе служения. Требовалось все больше рассуждений и все меньше эмоций, эмоции постепенно запирались в области частной жизни, все больше удаляющейся от жизни за пределами частного: цель выше эмоций. Мечта выталкивала в подполье — в нем, с тоннами аммиачной селитры, с любимым стволом, с несколькими телефонами лучших друзей-единомышленников, с несколькими форумами, на которых уже давно заработана репутация, оказалось уютно. Конспиративные квартиры, коловращение городов, сокращающийся до нуля круг общения, надвигающееся разочарование взрослости, которую лишь одна великая цель и отдаляет — но и требует приближения того самого часа. Так по прошествии девяти лет приходит срок с торжественной и мрачной музыкой чувствовать в руке холод, а в голове — звенящую правдой пустоту. Будущего больше не существует, оно превратилось в настоящее и на этом закончится вместе с обоймой и этой самой музыкой.
О чем это я? О Брейвике?
Но это в той же мере и русская история, происходящая ежедневно, пусть и не в столь красочной и жестокой форме, но зато чаще, стабильнее.Спасает нас от нее только размеренность и тяжесть быта — и консерватор скажет (и в ФСБ, уверяю, тоже скажут), что это и есть рецепт на века, в ярме не попляшешь, не забалуешь. Но предположение, что в России брейвиков много больше, просто им еще срок не вышел — мы молодая страна, не все еще успели разочароваться, — выглядит правдоподобно. Конечно, едва ли не треть из нас желает массовых расстрелов, да вот хотя бы и коррупционеров. Дать бы им всем, желающим, молотком по голове, правда?
Да нет, неправда — во всяком случае, пока неправда. Пока между нами еще есть некоторая разница. Во всей этой норвежской истории есть то, что делает нас с Брейвиком чужими. В деяниях Андерса Брейвика поражает то, что всегда поражало русских в действиях нацистского начальства в ранних 40-х — болезненная рациональность, исковерканно малая доля эмоций в мотиве, слепящий реализм, расчет. В русской литературе, которая сильно ближе к действительности, Брейвик именно что сорвался бы, как немец Германн в «Пиковой даме»: русский хэппи-энд в таких историях — всегда истерика, местная разновидность греческого катарсиса, за ним следуют слезы. Остается лишь надеяться, что новых героев останавливает неизбежность такого финала для этих неполярных широт — а нам, соответственно, стоит уповать на то, что весь ареопаг, вся книжная полка русской классики продолжают спасать нас от рациональной пули, которая дура, бессмысленная дура.
Однако, то, как обсуждалось в России происшедшее, очень не радует. Xотелось бы предполагать, что это именно что происшедшее, а не содеянное — многие трагические вещи происходят сами собой, и для Норвегии было бы лучше, если бы Андерс Брейвик действительно был душевнобольным, чтобы за все это было ответственна бездумная химия мозга, потому что иначе это общественная, а не личная душевная болезнь, испорченная химия общественных отношений. У нас в России на это надежды чуть меньше: сколь многие были вынуждены констатировать в обсуждении, что на деле Брейвик стрелял именно что за свободу? И это в значительной степени правда, Брейвик — и тут сомнений нет — жертва того извода либеральной идеи, которая ставит идею человека (в данном случае — белого человека, однако, расизм в его мировоззрении — скорее необязательный компонент, чем стержень) выше идеи свободы. Этим он уравнивает себя со своими политическими оппонентами, настаивающими на том, что человек состоит из биологических потребностей, ему свойственно контролировать территории, умножать численность популяции и статистически расти в холке и в крепости статей. Много ли разницы в том, должно ли приумножить число норвежцев и русских рациональное распределение пищи или рациональное отделение их от сынов Исмаила? Все движимо любовью к человеку, а нужно бы — любовью к свободе, потому что любовь к несвободе человека противоестественна и порочна, в ней нет собственно человека, а есть только безэмоциональная польза. Именно поэтому Брейвик — либерал: его свобода в основе — свобода владения, а не свобода мышления.
Непроговариваемый же компонент того, что делает меня сторонником другого либерализма, — то, что права собственности нужны для деятельности и вторичны по отношению к ней, а не наоборот.Собственность — следствие деятельности, а не побудительный мотив: пока это так, рассуждать о том, какой расе угрожает вытеснение, а чье мировоззрение порочно — это просто бессмысленно, а потому и бесполезно.
Впрочем, все это для нас — скорее тема на вырост, на будущее, причем непредсказуемое будущее. Нам, конечно, в ближайшее десятилетие придется ее обсуждать, и поводы будут похожи по смыслу, но непохожи по форме. Так, ведь совершенно никто в России не сказал, что у нас брейвиков — половина студентов родом с Северного Кавказа, что там это происходит буднично и рутинно, что добрая часть этих «боевиков» — та же самая история, потому что они, при всех их пятых пунктах, — несомненно, продукт российского, а значит, русского общества, да они и сами это знают. Просто там немного поагрессивнее, побыстрее жизнь и потуже узы традиционного общества, но часть из тех, кому удается из него вырваться, становится мстителями. И в остальной России таких же мститетелей подрастает много, и вряд ли они будут именно стрелять — скорее, наоборот, голосовать и строить оргструктуры. И счастье, что они — по-прежнему эмоциональны: когда они станут рациональны, готовьте тысячи гробов, не сотни.
Надеюсь, конечно, до этого не дойдет — вся надежда на буквы: может быть, в России есть еще кто-то, кто умеет складывать из них нужные слова? На вас и надеемся.