Малоизвестные поэты. Виктор Гаврилин
26 марта 2009 г. в Солнечногорске, после тяжелой и продолжительной болезни умер поэт Виктор Гаврилин, член Союза писателей СССР.
Выпустил 11 книг. Ему выпала нелегкая доля, с 16 лет он был инвалид-колясочник, но нашел свое призвание в служении Слову, Поэзии. Выражаем соболезнование его жене – Нине. На панихиде прощания в г.Солнечногорске были поэты литературных объеденений «Сенеж» и »Парнас». Город и мир вздрогнул…Умер Поэт… перестало биться сердце Виктора Гаврилина. Светлая память. * * * Виктор Гаврилин Ты позвонишь – меня не будет дома. Какая чушь: нигде не буду я, лишь по страницам маленького тома ещё метаться будет жизнь моя. Я там честней, значительней и выше. Меня впервые не за что корить. Но нет меня – я потихоньку вышел бессонной ночью в вечность покурить. * * * Самое последнее… Незаконченное… Виктор Гаврилин От чёрно-белых зим шалею, и вижу выцветшие сны. И снег глубок. Всё тяжелее мой путь до будущей весны.
Не о звёзды душа искололась, и живу, высоты не кляня. Слышу свой улетающий голос – тот, который счастливей меня.
О решительность слова и звука! Я не буду уже тишиной. Стала песней высокая мука, а другая осталась со мной.
Это ей, как терпению, длиться и не зваться никак. Но всегда над молчаньем является птица, над печалью восходит звезда.
О мать моя, теперь ты стала тайной! За белой бездыханностью твоей, за чёрною минутой погребальной открылся счёт осиротевших дней.
Ты в памяти свои меняешь лица от молодости до последних лет. Всё будет так, пока я буду длиться. Кто ты теперь, скажи? Ответа нет.
И по кому на поминальный ужин все эти хлебы, вина и кутья? И там, где ты, тебе никто не нужен - весь этот свет и, неушедший, я.
Неповторимый, сквозь чужие жизни пройду, за чьё-то сердце зацепя. Как все, умру. Умру в своей отчизне и потеряю навсегда себя.
В тлен превращусь, как паутина, тонкий. Вздохнёт земля, и с каплями паров я долечу в пучины Амазонки и в бездны у Бермудских островов.
Я стану всем – великая картина! – но этот прах, всесущий и земной, ни Бог, ни чёрт не слепят воедино, чтоб это жило и назвалось мной.
Где спор затеяли пророки, гдё в пестрых правдах сходства нет, там прав безумец. Все дороги ведут не в Рим, а в смертный бред.
Я превозмог себя в соблазне вверяться высоте умов. Крик петухов - и тот согласней зари за несколько часов.
Вот где предчувствие едино о солнце, как идёт оно. Уже грядущего картина в иной дали взошла давно.
И к нам плывёт в небесном гуде день предрешённый, во плоти - подогнан весь, там есть, что будет, лишь ось земную прокрути.
Ещё почти бесплотна нежность, ещё в глазах усталый дым, но кровь, как утренняя свежесть, течёт по жилам голубым.
Мир обретает очертанья простого доброго жилья. Приветны каменные зданья, светла февральская земля.
И нету ничего на свете, звончее нету ничего, чем воробьи пустые эти, их серенькое торжество.
Больная злоба откричала. И думать весело о том, что жил не так, смеялся мало, а плакать. Плакал ни о чём.
Печальная муза меня не тиранит. Как утро, чиста черновая тетрадь. А женщина возраста осени ранней меня отучает слова рифмовать.
И попусту в прошлом не роется память, и звонкая осень не сводит с ума, а ты подойдёшь – не отнять, не добавить. Чего же мне делать! Ты песня – сама.
Наденешь, смеясь, даровую обнову – как девочка в танце, дразни и кружись. А дни – безоглядны, и некогда слову, и сбивчиво набело пишется жизнь.
Заполнит веранду моторчик шмеля, пропахнет сиренью квартира. Давай улыбнёмся , подруга моя, несчитанной мелочи мира.
Настойный озёрный чешуйчатый чад и тёмные всхлипы удода. Давай улыбнёмся. До гроба богат, от таволги до небосвода.
Превыше ли это отпущенных сил. О, как мы бескрылы, голубка! Кто ж тяжкую душу вот так размягчил, что пьёт это небо, как губка?
О это вместилище мошек, скворцов достойно невольного стона за утренний дух молодых огурцов, грохочущий запах озона!
За то, что полно человечьих преград меж нами и просто сиренью, за плен ожиданий, рассеянный взгляд и только урывки прозренья.
Смотреть на дерева, волнуемые ветром. Дышать и просто быть - и больше ничего. Ни мужеством скупым и не роптаньем щедрым не надо отягчать значенья своего.
Нам суждено и так тонуть в самообмане, и никому своей печали не повем. И ты не слишком, жизнь, стесняй меня вниманьем - за то, чего даёшь, не отплачу ничем.
Ведь я ещё не тот, когда не имут сраму - есть перед кем глаза скрывать. Но сколько их в могилу сведено, как в долговую яму, неведомым судом. А я их был должник.
И дикий май пьянит на грани святотатства, - живому от живья не спрятаться никак, - и сладко на земле страдать и оставаться, и суетно сновать то к свету, то во мрак.
Не угрюмство, а печаль о светлом, обо всём, несущемся сквозь нас, заставляло меня быть поэтом. И от дыма не отвёл я глаз.
Этот дым, небесные ли плёсы, или звуки музыки во мгле мне в глаза накапывали слёзы. Что-то едко тлело на земле.
И порой в красе земной и тленной задыхалась жизни благодать, и хотелось воздуха Вселенной и того, что не дано вдыхать.
С пургою ночь и солнце летним полднем. О, сколько в жизни выпало погод! И всё ж какой мы эту землю вспомним в огромный миг, объявший наш уход?
Перед отверстой звёздною аллеей мы обернёмся всей душой назад. Не в силах жить, о, как мы пожалеем, и серый дождь, и белый снегопад!
Пускай из глаз на всхлипе влага брызнет, и все слова вберёт надрывный стон о конченном, - всё будет гимном жизни, и больше чёрных нет у ней сторон.
И некуда пробиться, что ни делай. Нет подвигов и ухищрений нет таких, чтоб возвратиться нам на белый - о Господи! - и вправду белый свет
Всё от добра ищу добра. Давно крылатый конь мой в пене. Но всё умолкнуть не пора меня понёсшим песнопеньям.
Свистит в ушах. И капли слёз глаза от ветра мне застлали. Уже вращаются вразнос земные дни моей печали.
Они так стали коротки, что, кажется, ещё минута - жизнь разорвётся на куски, светясь подобием салюта.
Или закат войдёт в рассвет, в одно единое сливаясь, и будет алым белый свет как вечного горенья завязь.
Прибывание дня, нарастание света. Есть улыбка, что чёрного сглаза сильней. В повороте к теплу не оставит планета эту зябкую тяжесть родимых полей.
Ничему не дана бесконечность падений. За какой-то чертой уготован и взлёт. Апельсиновый март в синеватые тени вот опять из горсти желтизны подметнёт.
Этой мнительной думе больного простора разве можно прозрачней ещё намекнуть на бывалость всего, неизбежность повтора и что всё утрясётся у нас как-нибудь?
Не грусти, моя даль, твой запас тароватей всякой бойкой казны, ибо ты - без конца! Не тебе в ожиданиях века не хватит. Ты скорей своего упокоишь жильца.
Кто прибавит ему по твоим же длиннотам пребыванье в живых, кто темнОты скостит? И не чаще других по лесам и болотам к нам весна выбредает, широкой в кости.
Но даруется выдюжить снова и снова роковые разломы твои, и опять за величье посулов, пьянящее слово свою радость на вечность твою разменять!
Конь мой дикий, о, время, о конь мой, назад поверни! Разве зубы ты съел? Поскорей разгрызи удила. Вот и вновь возвращаются в ночь отлетевшие дни, и на ветви обратно листва от земли потекла.
Осень в лето пойдёт, за весною наступит зима, обращённые воды отхлынут от встречных запруд, и рассветы затянет вослед приходящая тьма, в материнские чрева ожившие все поползут.
Время, время, какой безысходный черёд! И к концам, и к началам земной обрывается след. ЧтО грядущий предел! Нас минувшее также сотрёт, и в себе пропадает ещё не родившийся свет.
Коль жизнь права, не пророню ни слова ей поперёк, своё в себе держа. Пусть лес шумит. Всё меньше дорогого, чему ещё откликнется душа.
Я вдохновлюсь простой добычей хлеба, ещё не раз узнаю, что почём. И тучами захламленное небо расщедрится то снегом, то дождём.
Скупое время не пускает выше, приставив быт на уровне виска. И ропот сердца сам себе не слышен, не слышен дух, лишённый языка.
Где выдохлось божественное пенье, вторгаются в пустоты тишины утробный чавк да похоти сопенье, да музыка кривая сатаны.
И на земле с лукавыми речами и с хором верноподанных - опять я постигаю мужество молчанья, чтоб сердце разорвав, не закричать.
И вычтенный из алчущих в Отчизне до тишины пред правдой большинства не переделаюсь, не стану жизнью, во всём не правый, если жизнь права.
Ты прости мою грешную слабость - коль не минуть разлуки земной, я уйду, только ты бы осталась век дослушать, оставленный мной.
Жизнь вплетёт соловьиные скерцо в одинокую иволги грусть. Я легко встрепенусь в твоём сердце. И пока ты жива, я продлюсь.
Долголетьем твоим буду воздан. Внемли небу, живи не спеша. Я хочу, чтоб пила этот воздух и пьянела родная душа.
Будут кстати тогда мои песни - те, которые дольше, чем мы, где печальные русские веси с вьюжной вечностью русской зимы.
Ночной безмолвный снегопад. Кипенье прорвы чёрно-белой. Всё это - снам глубоким в лад, всё это - словно не у дела.
Одно молчанье на пути. О, как, наверно, одиноко меж небом и землёй идти и у чужих маячить окон!
О, привидение тоски, что бродит попусту часами. И окна чёрные близки, да не с кем встретиться глазами.
Бережливый, светлый Боже, под простынкою небес как тобою в пух положен бездыханный белый лес!
На земле кресты и звёзды с головой занесены - эти зимние погосты неземные видят сны.
Ни роптанья, ни разлада - всё с пространством наравне. Сшиты нитью снегопада долы с тайной в вышине.
Так стоит под небом вера в бренном рубище из льна. Белых зарослей химера лёгкой вечности полна.
Пусть пройдёт и счастье мимо, никогда не пропадём из того, что так хранимо в этом замысле земном.
Тихой ночью в безлюдности парковой слышит домик, что стар и дощат, - как деревья большими огарками, от мороза сгорая, трещат.
Как близка ты, пустыня вселенская! Кто со скрипом ступил на крыльцо? Это древняя стужа Крещенская смотрит Родине прямо в лицо.
Так и чудится, словно в проколотый звёздный купол, что жгли корабли, задувает космическим холодом за распахнутый ворот Земли.
И тепло не течёт полнокровное по пустотам подземных аорт, а дрова на жаровню огромную умыкнул человек или чёрт.
И по соплам безумие мечется, и скудеет семейная печь.
Всё трудней обогреть человечество, и всё проще дотла его сжечь.
На исходе земных моих лет я обрёл невесёлое счастье - с тем, что мне подарил этот свет, Божьей милостью долго прощаться. А на небе уж свечи зажглись по мою запоздалую душу. О, продлись, расставанье, продлись! Я твоё торжество не нарушу ни слезой и ни жалкой мольбой, жизнь медлительно в сердце вбирая, - будто что-то возьму я с собой в обитание ада иль рая. Странно: я не готов ещё в путь, может, в лучшее, только в иное, и хоть как-то хочу протянуть я своё пребыванье земное. И доныне надежду таю затеряться в бесчисленном люде, и про грешную душу мою, может, небо и вовсе забудет.
На отмеренной жизнью дороге будет светел иль тёмен твой след. Что с того! Всё решает в итоге, всё меняет прощания свет.
На пороге свиданья другого, о котором не вырвется весть, не беснуясь, последнее слово дай нам силы, судьба, произнесть!
Смысл бессмыслия, понятый разом, уносить слишком тяжко во тьму. Да остави нам, Господи, разум! Нас проводят в века по уму.
По уму. Но всё меньше надежды на величье разлуки, когда не одни лишь ветшают одежды, но и мысль притупляют года.
И сияние, что остаётся, помрачаясь, плывёт за предел. Закатилось за тучами солнце - вышел свет, и закат не горел.
При сумеречной музыки звучанье и думах, непереводимых в звук, о том, что слово было не в начале, кощунственно уверуешься вдруг.
В мирах туманных смутно мысль бродила, объятая немотным полусном, пока на звук не накопилась Сила, и прогремело Имя, словно гром.
Тумана бесконечность затвердела, и мыслящее нечто напряглось для изреченья и вершенья дела. И свет со тьмою разошлись поврозь.
И вспыхнуло добро тогда звездою - в лучах на фоне мрака пролегло. И красота прозвалась красотою, и имени не избежало зло.
Весь белый свет моя округа с округлой прорвою ноля. Но нет! Со мной моя подруга и дума русская моя.
Во что не вник, чего лишённый, но чую, преклонив главу, тепло руки незащищённой и холод снега к Покрову.
И пусть уже скудеет сердце, трезвеет сердце, всё равно, о, как дано ещё согреться, и как продрогнуть мне дано!
Крутого времени громаду необделёнными пройдём, покуда есть ещё на чём в слезах остановиться взгляду.
Угомонитесь, памяти цикады и щебет слов! Пора оскудевать, как дереву во время листопада. Ронять листву - не душу раздевать.
Пора редеть солнцелюбивой сени и проявляться, видимой насквозь, чтоб этот свет сощуренный осенний мне разглядеть получше довелось.
Осевший мир срывает покрывало былых избытков, словно бы в ответ, что на веку всего бывает мало, опричь того, что там, за гранью лет.
И все усилья мысли бесполезны сквозь жизни ненасытные черты понять достаток предстоящей бездны и полноту недвижной пустоты.
От неволи рожденья - до судилища смерти, вот он весь, как дыханье дарованный путь. Но спасибо, Господь, мне б хватило и трети всей любви и печали, наполнивших грудь.
Ни о чём не молил - мне б хватило и грусти, той, что с бедностью времени легче делить. Ничего нас без гибели прочь не отпустит, но ещё не оборвана кровная нить.
И последним чутьём обнажённого нерва, о, как остро больная округа слышна, как дорога видна. Я б заплакал, наверно, но скуделька надежд не допита до дна.
И душе остаётся её одиночка - чем тебе не жильё! - всё равно не навек. Но до смертного часа даётся отсрочка, и возможно хотя бы замыслить побег.
Крепись, печаль моей души осенней! Пускай не веселит уже вино, живому, говорить о невезенье и в приступах страдания грешно.
Всё в Божьей воле. СнЕга пенный кипень ещё узришь, немного потерпя. О, сколько раз незримая погибель наверняка летела на тебя!
Всё миновалось, и за небылицу ты примешь предназначенный конец. Ты слышал близко тонкую синицу, а это мимо пролетел свинец.
И ты не знаешь счёт своим победам, где всё сходилось так, чтоб умирать. Был день как день, и снова ты не ведал, что жизнь тебе даруется опять.
Бужу почти безумной песней, и шёпот твой, и взгляда тайный свет, что кажутся ещё прелестней за давностью уже минувших лет.
Не голосом с оставшеюся силой, готовым оборваться, словно нить. Я говорить хочу тебе красиво, но страшно мне красиво говорить.
Я отдал дань бездумию былому, где, что пропел, жилО само в себе. Теперь душой хочу быть равным слову и этим словом прирасти к судьбе.
Пусть замолчат написанные книги. Я в хриплых песнях буду тем, кто есть, и сброшу сладкогласия вериги, неподменим, как праведная весть.
Вот и время возвращаться в невозвратные года, где теперь всё стало счастьем, стало счастьем навсегда.
Возвращаться, словно птице, в свой весенне-летний край. Я земного знал частицы, из которых создан рай.
Впереди такую милость мне уж больше не сулят. А вины за жизнь скопилось, может, на дорогу в ад.
О, спасай подруга-память, ты смогла былого свет донести! Сумей направить - дух мой вспять, где смерти нет.