Душа реинкарнация нирвана. Стихи
Приснилось, что за мной бегут слоны. А впереди ни дома, ни жены, и ничего…, и никуда не скрыться. Глубокий страх меня не покидал… И Африки я раньше не видал – какая-то чужая заграница.
Культуры нет, архитектуры нет, и каждый – обязательно брюнет… Себя во сне мне было очень жалко. Очнулся – перепуганный дебил… А лунный свет подушку теребил, и, в самом деле, было очень жарко.
Мне снилось лето, музыка, закат и самый знаменитый музыкант – из тех, кого мы помним и поныне. У каждого свой Моцарт, потому я тоже обратился к своему словами: «Дорогой мой Паганини!
Пожалуйста, сыграй на скрипке мне, и, если можно – на одной струне и что-нибудь такое, если можно, поскольку я от музыки далёк…». А он купюру спрятал в кошелёк и мне ответил: «Это нам не сложно».
Я пробудился, получив ответ. А за стеною трепетал рассвет, ушла жара, и воздух стал чудесен. Автобусы пока ещё в депо, и все виденья по Эдгару По развеялись под звуки птичьих песен.
Но было не уснуть, и наяву я вспомнил, что неправильно живу – не то чтобы в невежестве и страхе – могу жалеть, могу не обижать, а чтобы впрямь кого-то уважать, так это не заставят и на плахе.
Всё правильно: с какой-то стороны авторитеты – те от сатаны, с другой – не сотвори себе кумира. И всё же (как полцарства за коня), будь целый мир в запасе у меня, я отдал бы кому-нибудь полмира.
А, может быть, всё это суета: не голод и прикрыта нагота, сказать точнее: сыты и одеты… Я высших идеалов не сберёг, и сам прагматик вдоль и поперёк. Кумиров нет – одни авторитеты.
Познанием тайны маня, от роли своей хорошея, сказала одна ворожея, что ангела нет у меня,
но, в общем, я выкручусь сам. Поскольку сей факт обнаружен, на то, что мне ангел не нужен, не стоит пенять небесам.
И всё же досадная весть: пока человек полагает, что кто-то ему помогает, то ангел, наверное, есть.
Он был. И тогда посреди теперь уже прежней печали звучал шепоток за плечами: «Поверь, позвони, приходи…».
Но это сказал бы любой, кто попросту ополоумел. Мой ангел, наверное, умер – возможно, покончил с собой.
У меня наихудшее лето за последнюю тысячу лет. Я любителем стал бы балета, если б ты танцевала балет.
Я взобрался бы даже на крышу ради нашей любви неземной. Но приходится слышать и слышу, что тебе хорошо не со мной.
Замираю от сказок и басен про любовь лебедей и китов и на всё, что угодно, согласен, но, конечно, на всё не готов.
Понимаю, тебе не годится жить во лжи, ты не хочешь – во лжи, и права, можешь этим гордиться. Что неправому делать? Скажи…
А на вопрос: «Придёшь на именины?», один ответ – я отвечаю: «Нет». Мне противопоказан яркий свет, дым сигарет, вино и мандарины… Гулянок не люблю – не то, что ты.
Мне всё равно сегодня до изжоги курить и пить вино до тошноты. И вспоминать и подводить итоги: раз не живу среди твоих пенат, без публики и всяческих прелюдий, и не вхожу в твой маленький сенат, где все смешались в кучу – кони, люди…
Владею креслом – пристань кораблю – от пуфика для ног до изголовья, а пью когда хочу и что люблю и неизменно за твоё здоровье.
Утро осеннее – иго монгольское. Бродит собака-калека… Муторно вдруг – на душе что-то скользкое – я не люблю человека…
Время, по-своему, очень не свойское – время хандры и потерь. Я четверть века любил человека и не люблю вот – теперь.
Холодно-холодно – видишь дыхание? – не середина июля… Утро осеннее, утро нахальное, да и собак не люблю я.
Где обделяли милостью природу, в другом миру, в этнической смеси, я вдруг поверил (через пень-колоду): Барух ата еси на небеси – душа реинкарнация нирвана – что очень странно, и – не очень странно, какая, впрочем, разница – Спаси…
Сменились время, место – что осталось? Работа-волк? Но в лес не убежишь… И вот опять поверилось – под старость – что Это – есть любовь… и это – жизнь! Как мальчик во саду ли, в огороде… Ной говорил по пьяни что-то вроде – с той, что тебя несчастней, не ложись.
А ты была несчастной и… уютной, в какой-то мере сделалась родной, и всё же ты была сиюминутной, для ирреальности – непроходной: пусть у тебя тех жизней – что у кошки, игривый нрав, пленительные ножки… Но тут – не меньше вечности одной.
В той жизни – ты мне что-то уделила: духовность? страсть? ажурное бельё?… О, нет! Не Саломея, не Далила… Всё очень мило – только не моё… В той жизни ты любовь сжила со свету, и я, признаться, следуя совету: дышите глубже – задушил её.
Я хочу приготовить тебе романтический ужин: электрический свет, бутерброд с колбасой, алкоголь. Шутка, блин! – ведь умею, когда не запойно-простужен и доподлинно знаю, откуда взялась эта боль.
Чтоб горела свеча откровенно и судьбоскрещённо – поминальная, блин! – та, что целые сутки горит. Будет тихая ночь, словно после отстрела чечена, даже не просечём, как с звездою звезда говорит.
Как насчёт неподдельных икры, коньяка и лосося? Хорошо бы блинов, только плитка хреново печёт. Мне сейчас уже двадцать – сказала бессмертная Зося. Ей сейчас уже сто – как стремительно время течёт…
Хватит реминисценций, и больше браниться не буду. Предпочтенья былые и давний жаргон теребя, говорю лишь о том, что пора бы довериться чуду, и пора бы понять, что оно это я – для тебя.
В когда-то сожжённый, затем перекопанный сад, не шлю приглашений: «пожалуйте, будьте любезны». Куда тебе можно скабрёзные письма писать – в какие такие твои виртуальные бездны?
Хотя не один на писательской ниве пашу (надеюсь, толково, а может быть, чуть бестолково), но, не сомневайся, такое тебе напишу – другие тебе никогда не напишут такого.
Достаточно им создавать муляжи в мираже уверенности, будто что-то придумали сами. Но плохо всё то, что другие умеют уже, лишь то хорошо, что ещё никогда не писали.
По этой причине порой вообще ни гу-гу, пусть месяцы, годы, но в этом одно из отличий, что даже плохое я плохо писать не могу, маньяча по поводу литературных приличий.