Дмитрий Горчев. Фрагменты Живого Журнала
Дмитрий (Анатольевич) Горчев (1963) — член Союза Писателей, художник, разведен. Ведет Живой Журнал с июня 2001. На настоящий момент в этом журнале 1250 записей. Горчев написал 8419 комментариев и получил в ответ — 40445.
ЗАСОРБольше всего на свете (после Наводнения, конечно) петербуржцы боятся Засора.
Поэтому в каждой петербуржской квартире все сливные отверстия, ведущие в канализационные трубы, обязательно закрыты как минимум одним, а то и сразу тремя ситечками и решеточками. Когда в этих ситечках накапливается достаточно волос, высморканных из носа козюлей и прочей человеческой и нечеловеческой чешуи, петербуржцы любуются на них и радуются: вот как хорошо! А ведь могло все попасть в трубы и вызвать Засор.
Какой-нибудь глупый приезжий поначалу никак не может этого понять: бывают ведь разные устройства против Засора — вантуз, например, или жидкость может быть специальная. Но на него посмотрят с сожалением, как на всякого приезжего: разве же может там глупый резиновый вантуз спасти от Засора? Засор — это Засор.
Ведь при Засоре что происходит? Всех жителей временно выселяют из дома на два года (это так говорят, что на два, а на самом деле навсегда) куда-нибудь в актовый зал школы-интерната на улице Партизана Германа, Матроса Дыбенко или Солдата Корзуна. После этого дом разбирают, выламывают из него трубы и оставляют все просто так валяться, пока куда-нибудь само не денется. Раньше такое могло долго валяться — даже деревья успевали на развалинах вырасти, — а сейчас нет, сейчас времена другие: уже через два дня на месте бывшего дома появляется что-нибудь очень грозное с непрозрачными стеклами и электрическими воротами.
А жители все живут в актовом зале, живут. Те, кто умеет, рожают детей, а остальные пишут каждый день коллективное письмо Губернатору. И Губернатор все эти письма читает и плачет, потому что она тоже мать и тоже женщина.
И у нее дома тоже в каждом сливном отверстии лежат на всякий случай по две решеточки.
ЛИТЕРАТУРАА меж тем мало кто из вас знает, что там до сих пор существует Настоящая Литература.
Там до сих пор есть журналы «Новый мир», «Наш современник», «Знамя», «Звезда» и другие толстые издания, в которых публикуют настоящую прозу, а не ту, которая в «интернете» (пишется в кавычках). Ту, которая в «интернете», они тоже с удовольствием публикуют, если им принести на дискете. А если не принести, они не знают, где ее взять, потому что интернет в редакции только через диалап и вообще там вирусы, графомания и никто в редакции не умеет включать компьютер.
Там до сих пор есть Фазиль Искандер, Андрей Битов, Евгений Евтушенко и многие другие. Кроме того, там есть множество премий: Пушкина, Гоголя, Толстого, Достоевского, Белого, Черного, Букера, Антибукера, Большая Книга, Малая, Дебют, Успех, Триумф, да всех и не перечислишь. Их вручают кому-нибудь каждые два дня в очень торжественной обстановке.
Молодежную литературу время от времени собирают в каком-нибудь пансионате за городом и ласково наблюдают за тем, как бурно она между собой еб. я. А вдруг из этого что-нибудь да родится?
Там постоянно идет война: прогрессивные писатели воюют с мракобесами, а новые реалисты борются со старыми.
Про все это все пишут специальные издания — «Книжное обозрение» и, вы будете смеяться, «Литературная газета» (тысячу лет ее не читал — интересно, есть ли в ней до сих пор шестнадцатая страница?).
Там говорят «проза», «мое творчество», там есть критики и антикритики, которые рассуждают о тенденциях и роли литературы в нравственном воспитании общества. Эту Настоящую Литературу иногда приглашают в Кремль — и там с ней беседует Господин Президент или, на худой конец, Администратор Сурков. Настоящая Литература тогда закидывает ногу на ногу и требует себе автомобиль «Волга» и домик в Переделкино. В Кремле обещают об этом подумать.
пусть она будет, почему бы ей не быть? Я со многими людьми из той литературы выпивал. Люди они, как правило, приятные и не злые. Напиваются только очень быстро, но это понятно — непростая у них работа, нервная. Устают.
ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПЕСЕНКИИнтересна история детской песенки про десять негритят (Ten Little Niggers
Любому кретину понятно, что в наше вежливое и культурное время песни с таким названием быть не может. Просто не может и все. Конец обсуждения, точка.
Тогда недалекие люди переименовали ее в Ten Little Indians — думали, что индейцы этого не заметят. Ага! Это Зоркий Глаз и Ястребиный Коготь не заметят?
Стали думать дальше: десять китайцев, десять албанцев и даже десять спартанцев тоже не годятся. Не годятся также хоббиты, эльфы и гномы — по последним переписям у них в разных странах довольно значительные диаспоры. За медвежат и поросят обидятся защитники животных. На Чужих и Хищников — копирайт у Голливуда.
И тогда умный предложил: а пусть это будут солдаты! Солдаты — они народ подневольный, и обижаться им устав не велит. И вообще хороший солдат, он думает только о дембеле. Ну, это если он Настоящий Солдат, а не какое-нибудь оккупационное ху. о, которому подавай журнал «Плейбой» в сортир и разноцветные гондоны для крепкой и гигиеничной солдатской дружбы. Такие солдаты, конечно, тоже могут однажды обидеться.
Ну, и х. й с ней тогда, с этой песенкой — ее просто уничтожат. И туда ей и дорога — совершенно она идиотская.
А про известный детектив Агаты Кристи вообще не стали долго думать — теперь он называется «и не осталось никого», и внутри там, скорее всего, теперь пусто. Но я не уверен, потому что не читаю детективов.
И ОПЯТЬ ПРО МОСКВУНет такого человека, который не мечтал бы жить в Москве. И если говорит, что терпеть не может Москву, то москвичам с этим человеком нужно быть особенно осторожными: как раз он больше всех и хочет в ней жить, но его туда не берут и он от зависти всех ненавидит. Такого человека если пустить в Москве в свою квартиру переночевать, он наутро попросит его временно зарегистрировать (будто бы для того, чтобы милиция не арестовала), а потом и рот разинуть не успеешь, как он уже прописал на твоей жилплощади всех своих родственников из Медвежьегорска и требует размена квартиры. Таких надо сразу гнать в три шеи.
Нормальный же человек просто не может не хотеть жить в Москве — так было всегда и всегда так будет. Если бы в Москве с давних пор не было ограничений на прописку и регистрацию, в ней давно бы уже жили все двести пятьдесят миллионов жителей бывшего Советского Союза. Московская прописка всегда была самой лучшей наградой — лучше любого, самого почетного ордена.
Сколько нашествий желающих поселиться в Москве было отбито ее жителями! Татары, поляки, французы, немцы — все хотели в ней жить. Орды и полчища. И все отбиты — лишь немногие бежали назад в свои европы и азии в одних подштанниках, стуча зубами от горя и холода.
Потом, уже совсем в мирное, казалось бы, время рязанские женские отряды штурмовали Москву в стальных электричках и жадно рвали изо ртов коренных жителей докторскую колбасу и сливочное масло — и их тоже отбили.
И по сей день миллионы приезжих из самых отдаленных краев света каждую секунду высаживаются на московских вокзалах, аэродромах, идут из Сибири пешком, едут в телегах и тарантасах со своими матрасами, юртами, чумами и саклями. Абитуриенты из Крыжополя, девушки для «Фабрики звезд», вебдизайнеры, да кого только нет — все мечтают хотя бы поставить ногу на московскую землю, уцепиться зубами, пустить маленький тоненький корешок.
И это понятно. конечно, культура: театры, музеи, Третьяковская галерея, Мавзолей.
люди — именно потому, что поселиться в Москве всегда было очень непросто, в ней поселялись только самые лучшие и талантливые люди. Где еще, как не в Москве, можно встретить любимого артиста, писателя или телеведущего вот так запросто — где-нибудь в супермаркете? Стоишь, например, в очереди в кассу, а за тобой пристраивается с тележкой Лолита Милявская или Максим Галкин.
Кроме того, Москва — очень красивый город. Только в нем растут электрические деревья, и на каждых двух жителей приходится один эксклюзивный бутик.
Ну, и деньги, конечно. Деньги, хотя и не в них счастье, тоже, что ни говори, не самое последнее дело. А через Москву ведь проходит самая толстая в мире денежная труба. Каждый москвич, у которого есть хотя бы десять метров жилплощади, — миллионер. У москвичей вообще нет никаких денег мельче, чем тысяча рублей. Они за все всегда дают тысячную бумажку — за чай, кофе, жетон в метро. Если им вдруг дают сдачу, они очень удивляются: что это еще за мятые бумажки? А если видят у какого-нибудь приезжего монетку в один рубль, то смеются и просят подарить для коллекции.
Понятно, что такого счастья для всех быть не может. Но не стоит опускать руки. Просто, если хочешь жить в Москве, нужно много работать, ходить в фитнес-центр, к стоматологу, в солярий. Брить ноги и подмышки. И тогда все получится. Мечты — они ведь иногда сбываются.
ИЗДАТЕЛИ И АВТОРЫНет людей хуже издателей, разве что только авторы.
Всякий издатель мечтает напечатать любого автора как можно гаже: на самой плохой бумаге с самой неподходящей обложкой, в самом скверном переплете, так, чтобы книжка рассыпалась после первого же перелистывания, и еще старается перепутать страницы, а то и вовсе засунуть внутрь что-нибудь вообще из другого автора. И еще издатель велит специально наделать внутри самых нелепых орфографических ошибок, чтобы всякому было сразу понятно, что криатифф — гавно, а аффтар — мудаг.
Выпустив, наконец, тираж (всегда через два года после обещанного срока), издатель складывает его в сундук и спит на этом сундуке, чтобы, упаси Господь, никто не купил ни одной книжки. А когда автор приходит поинтересоваться, покупают ли его книжку, издатель разводит руками: совсем не покупают! Ни единой не продали, убыток страшный!
Автор же всегда точно знает, что его книжку нужно выпустить тиражом как минимум миллион экземпляров и тогда все будут кушать с золотой посуды. В пример всегда приводится Дарья Донцова (вот если уж Дарья Донцова издается такими тиражами). При чтении корректуры автора обычно посещает вдохновение, и он начинает вычеркивать целые страницы и дописывать новые. Автору не нужно знать, что такое верстка и что значит «она поедет» — он же не верстальщик, верстальщиков вон сколько, а авторов очень мало, да, собственно говоря, вообще никого нет — в магазине нечего. Еще автор подозревает, что издатель таки напечатал миллионный тираж и продает его тоннами и действительно ест на золоте, в то время как автор вынужден жевать свой капустный лист.
А вообще лучше бы им никогда не встречаться, ничего хорошего из этого все равно обычно не выходит.
ГОРОД ПУШКИНВ городе Пушкин по радио передают только оперу «Евгений Онегин», а по телевизору показывают только фильмы «Станционный смотритель» и «Капитанская дочка». В последних известиях рассказывают про то, что Пушкин делал в это время в тысяча восемьсот двадцать первом году, потом в двадцать втором, и так далее.
Один мальчик из города Пушкин однажды тайком спаял детекторный приемник и четыре часа подряд слушал передачи из других городов. За четыре часа они не сказали про Пушкина ни одного слова. У мальчика от этого пошла из носа кровь, а ночью к нему приходил Пушкин и стучал на него палкой, и от этого мальчик стал Дебилом. Он теперь ходит под себя и занимается онанизмом. у него на ладошках выросли Волосы.
После этого случая все приемники в городе запретили и оставили только кухонные радиоточки.
Все детсады, и магазины, и кафе в городе называются или «Золотой петушок», или «Царь Гвидон», или просто — «Пушкин». Назвать какое-нибудь кафе, например, «Мцыри» — это все равно, что посередине Петербурга построить кафе «Спартак»: и двух минут не простоит — сразу же загорится и обрушится.
По всему периметру город обнесен частоколом из статуй Пушкина в Цилиндре, только в одном месте есть ворота с КПП. На этом КПП всем приезжим мужчинам выдают гостевые бакенбарды, потому что ходить по городу Пушкин без бакенбардов считается непристойно — с голой жопой и то приличней. Гостевые бакенбарды все неестественных цветов: голубые, оранжевые, зеленые. К человеку в таких бакенбардах на улице обязательно подойдет милиционер и потребует рассказать пятую главу «Евгения Онегина». Если приезжий рассказал все правильно, ему выдают специальный значок с профилем Пушкина, и больше его милиция не трогает. Если же приезжий спотыкается даже на буря-мглою, милиционер ведет его в отделение. Там ему крепко приклеивают к голове белый парик и выгоняют на улицу. С этой минуты он считается Дантесом, и если даже ему удастся вырваться от пушкинистов и приползти с выбитыми зубами и почти уже совсем без ног назад в отделение, чтобы проситься в камеру, милиция все равно его не пустит — притворится, будто у нее переучет. А сама будет смотреть в глазок, как пушкинисты добивают Дантеса арматурой.
Работать в городе Пушкин считается неприлично, там все сочиняют стихи. Стихи можно сочинять только такие, которые не отличаются от стихов Пушкина. Если хоть одна запятая в стихотворении отличается, такого поэта сразу запрещают. После третьего запрещения поэта обривают наголо, одевают в Желтую Кофту, приклеивают к губе папироску и ставят на Главной Площади. И все жители города должны дать такому поэту Щелчка. Если поэт после этого останется в своем уме, его ведут на Черную Речку, которая везде вокруг города, дают ему в руку пистолет и говорят: «А теперь стреляйся, сука! Сам!» И уходят.
Поэт, если не застрелится, живет на Черной Речке, пока у него не отрастут бакенбарды, но и потом ему даже нищий на автостанции копеечку не подаст.
один такой поэт объелся на болоте ядовитых лягушек, и к нему будто бы вышел сам Пушкин и продиктовал Секретную Двенадцатую Главу, но поэт ни одного слова не запомнил и наутро повесился.
Единственным правильным изданием Пушкина в городе считается шеститомник тысяча девятьсот семьдесят первого года из библиотеки журнала «Огонек», голубенький. Остальные все издания они сжигают, если увидят.
Однажды в город приезжал профессор с острова Москва и рассказывал, что Пушкин в некоторых стихотворениях ругался Матом. Пушкинисты ничего ему на это не возразили, только прищурились. А с профессором ночью потом такое случилось, что даже милицию наутро тошнило два часа.
По мнению жителей, город Пушкин — это остров посреди Черной Речки, которая — вытекает из самой середины города Петербурга и покрывает весь мир. Из Черной Речки на берег города Пушкин лезут Скользкие Гады и Дантесы. Еще в ней живет Чудовище Бенкендорф. Однако Чудовище Бенкендорф не может надолго вылезать из воды, потому что у него кожа быстро сохнет и трескается. Хотя рассказывают, будто однажды в дождливый день Чудовище Бенкендорф пробралось в городской сад и подкопало носом Дуб Зеленый. От этого Дуб Зеленый засох, и будет стоять Мертвый, пока не придет Настоящий Пушкин.
Настоящий Пушкин, по легенде, однажды въедет на коне ранним утром в городские ворота в Черной Крылатке и Черном Цилиндре — и никто его не узнает. Сойдет он с коня и войдет в городской Сад, и Дуб Зеленый зацветет дивными цветами.
После этого воздвигнет Настоящий Пушкин на Главной Площади Белый Трон; и в четырех углах этого Трона сядут Кюхельбекер и Пущин, Арина Родионовна и Наталья Николаевна. А у подножия трона встанут двадцать четыре самых лучших пушкиниста с бумагой и перьями.
И будет Пушкин диктовать им днем и ночью новый свой шеститомник про то, что было, есть и будет на Земле. И тогда пересохнет навсегда Черная Речка, и повезут по открывшимся дорогам гонцы новый шеститомник во все страны.
Вот тогда и наступит такой Рай и Красота, каких ни один Живой никогда не видел и не увидит.
В СУЕТУ ГОРОДОВВсякий раз, когда я возвращаюсь в город и спускаюсь в подземную трубу возле Витебского вокзала, я напоминаю сам себе радиста Володю из кинофильма «Вертикаль», который я в последний раз смотрел в далеком детстве — лет в пять что ли, или, может быть, в шесть. Там этот радист после совершенных в горах подвигов тоже выходил из поезда на площадь трех вокзалов и шел в толпе скушных утренних жителей, в точности такой же, как они среди них исчезал.
Кажется, это было в фильме именно так, хотя я могу ошибаться, потому что с тех пор его ни разу не видел.
Вот и я, еще вчера повелитель насекомых и огня, от чьих шагов дрожали в своих норах крысы и прижимали к груди розовых, как креветки, младенцев, директор и разнорабочий, истопник и поджигатель, уже на следующий день шмыгаю носом среди пенсионеров в очереди в почтовом отделении и трепещу от опасения, что денег мне возьмут, да и не выдадут. Дрянь, в общем, а не человечишко.
Еще знакомился вчера по случаю с одним артистом. «Это, — говорят, — Саша, вы его наверняка узнали». «Ээ», — говорю я в большом затруднении. «Ну, как же! — упрекают. — Он же очень известный! („Да не такой уж я известный“, — смущается артист Саша) Он же в сериале снимался!» Назвали сериал, но я не запомнил. «Извините, — говорю, — я телевизор не смотрю, я его сменял на конский навоз».
Вот ведь подлое это мое городское пижонство: нет бы сказать чистую правду, что сменял в основном на дрова, а навоз был так, довеском. Так нет же! Дрова, они звучат неэффектно, особенно для тех, кто даже не отличает осины от ольхи. А вот навоз — это да! Навоз — это мощно.
Тьфу, дрянь какая. Пора обратно.
ОДЕССА-ПЕТЕРБУРГВ нашем вагоне ехало очень много разных людей.
Ехал человек, похожий на героя-агента из какого-нибудь телевионного сериала. «Враги», видимо, таки его поймали, потому что герой каждые две минуты ходил с палочкой курить в тамбур и там страшно кашлял.
Ехал суровый пацан с образцово загорелой блондинкой. Блондинка носила майку, из которой во все стороны торчали соски, — и всем улыбалась. Пацан угрюмо молчал, и на простом его лице было страдание.
В нашем купе ехали две старушки — одна лет шестидесяти, другая, видимо, моя ровесница, наверное, ее дочь. Усевшись в поезд в Одессе, они достали толстую пачку журналов с кроссвордами и, не произнося ни одного слова, тщательно заполняли их до самого Петербурга. Но все равно все заполнить не успели, там еще много осталось. Я украдкой заглянул в один кроссворд. Матушка моя, когда я был мальчиком, тоже очень любила кроссворды из журнала «Огонек», там были вопросы вроде «роман Эмиля Золя» или «река в Южной Америке». Но этот был другой кроссворд — вопрос, который я прочитал, был такой: «Фамилия жены Леонида Агутина?» Старушка помладше аккуратно вписала в нужные клеточки немецкое вопросительное местоимение «варум». Мне стало страшно — и я больше не читал этих кроссвордов.
А на боковой полке ехала еще одна блондинка, но уже пожилая (тоже примерно моих лет), с толстой жопой и очень дорогим телефоном. Телефон этот время от времени мелодично звенел, и она выписывала из него цифры в особый блокнотик.
Блондинка эта села в поезд среди ночи, в Жмеринке или в Крыжополе. У нас были два верхних места, потому что меняли билеты уже в Одессе, и никаких других не было. В общем, младенец спал как раз на месте этой самой блондинки. Мы очень надеялись, что в Жмеринке или Бердичеве на это место придет юноша со скрипочкой, с которым можно будет поменяться местами, было. Пожилая блондинка прочитала нам мораль о необходимости заблаговременного приобретения билетов и потребовала полку немедленно от младенца очистить. Ну, очистили, что еще сделаешь в два часа ночи. Блондинка тут же уселась на полку с ногами и приготовилась к обороне, но на нее так никто и не напал.
Впрочем, надо сказать, что, наверное, в ней еще осталось человеческое — вроде бы и правда на ее стороне и все такое, но все равно она, видимо, чувствовала, что некрасиво получилось. За это она ненавидела нас весь оставшийся путь. Люди, они ведь очень не любят тех, кому сделали нехорошее.
Я поначалу обдумывал сказать ей какую-нибудь гадость, а потом махнул рукой и забыл. Тем более что в Житомире все равно освободилась нижняя полка.
БЕЛЫЕ НОЧИШел я по Суворовскому проспекту, нес сиденье для младенца, утомился и остановился на углу Советской (их много там Советских — штук десять, наверное, или больше) попить пива. Стою весь положительный, пью из экономии
Подходит ко мне такой же положительный бомж в пластмассовых очечках, с палочкой. «Извините, — говорит. — Позвольте попросить у вас сигарету». Ну, я дал -такому культурному человеку, отчего бы не дать. Бомж стоит, мнется, не уходит — еще хочет, но стесняется. «Зажигалку, наверное», — думаю. Наконец он решился: «Извините еще раз, пожалуйста, но сейчас утро или вечер?» — «Вечер», — сказал я уверенно. "Спасибо вам огромное!« — обрадовался бомж торопливо поковылял.
ДЕНЬ ПОБЕДЫЗанесло меня сегодня на Невский. Не в смысле обвязаться ленточкой и пощеголять (ленточка нынче модный аксессуар — ее заплетают в косички, обвязывают ею щиколотку, очень сексуально), я просто билет покупал на Московском вокзале.
На вокзале, кстати, познакомился с чудесной кассиршей. Передо мною в очереди стояла девушка, и ей сказали, что, мол, плацкарта нет, а есть только купейные и все очень сильно дорогие. Девушка отошла в грусти, и я подступил к кассирше тоже с грустью: мол, и мне тоже, видимо, остались одни слишком дорогие. «Ну что? — спрашиваю. — Мне тоже остались только с улучшенным питанием?» — «Ну, это смотря на какой поезд вам нужно, молодой человек, — отвечает кассирша. — Если на тот же, что девушка, то да». «Мне до Москвы», — говорю. «Нет! решитесь: или до Москвы, или с девушкой». «А девушка куда?» — спрашиваю я тупо. «Девушка в Самару. Но ведь бывает же так, что вам нужно в Москву, а вы увидели девушку и решили, что вам нужно ехать в Самару». Я задумался. «Нет, — сказал я твердо. — Мне до Москвы». «Значит, не полюбили», — расстроилась кассирша и со вздохом продала мне два билета в Москву: туда и обратно, хотя, если честно сказать, я и сам не знаю, чего я там в этой Москве забыл.
А потом я еще встретил на Невском проспекте старенького-старенького адмирала с кортиком, его вела под руку старушка, наверное, дочь, и все вокруг этого адмирала было такое чуждое, и сам он был такой чуждый нашему нынешнему безобразному пространству, что я совсем уже расстроился и впервые за восемь лет зашел в «Шаверму», не поесть, конечно, а выпить пива. А что делать: китайское заведение на Караванной было слишком прекрасным для этого мира, и на месте его теперь валяется битый кафель, а в блинной Дома кино нестерпимо орала компания, так что оставалась одна шаверма. В «Шаверме» тоже галдели, но деваться уже было некуда. Я заказал себе кружку пива, сел в углу, и тут канал вдруг прервался минутой молчания. И все разнообразные компании, какие могут сидеть в шавермах, вдруг замолкли. А мне не надо было замолкать, я и так молчал. А потом, конечно, все загалдели опять
Я не знаю, есть ли какой-нибудь пафос в этом моем сообщении, но, лично мне это было приятно.
ЖАДНОСТЬлет в семнадцать, что ли, я, подумавши, вывел такое правило: быть жадным — это страшно невыгодно. Сегодня ты не дал соли, а завтра тебе не дадут луку.
До этого правила я, конечно, додумался не сам — я вывел его из романа «Три мушкетера». Не помню уж, в каком месте этого романа, на вопрос о том, как бы лучше потратить огромную сумму денег, кажется Атос, дал замечательный совет: «А давайте эти деньги как можно быстрей пробухаем с максимальным количеством знакомых, а потом будем полгода ходить к ним в гости обедать».
Не очень уверен, что правило это действует в обычной жизни, но в условиях коллективного проживания действует оно безотказно: сегодня я дал тебе сигарету с фильтром, а послезавтра ты оставил мне хабарик докурить. Это совершенно равноценный обмен, уверяю вас: когда у тебя есть в кармане пачка сигарет, то каждая отдельная сигарета с фильтром имеет гораздо меньше ценности, чем две затяжки примы тогда, когда у тебя вообще ничего нету.
Из этого, кстати, следует множество выводов.
Выгодно быть добрым, выгодно быть великодушным, выгодно поздравлять пенсионеров с 9 Мая и покупать в детдом компьютеры, выгодно быть терпимым к чужому мнению, уважать чужую ориентацию, религию и цвет кожи, и вообще очень выгодно быть во всех отношениях приятным.