Текст книги "Эх, Малаховка!. Книга 2. Колхоз"
Адольфа Цандер лежала в кровати на пышных перинах и рассматривала на свет клетчатый мужской платок. Тонкая бязевая ткань, оставленная впопыхах недавним гостем, была предварительно выстирана немкой на руках, выглажена и сложена аккуратным квадратом. Приближая платок к глазам, Адольфа вдыхала носом, словно слыша запах мужского одеколона, а на деле только выдумывая его. Мечты некрасивой женщины о новой встречи с хозяином платка вырисовывались чётко: если в ближайшее время товарищ Рудольф Александрович сам не явится к ней за утратой, придётся отнести ему платок самой прямо к баракам; не пропадать же добру?
А в это же самое время Бережной, проигравший в шахматы Молотову, вернулся в свою комнату и методично обшаривал все свои карманы, разыскивая именно клетчатый бязевый платок. Так и не найдя его, Рудольф Александрович сел на кровать и стал вспоминать где мог бы оставить нужную вещь. И вдруг просиял, да так, что вызвал недовольство Гофмана, вытащившего из тумбочки бритвенные принадлежности, сложенные в плотный полиэтиленовый мешочек.
– Чем глупо улыбаться, лучше бы пошёл и побрился как я, – Владимир Давыдович вытащил из мешочка помазок.
– На ночь? Я что к женщине что ли собрался? – улыбаться Рудольф Александрович перестал, но вид у него оставался довольный.
– А я что по твоему – к женщине собрался?
– Не знаю. На ночь бреются только с одной целью, – Бережному было жаль, что в его мысли кто-то вторгся.
– На ночь бреются только потому, чтобы не торопиться утром, когда в умывальной не будет места, – недовольно сморщился Печёнкин, встревая в разговор. И тут же скупо улыбнулся Гофману, – Это вы правильно, товарищ Гофман, придумали. Пойду-ка и я с вами побреюсь.
Когда парторг и заведующий кафедрой гимнастики вышли, Бражник, до этого читавший газеты, позаимствованные у Горобовой, покрутил пальцем у виска:
– Совсем они тут кукукнутся, вот посмотришь, Рудольф.
– Не кукукнутся, Панас Михайлович; я уже сегодня слышал, как Печёнкин Наталье про своё возвращение говорил. Мол, работы много.
– Работник, мать его так… – Бражник закряхтел, – Вот так всегда: как других на поля бросать – так это ничего, а сам уже в первый день спёкся. Эх, не люблю я эту партию, Рудольф, с детских лет не люблю. И если бы не обязаловка, никогда бы в неё не вступил.
– Партия, Панас, совсем тут не при чём. Мы имеем место с отдельно взятым слабовольным человеком, который прикрывается партией и её идеями, как щитом. А на деле… – Бережной подошёл к двери, открыл её, проверив не стоит ли кто в коридоре, и не обнаружив никого, захлопнул дверь покрепче, подошёл к кровати Бражника, произнёс тихо, – А на деле – бздун наш парторг и слюнтяй. Ребятишкам вон с агрономом Сильвестром план спустили немыслимый: по десять мешков в день на человека, а Печёнкин, я видел сам, не собрал сегодня и половины. И так всегда. Он только агитировать может. Но партия тут – не при чём. Если бы не партия, войну бы мы никогда не выиграли, точно тебе говорю.
В углу на коврике недовольно заурчал Золотой; кто-то прошёл мимо двери. Рудольф Александрович сразу замолчал. Панас Михайлович шумно задышал, не отвечая, и кивая головой, снова углубился в чтение. Бережной взял из стопки газет одну и тоже принялся за чтение. Несмотря на заметную симпатию друг к другу, темы столь важные на общее обсуждение долго не выносили. Страх за донос, посеянный в стране в годы репрессии, сидел в обоих мужчинах на генном уровне: у каждого в семье были расстрелянные.
Участник конкурса, представлявший свой труд, выходил на середину комнаты и читал сложенное четверостишие громко и с выражением. Таковы были требования жюри. Сами судьи должны были записывать сочинения в свои тетради, чтобы позже сравнивать их и выносить вердикт.
Посреди комнаты сейчас стояла Сычёва. Косолапо поставив ноги, девушка закрыла глаза и стала читать в стиле Беллы Ахмадулиной,
– Мой кораблик маленький,К берегу причаливший,Ничего он не боитсяПотому, что штурман – я.
Симона резко открыла глаза и тряхнула головой. На лбу девушки проступил пот, он блестел каплями на красных прыщиках, акцентируя на них внимание больше, чем на рифме. Услышав прочитанное, студенты сморщили лбы.
– А где тут, простите, рифма? – Юлик смотрел на Симону с мучительной гримасой; парень не любил прыщавых.
– Берята, это стелый бих, – выкрикнул Ячек и принялся хлопать, —Молодец, Синома.
– Белый стих? – Галицкий задумался, потом кивнул, – Ну да, вроде похоже. Ладно, молодец Симона. Жюри, записали? – Стальнов и Костин кивнули, Кашина скрежетала ручкой, попыхивая. – Кто следующий?
– Серик, – Стальнов указал Шандобаеву на середину комнаты.
Юноша встал так, словно всё ещё ловил кобылу в поле: расставив ноги и согнув колени, и стал зачитывать сочинённое:
– Белый кон, он не шёрный.
Он – сапсем другой.
И потому, шито он не шёрный,
– Во, тут рифма налицо, – неожиданно похвалила Кашина, быстро записывая, потом подняла лицо ко всем, – А какие Серику слова давали? – Ира явно не всё поняла из услышанного.
– Шёрный – занчит чёрный, – напоминал Ячек, выжидая пока Ира запишет, – Белый – занчит белый, и ещё конь.
– А-а, понятно, – Ира сделала проникновенное поэзией лицо и даже мечтательно закусила ручку, – А что это за слово «занчит»? И почему в стихах Серика его нет?
– Ну и тупая ты, Ирка, – Добров покачал головой. Его тут же резко осадил Володя:
– А ну прекрати своё хамство, Стас.
– —А, ну да, ты у нас на правах… – Добров рукой сделал обобщающий жест, указывая на Володю и Иру.
– Зато ты у нас бесправный, – тут же присёк Стальнов чужое буйство, – Так что сиди и молчи. И не порть людям настроение.
– Э, братцы, а может хватит уже, – вмешался в распрю друзей Галицкий. Стальнов согласно кивнул и повернулся к Кашиной:
– Ира, «занчит» на языке Мячика, это значит «значит», – Стальнов объяснял Кашиной, как умственно отсталой и даже постучал пальцем по виску, – Пора бы уже привыкнуть.
– Ой, ну, Вовочка, ну не надо и тебе со мной грубить. То Стасик, то ты., – Ира сделала плаксивое лицо и посмотрела на Стальнова жалостно. Девушка явно заигрывала с парнем. Это поняли все.
– Во зараза, – тихо прошептала повариха Люба коллеге.
– Согласен, – кивнул Попович поварихам, поворачиваясь на стуле, на котором сидел рядом с кроватью и, пользуясь случаем, чтобы снова осмотреть роскошное декольте Марины.
Стальнов же, ощущая неловкость за поведение Иры, ссупонил брови:
– Так. Следующая – Николина. Слова для рифмы: любить, компания, руки. Готова? – Стальнов посмотрел на Лену из-под бровей. Николина кивнула и уставившись в окно начала медленно и проникновенно:
– Ты любишь другуюЗа что? Я не знаю.Быть может за то, что она веселей,За то, что в компании верных друзейОна всех душою своей согревает?За тёплые речи, за нежные звукиЗа волосы, голос, за губы и руки.За доброе сердце… Эх, знала бы я.Тогда бы ты точно влюбился в меня.
Николина замолчала. Комната звенела от тишины. Слова Лены звучали в ушах всех, её трогательный голос не оставил никого равнодушным.
– Браво! – вдруг воскликнула Цыганок и даже захлопала, – Ленуська, неужели ты сочинила это только что?
– Конечно нет, – скривилась Кашина. Ира, принявшаяся торопливо записывать начало стихотворения, отложила ручку после первого четверостишия и смотрела на Николину широко раскрыв глаза, удивляясь столь обильному рифмосложению.
– Так да или нет? – Стальнов смотрел на Николину пронзая. Что за лирика? Для кого? Не ему ли брошен намёк? Володя терялся в догадках.
«Вообще, эта первокурсница – штучка ещё та. Ведь знает, что нравится многим, не может не знать. Достаточно только посмотреть как рядом с нею дышит Андрюха Попинко, – Володя посмотрел на высотника, в данный момент объяснявшего Масевич, что если стих сочинён заранее, то это нарушает принцип конкурса о спонтанности.
– Нет, – призналась Николина и села на кровать, потупив взгляд.
– Как это нет? – Галицкий вырос перед Леной неожиданно, – Но ведь в твоих стихах есть все выбранные слова?
– Это совпадение, – Лена подняла на Юру глаза, взгляд был извинительным. Словно девушке вдруг стало стыдно за то, что она раскрыла всем какую-то тайну.
– Никакое это не совпадение, – с кровати Воробьёвой поднялся Андронов, —Предлагаю оценивать стихотворение Лены наряду с другими.
– Не надо. Не надо меня оценивать, Игнат. Я выбываю из конкурса, —Лена теперь говорила жёстко, ракушка её души мгновенно захлопнулась, осознав, что перед ней разношерстная и способная на многое аудитория.
– Как жалка. Такой хароший сытихотворения, – Серик смотрел на Лену с явным сожалением.
– У участницы Николиной самоотвод. Продолжаем конкурс, – строго подвела итог «секретарь» Зубилина. Лена быстрее остальных поняла состояние Николиной и пришла девушке на помощь, – Кто следующий?
Стальнов кивнул Галицкому, растерянному и почему-то осевшему.
Юра вышел на середину комнаты, стал читать, уперев взгляд в стену:
– Когда нутро даёт отказ,Нас избавляя от зараз,То унитазу всякий рад:Он – кало-ссальный аппарат.
Юра прочёл сочинённое без выражения. Радости и веселья, переполнявших юношу до этого в предвкушении реакции на его произведение, не осталось. Было грустно. Даже не смотря на то, что все оценили игру слов и даже захлопали.
Последним в конкурсе участвововал Гена Савченко. Превзойдя себя и внося в смутное настроение некоторых живую струю, Гена прочёл сочинение громко, весело и на одном дыхании:
– Люблю поэтов и творцов,Однояйцовых близнецов,Луну, зависшую в окошке,И дикий ор мартовской кошки.
– А, ну да, вот она великая поэзия, – оценил Шумкин, не улыбаясь, пока все переваривали текст, – И если сравнивать предыдущего участника с этим, то, как писал мой товарищ по парте: «Дантес не стоил выеденного яйца Пушкина», – Миша развёл руками, вызывая в комнате не просто хохот, а шквал, от которого в мужской туалетной комнате, вздрогнув от неожиданности, порезался Гофман, а Печёнкин уронил мыло из рук в умывальник, в комнате Горобовой с кровати упал чехол от очков, у преподавательниц Гера Андреевна снова заложила страницу пальцем, а Галина Петровна отложила вышивание, прислушиваясь, а в подсобке прервалась шахматная партия Молотов-Михайлов.
Конкурс был завершён на весёлой ноте. Гену и Свету поздравили с оригинальным решением по нестандартному подбору слов. Галицкому отдали общую симпатию за остроумие. Сычёвой посоветовали продолжать работать над рифмой, а Шандобаева признали победителем.
– Серик, когда я научусь так слагать стихи по казахски, как ты это делаешь по-русски, то сочту себя действительно состоявшимся элементом, – Андрей Попинко пожал Серику руку и, убежав к себе в комнату, вернулся через минуту и вручил победителю приз – пакет с сухофруктами. Про приз Андрей придумал в последний момент, очень уж хотелось подсластить жизнь доброго и беззащитного порой Серика. Азиат тут же раскрыл пакет и угостил содержимым всех.
Весело обсуждая проведённый конкурс, гости расходились с заложенными за щёки сухими грушами, яблоками, абрикосами или черносливом. Вечер, по общему мнению, удался. Особенно понравившиеся строки цитировали наизусть. И тут явным фаворитом стало четверостишие Галицкого. Хотя сам автор совсем не радовался успеху. Глядя при прощании на Николину, Юра пожал руку девушки робко и постарался удержать её:
– Ты – талант, Лена.
– Нет, Юра, талант – это ты, а я – обыкновенная банальность. Спасибо за поддержку, – Лена медленно вытащила руку и спрятала её за спину. На них смотрел Стальнов, кусая верхнюю губу. На Стальнова, теребя косу, косилась Кашина. На Кашину глядел Добров, сузив глаза. Гена, ворвавшись в оптический фарватер Стаса, с намёком подмигнул и мотнул головой на дверь из комнаты. Добров тут же понял смысл сигнала и, больно дёрнув Иру за косу, пошёл прочь, не прощаясь.
Кашина вскрикнула, отвлекая внимание Стальнова на себя. Это позволило Галицкому широко улыбнуться Николиной.
– Спокойной ночи, Лена, – встал между двумя молодыми людьми Андронов, – Значит договорились: работаем завтра в паре?
Отодвинутый Галицкий посмотрел на высотника с удивлением. Стальнов, тут же обернувшийся, одарил новичка вопросом в глазах, мол: что за наглость, вмешиваться на ходу в разговор старшекурсника? Но Андронов не обращал ни на кого внимания, стоял и ждал ответа. Николиной вдруг стало весело и она засмеялась: легко и непринуждённо:
– Конечно, Игнат. Какие проблемы? Спокойной всем ночи.
Добрый тон девушки примирял и ободрял. Глядя на уходящих, студентки улыбались, думая о личном. В этот первый вечер в колхозе, что-то поменялось в понятиях каждого, внося изменения в общий коллективный тон. Уже через полчаса, укладываясь в кроватях и слыша как в коридоре дежурные Молотов и Зайцева возят швабрами, студенты проворачивали в головах события прошедшего дня и вечера и ощущали себя все-таки счастливыми.
Они были молоды, впереди были годы общения со сверстниками и поэтому жизнь казалась прекрасной.
Пустое общежитие в Малаховке чернело окнами. Тишина ночи разрывалась время от времени порывами ветра, моторами редкого транспорта, проходящего по улице Шоссейной, на которую выходила территория института, да ещё более редкими криками ночных птиц. Анна Леонидовна закрыла входную дверь на ключ и ушла в подсобку напротив входа вязать, лёжа на кровати. Маленький транзистор составлял женщине компанию, тихо потрескивая то голосом ведущего вечерней программы, то передаваемыми мелодиями. Не переставая вздыхать, дежурная сожалела, что начальство не распорядилось закрыть общежитие, как это сделали со столовой, на всё время пребывания студентов в колхозе. Тишина в здании была пугающей, настораживающей, превращая обычные мысли о безопасности в страхи перед воспоминаниями о возможных приведениях, которые всегда выходят наружу при опустении жилищ. Может поэтому Анна Леонидовна вдруг ойкнула, когда услышала в закрытом замке входной двери провороты ключа. При общей тишине металлические звуки проскрипели хотя и далеко, но отчётливо. Спутать их нельзя было ни с какими другими. Онемев от страха, женщина вжалась в кровать, выставив перед собой спицы, словно они могли спасти её от нападающего, и стала ждать, сотрясаясь. В холле первого этажа сначала послышался звук открываемой наружной двери, затем шаги, затем голоса. Говорили мужчина и женщина и говорили, похоже, о ней. Это Анна Леонидовна поняла по смыслу, хотя от испуга совсем не признала приглушённый голос говорящего, так и сидела, парализованная страхом.
– Да спит она уже. Я же тебе объяснял, что дежурная по общежитию не может знать где пропал твой Мирон. Надо лучше за мужиком своим следить, а не бегать по ночам, будить народ почём зря.
На пороге дежурной подсобки появился ворчащий Иваныч – второй дежурный, старик с одним глазом и перекошенным лицом. За ним стояла какая-то женщина, рассмотреть которую Анна Леонидовна не успела: слева в груди что-то кольнуло и поплыло перед глазами. Дежурная поняла, что теряет сознание.
Николина уже почти заснула, как вдруг почувствовала внизу живота новую волну поднимающейся боли. Лена прекрасно знала этот симптом; если его не заглушить сразу анальгином, то боль по нарастающей разольётся по всему животу и спать не даст. Лена осторожно села, обхватив живот руками, и спустила ноги с кровати. Сверху на тумбочке лежал пакет с медикаментами. С тех пор, как Николину мучили приступы боли в животе, Лена всегда оставляла таблетки рядом. Сунув ноги в тапочки и накинув олимпийку, Николина осторожно вышла из комнаты. Во-первых, не хотелось шуршать пакетом и будить уже заснувших девушек. Во-вторых, нужна была вода, чтобы запить таблетку.
В коридоре горел слабый свет, выпрастывающийся из-под дверей закрытых туалетных комнат. Николина прошла в женский туалет, отвернула кран. Воды в нём не было. Ни горячей, ни холодной. Лена постояла несколько секунд, размышляя как быть: таблетка была хотя и маленькой, но противной, просто так её не проглотить. Да и горло вдруг перехватило сухостью. Николина, расстроенная, вышла из женского туалета снова в коридор. Посмотрела в даль, туда, где под проёмом двери мужской умывальной пробивался свет, мгновение посомневалась, но всё же пошла на другой конец коридора. Лена была уже почти на середине пути, когда вдруг раскрылась дверь одной их комнат юношей и оттуда вышла сначала Кашина, Лена чётко опознала Иру по распущенной косе, затем Добров. Стаса Николина узнала по его баритону.
– И что ты за мной следишь? – возмущался Добров.
– Да ничего. Думала ты – человек, а ты… Иди спать, алкаш.
Ира с силой оттолкнула от себя юношу. Он исчез за дверью комнаты. Николина подошла к стене коридора и постаралась сделаться незаметной. Хотя это было бесполезным: вот сейчас Кашина пойдёт обратно в комнату и обязательно обнаружит Николину посреди коридора. А потом доказывай всем, что тебя подняла с постели необходимость, а не простое любопытство. Николина сморщилась от предстоящего объяснения с Ирой, но вдруг к своему удивлению заметила, как Кашина повернула в сторону мужской туалетной комнаты.
«Куда это она? – удивилась Николина, – Перепутала что ли?»
Лена стояла и ждала. Ира закрыла за собой дверь, и воцарилась тишина. Так прошло несколько минут. В надежде, что Ира сделает всё, что нужно и выйдет, Николина продолжала ждать посреди коридора. Теперь, столкнувшись с соседкой по комнате, вполне можно сделать вид, что она только что вышла в поисках воды. Именно так думала Николина и ждала. Кашина почему-то застряла в мужской туалетной комнате. Николину стал пробирать холод: из-под входной двери сквозило. Голые ноги в тапочках отчётливо ощущали струи холодного воздуха, проплывающие по полу коридора, прежде чем смешаться с теплым внутренним воздухом. Нетерпеливо переминаясь, Николина чертыхнулась и пошла вперёд.
«Будь что будет. Зайду и скажу, что мне нужна вода. Пусть думает, что хочет. В конце-концов, почему Ирке можно ночью оказаться в мужском туалете, а мне нет», – рассуждала Лена.
Девушка подошла к двери и потянула её на себя. Внутри умывальной комнаты Иры не было. Но из смежного туалета, оттуда, где находились кабины, доносился какой-то шёпот и шорох. Николина вошла, прошла к кранам, покрутила их, воды не оказалось и тут. Растерянно оглянувшись на туалеты, Лена, не ведая зачем, пошла в их сторону. То, что девушка увидела, откинуло её, заставив забыть про боль: в одной из кабинок на унитазе сидел Стальнов, а на корточках перед ним, уткнувшись парню… нет, не в колени, а куда-то выше, в область паха, согнулась Кашина и странно раскачивалась, издавая непонятные звуки: не то стоны, не то вздохи. Из-за её спины Лена не могла видеть того действия, которым была занята девушка, но Николину поразила даже не поза девушки, а выражение лица юноши. Опершись спиной на бачок унитаза, Володя сидел с закрытыми глазами, широко расставленными ногами и как-то беспомощно улыбался.
«Так улыбаются иногда дети во сне, когда им снится что-то приятное», —пронеслось в голове Николиной, всё ещё не понимающей, что же на самом деле происходит. Лена стояла вперив взгляд в парочку и очнулась только тогда, когда Стальнов, видимо почуявший присутствие постороннего, вдруг открыл глаза и резко сдвинул ноги. Кашина, откинутая этим движением, не удержалась и отлетела от парня на пол. Николина, понимая, что стала свидетелем чего-то, предназначенного совсем не для её глаз, резко шагнула назад и пошла к двери. Бок девушки разрезала боль. Лена поторопилась выйти из туалетной комнаты. Только теперь она догадалась что именно видела. Негодование, отвращение, обида за Стальнова, которого Лена считала гордым и порядочным, смешались с резкой болью, вызывая слёзы на глазах. Николина распахнула дверь умывальной и вдруг перед ней возник Стас Добров:
– Ты что тут делаешь? – Стас был сильно пьян, но не менее удивлён.
Мгновения хватило Лене для того, чтобы понять что делать: Стас ни в коем случае не должен был войти в таулет.
– Стас, помоги! – первое что пришло на ум Николиной.
Несмотря на алкоголь, призыв о помощи дошёл до Доброва в нужном объёме.
– Что случилось? Ты чего ревёшь?
– Живот болит. Срочно нужна вода, чтобы выпить таблетку, – Лена подняла перед глазами парня мешок с медикаментами, – А её нет ни у нас, ни у вас, – Лена ткнула на дверь умывальной. Стас тут же мобилизовался, развернулся, выпрямился:
– Понял. Пошли к нам. У Попика есть.
– Какая разница? Пошли, говорю. А то ещё загнёшься здесь где-нибудь.
Стас шёл пошатываясь, бубня зычным голосом. Николина испугалась, что парень сейчас поднимет с кроватей преподавателей. Но в коридоре было по-прежнему тихо. Дойдя до комнаты ребят, Добров открыл дверь и предупредил в темноту:
– Пацаны, тут Николиной вода нужна. Андрюха, где твоя банка?
Заскочив за Стасом следом, Лена закрыла дверь, чтобы не шуметь на весь коридор. Комнату ребят тут же прострелил луч ручного фонарика Попинко. Мгновенно в кроватях сели все, кроме Поповича. Саша только повернулся навстречу гостьи, заслоняясь от света фонарика.
– А что случилось? – Галицкий подошёл к Лене, глядя обеспокоенно.
– Ребята, простите, срочно нужно выпить таблетку, а в обоих туалетах нет воды.
– А ты была в обоих туалетах? – Юра смотрел на Лену как-то странно, пронизывающе. Николина медленно покачала головой.
– Понятно. – Юра ухмыльнулся, но не обидно, а скорее досадливо, пошёл к кровати Андрея.
– Если в кране нет воды, значит выпили жиды, – пробурчал недовольно Шумкин, снова укладываясь. Появление Лены сначала встревожило, но, узнав причину появления девушки, Шумкин жалостью не проникся.
– Адрей, можно я у тебя немного из бутылки отопью? – Лена не стала реагировать на слова Миши.
– Да пей, кто не даёт. Там, правда, ещё полчаса назад цветочки стояли, но это ничего, – снова пробурчал Шумкин колким голосом.
– Да заткнёшься ты или нет? – возмутился Попинко. Когда доведут, он мог быть вовсе не таким рафинированным, каким казался обычно, и ввернуть вполне крутое словцо. Что касалось Лены, то неприязнь Шумкина к ней Андрей приметил сразу и, как мог, противостоял ей. Парень чиркнул лучом фонарика прямо по глазам Миши. Тот мгновенно натянул одеяло на голову, – Нет, ну надо же быть таким желчным? – хлопнул Андрей по попе спрятавшегося через одеяло, – Держи, Лена, – он протянул пластиковый одноразовый стаканчик, который быстро нашёл в тумбочке, – Эх, тебе бы чайку сейчас напарить с травками, но какой тут чай? – Андрей обвёл лучом фонарика по стенам, – Кипятильник включить некуда: ни одной розетки на весь барак.
– Не страшно, Андрей, – спасибо и за воду, – Николину трясло, и на самом деле она не отказалась бы от горячего напитка. Лена взяла у Попинко стаканчик, Галицкий стал наливать в него воду.
– Не переживай, никакие цветы тут не стояли, – успокоил Попинко. Он всегда был горд тем, что следил за наличием у себя чистой воды. А тут это дурень Шумкин, со своими нелепыми шутками! – Я сам отсюда только что пил перед сном.
Николина погладила парня по руке:
– Я знаю, Андрей, спасибо, – девушка отпила два глотка, убедилась, что таблетка проскочила, протянула стакан обратно Юре, но он жестом оставил его в её руке. Лена слабо улыбнулась, – Извините, ребята, за беспокойство. Я пошла. Спокойной ночи!
Осторожно, чтобы не наткнуться на какую-то кровать, Николина пошла к выходу.
– Да уж, наверняка ночь теперь будет более, чем спокойная для всех нас, – снова проворчал Шумкин. Лена не стала оборачиваться, открыла дверь и столкнулась на пороге со Стальновым. Володя, не ожидая увидеть девушку тут, от неожиданности матернулся и глянул с испугом. Но Николина тут же опустила взгляд и прошмыгнула под рукой парня. Где-то в конце коридора захлопнулась дверь одной из девчачьих комнат. Николина поняла какой и выдохнула. Медленно шаркая ногами по полу, она пошла в ту сторону. Слёзы душили девушку, но она старалась плакать тихо, не всхлипывая. Разочарование было сильнее боли и вырывалось наружу. Лена остановилась и прислонилась к стене, отпивая из стакана, чтобы успокоиться. И тут вдруг прямо перед ней открылась перед и зажёгся свет. На пороге своей комнаты стояла Горобова.
– Это что ещё за ночное шастание? – Надежда Сергеевна с удивлением рассматривала Николину в ночнушке, тапках, олимпийке поверх рубашки, со стаканом воды в одной руке и пакетом в другой. Не в силах сдерживать эмоции, а также от страха перед строгой деканшей, студентка завыла.
– Так, а ну, Николина, заходи сюда, – Горобова буквально втащила девушку за руку в свою комнату и плотно закрыла дверь; опытному руководителю стало понятно, что объяснение с рыдающей студенткой предстоит обстоятельное. Чтобы не будить отдыхающих студентов и преподавателей, Наталья Сергеевна указала на свою кровать, выключила свет, прошла и села совсем рядом с Леной.
– Ну, давай обо всём по порядку, – предложила Наталья Сергевна.
Голос женщины был сейчас совсем не требовательным, а скорее терпеливо дружественным. Так говорят старшие сёстры, заботливые матери и благодушные бабушки. Вытащив из пакета нужную таблетку, Лена принялась за свой рассказ о больных придатках. То, что она видела в мужской туалетной комнате Николина решила похоронить в себе навсегда, как и навсегда вычеркнуть из своей жизни тех, кого она видела.
Жизнь преподносила сюрпризы, приятные и не очень. И нужно было находить в себе силы, чтобы их переживать.