Воровской роман Сквозь СИбирский Тракт. Этап. Начало длинного пути. Глава 15.
Раннее летнее утро встретило каторжан приятной прохладой. Во дворе тюрьмы всех этапируемых заковали в кандалы и под усиленным конвоем повели на вокзал Николаевской железной дороги. Именно оттуда арестантский поезд уходил на Москву, а далее двигался на Нижний Новгород, своего рода пересыльный город всех сосланных в Сибирь. Гремя цепями, колонна из 50 человек следовала по Литейному проспекту к вокзалу Николаевской железной дороги. Ранние прохожие с жалостью смотрели вслед закованным в цепи людям, одетым в серые тюремные робы, с пометками, похожими на бубновую карточную масть. Сердобольные горожане передавали арестантам папиросы, монеты, какая-то старушка протянула худому, бледному каторжнику четвертинку булки хлеба. Тот схватил хлеб двумя тощими руками. Пробормотав слова благодарности, он тут же с жадностью начал запихивать его в рот большими кусками. Конвоиры понимали, что многие из этих воров и бандитов не дойдут до конечного пункта назначения, поэтому делали вид, что не замечают этих подаяний. Граф следовал почти в самом конце колонны. Его молодое тело еще не успело ощутить всех тягот тюремной жизни; он шел гордо, не спеша, наслаждаясь летним утром. Даже эти условности в виде кандалов и серой робы не могли испортить ему настроения от июльского солнца, свежего утреннего воздуха и с детства родных петербургских улиц. Если бы не эта каторжанская колонна, то можно было бы подумать, что урка просто вышел погулять и подышать свежим, прохладным воздухом. Больше всего на свете Граф любил именно лето. В эту пору года жизнь расцветала всеми красками и будоражила в нем неимоверную тягу к приключениям и богатой жизни. Летом он всегда старался ломануть большой куш, куда-нибудь уехать и гульнуть на славу. Нередко они с напарниками выезжали на летние гастроли в Москву, Ростов, Киев, Полтаву, где и прогуливали все заработанное. Но Петербург всегда оставался для него родным городом: тут он родился и вырос, тут кулаками и ножом пробивал себе авторитет, тут знал все злачные места и схроны. И вот теперь, идя по Литейному проспекту, он вспоминал, как они, петербургская шпана, такой вот летней ночью грабили одного заезжего купца. Было это на углу 24 дома. Четверо наглых подвыпивших малолетних грабителей преградили дорогу пузатому купчишке. – Милейший, не соблаговолите ли Вы пожертвовать немного грошиков на поддержку нуждающихся коренных жителей столь приветливого города? – с издевкой обратился к купцу высокий малый по кличке Гавр, поигрывая в руке стареньким револьвером. – В чем, собственно, дело? – не понял лысоватый богач. – Что ты не понял грач, бабки давай! – прикрикнул Граф, взмахнув в воздухе финкой. – Молодые люди, прекратите этот балаган, я вам. – стал повышать голос толстяк, не зная, что возразить. – Вы гляньте на него, – усмехнулся Гавр. – Да он еще и артачится. – Да записать его на месте, – высказался мелкий малый по кличке Подкова. Малолетние грабители засмеялись, наводя ужас на приезжего богатея. – Надо бы его в одних подштанниках оставить, – предложил Гавр, приставляя револьвер к толстому пузу богача. Дерзкие молодые урки так и сделали: забрали все деньги, ценности и вещи, оставив купца лишь в одних панталонах. Почти голый, прикрывая свое хозяйство, он стоял и дрожал от страха. – Не, господа, так дело не пойдет, еще не все забрали, – проговорил Граф, подходя к голому толстяку. У того были шикарные, торчащие в разные стороны усы. Юный грабитель взял купца за один ус и тут же отрезал его финкой. – Надеюсь в будущем на Ваше доброжелательное отношение к коренным жителям Петербурга! – наказал Граф. Малолетние грабители заржали и быстро растворились в темноте. . Между тем, колонна каторжан свернула на Невский, и уже следовала по одному из крупнейших Петербургских проспектов. Проходя мимо мясной лавки, Граф заметил скромную, небогато одетую девушку в платке и с корзинкой в руках. Он смотрел на нее и мог поклясться, что где-то раньше ее встречал. Девушка неожиданно подошла к нему и протянула руку, в которой держала пачку папирос. Взяв пачку, Граф почувствовал под ней сложенную бумажку, которую он сразу же спрятал в рукав робы. И тут он вспомнил, что эту девушку он видел однажды с Баркасом – правда, тогда она была одета шикарно и выглядела как богатая маруха. Это еще больше подняло вору настроение и до вокзала он дошел совсем веселый, думая лишь о побеге. Уже на вокзале он развернул бумажку, на которой размашистым почерком Баркаса было написано следующее: «Приветствую Братишко. До Нижнего Новгорода нарезать винта не выгорит, блатоватых нет. Чекай пешего этапа». Прочитав, вор проглотил записку и подумал, что это лето, похоже, придется вычеркнуть из жизни. Он понимал, что сейчас самое главное – набраться сил и в нужный момент совершить побег. А силы ему понадобятся, так как придется идти по лесам, – возможно, даже зимой. Переезд из Петербурга в Москву занял порядка двадцати семи часов. Уже глубокой ночью каторжане прибыли в Москву, но до утра их оставили в поезде, выдав по полтора фунта хлеба и воды. Граф перекусил, достав из своего мешка к казенному хлебу вяленое мясо, и только после провалился в сон. Утром всех каторжан, прибывших из Петербурга, конвоировали в Бутырскую пересыльную тюрьму, где рассадили по камерам. В камеру, куда попал Граф, поместились тридцать два арестанта. Надзиратели говорили, что ждать этапа на Нижний Новгород нужно не ранее чем две недели, – «поэтому надо обживаться». Еще в поезде Граф познакомился с двумя ворами, с которыми у него были общие знакомые в воровской среде. Известный тридцатипятилетний медвежатник Дядя Паша, практикующийся на вскрытии сейфов богачей, получил свою кличку из-за перевоплощения в интеллигентного профессора. Выходя на дело, он надевал золотистое пенсне, приличный костюм, наклеивал бороду и брал солидный портфель, в котором носил различные приспособления для вскрытия сейфов. В то время как остальные медвежатники, в основном, носили свои инструменты в саквояже. Ходили слухи, что, благодаря своей многолетней работе, Дядя Паша собрал серьезный компромат на некоторых влиятельных людей Петербурга, беззаботно до поры до времени хранящийся в их сейфах. Однако подлинно этого никто не знал. Второй урка, с которым удалось познакомиться Графу, был молодой налетчик на ювелирные лавки и мелкие магазинчики из Владимира Сема Ветрус. Работал он в одиночку – заходил в лавку, доставал револьвер, снимал шляпу и говорил: «Здравствуйте, я Сема Ветрус, это налет». Благодаря открытым налетам его и взяли. При выходе из ювелирной лавки «Бениамина Швайцера», что находится на Невском проспекте, его по рисунку опознал городовой, который и сказал извозчику гнать на Гороховую в охранку и сообщить об очередном налете Семы Ветруса. За свои делишки Дядя Паша получил восемь, Сема – девять лет каторжных работ. Остальной контингент в камере собрался разный, но в основном это были крестьяне-бунтовщики, да бродяги, убившие кого-нибудь по пьянке. – Да уж, Граф, тринадцать лет каторги – срок немалый, – сидя на койке и выпуская струю табачного дыма, произнес Дядя Паша. – Можно и голову положить на рудниках, – невесело подхватил Сема. – Все под богом ходим. Поглядим, что там будет, – задумчиво ответил Граф, подкуривая папироску. – Эх, сыграем на счастье, чтоб время потянуть, – начал сдавать карты Дядя Паша. Еще с вечера он дал барана надзирателю, и утром уже имел колоду карт. Карты в неволе играют немаловажную роль – они служат как убийцами времени, так и средством для обогащения в умелых руках игрока. Дядя Паша успел сразу же обыграть одного крестьянина на двухдневную пайку, – а еда никогда не бывает лишней в тюрьме. Они сыграли пару партий в штос, потом подсел заинтересованный крепкий пассажир. Граф отошел от игры и прилег на койку, а Дядя Паша и Сема начали играть наверняка. Так потянулись нудные тюремные будни. Иногда надзиратели получали барана от Питерских воров и приносили Графу хорошей еды и водки. А через две недели их повели на вокзал. Несколько каторжанских колонн, гремя цепями, следовали через Москву. Грохот цепей раздавался далеко, он был настолько сильный, что, казалось, это гром раздается за горизонтом. Во время следования к Графу подошла уже знакомая Петербургская девушка, которая сунула ему в руки мешок с едой. Не успел вор поблагодарить девушку, как подбежал один из конвоиров и выхватил мех из рук Графа. Пошарив внутри и не обнаружив ничего запрещенного, он вернул передачу. На вокзале каторжан загрузили в арестантский поезд из восьми вагонов. В каждый вагон набилось человек по шестьдесят; всех пристегнули к железным укреплениям. Путь до Нижнего Новгорода составил тринадцать часов, и уже к ночи всех загнали в Нижегородский острог. Граф с Дядей Пашей и Семой Ветрусом попали в деревянный барак, где разместили еще около девяноста человек. Еще в пути они разговорились с одним банщиком лет сорока, который третий раз шел по этому этапу, – он рассказал им некоторые особенности и уловки этого смертоносного пути. Один раз он сам пытался бежать, но с кандалами не смог уйти далеко, был пойман и выпорот плетьми, после чего чуть не умер. От грязи на этапе раны загноились, и его едва выходил каторжанский доктор, прикладывавший к ранам на ночь какую-то лесную траву. Банщик поведал, что убежать в Сибири с кандалами невозможно: поселений совсем мало, либо сам умрешь от голода, либо станешь едой волка или медведя. На следующий день воры обыграли какого-то крестьянина, а поскольку выплатить долг ему было нечем, то они порешили оставить его в качестве карточного должника, чтоб при надобности им воспользоваться. Такая практика была распространена на этапе и каторге – фактически, из проигравшего человека делали раба, возлагали на него грязную работу и поручения. Деревянный барак, в котором размещались каторжане, был рассчитан на семьдесят пять человек. Перенаселенность ощущалась прилично, однако воры отделили себе угол с койками и там свободно сидели. Подходить к ним обычные каторжане не решались, поэтому без надобности воров никто не тревожил. В один день к ним подошел парень лет двадцати восьми и завел разговор. – Здравствуйте, товарищи воры, – почтительно начал он. – И вам не хворать, – пробурчал Дядя Паша, даже не обернувшись. Граф сидел и внимательно изучал молодого человека. Это был жилистый парень с маленькой острой бородкой и уставшими глазами. Было видно, что он голодает, а еды, выдаваемой ежедневно, ему не хватает. – Хочу представиться: Вейнер Сергей Яковлевич, – продолжил парень. – Политический? – спросил Дядя Паша, подняв на него голову. – Да, на четыре года сослали за распространение литературы, – признался он. – Что надо? – спросил Граф. – У меня вот тут записка, ее бы на волю передать. Я знаю, у вас есть канал, – протянул он бумажку. – Что мы за это получим? – поинтересовался Дядя Паша. – У меня ничего нет, – ответил парень. – Слушай сюда, железный нос, ты нам не друг, и тут так просто ничего не бывает. Хочешь передать – плати, – резко ответил Граф. – Я вас умоляю, это надо передать, – не отставал парень. Граф медленно поднялся с койки, шагнул к парню, посмотрел ему прямо в глаза. Тот не выдержал железного взгляда. Пятерней правой руки вор резко толкнул его в лицо и прикрикнул: – Пшел вон! Вор знал, что себя надо ставить с первых минут общения, иначе никто не будет уважать, а слабину проявлять в неволе нельзя, иначе сожрут. Задумался он также о том, как достать нож – без него придется туго. – Дядя Паша, ты скажи, как бы тут финку достать? – вполголоса спросил он, присевши на койку. – Никто тебе тут перо не позволит, но есть кое какие возможности, – заулыбался вор, извлекая откуда-то из-под койки заточенный кованый гвоздь с намотанной тряпкой вместо рукоятки. Граф огляделся, взял орудие в руку и покрутил. – Да уж, не очень привычный ежик. – Выбирать не приходится, – усмехнулся Дядя Паша, беря гвоздь из рук Графа и пряча обратно. – Мне привычнее с револьвером, – с сожалением сказал Сема. – Сейчас принесет надзиратель, – рассмеялся Дядя Паша. – Только зарядить не забудь. – Был у меня один случай, как раз про маслины, – отсмеявшись, начал Сема – и поведал забавную историю. Любил Сема Ветрус походить по замужним бабам. Не то чтобы он не мог найти свободную, но замужние его притягивали гораздо сильнее – эдакая перчинка, да и риск он любил. Так вот, была у него одна мадам, к которой он похаживал не так чтоб часто, но когда муж уходил на службу (а служил он полицмейстером), то Сема был тут как тут. Жила эта особа на третьем этаже в шикарнейшей трехкомнатной квартире. Однажды вечером, придя к страстной любовнице, Сема был как всегда при параде: начищенные туфли, белая рубашка, сюртук и неизменная бутылка коньяка. Небольшие условности в виде распитой бутылки коньяка – и вот долгожданные ласки в полуопустевшем супружеском ложе. Окунувшись в первый круг страсти, мадам Ефросинья вышла в ванную, а Сема в чем мать родила остался возлежать на теплой помятой кровати, готовясь к страстной схватке. Вдруг он услышал звуки открывающейся двери и понял, что это неожиданно вернулся муж. Урка тут же вскочил с кровати, но не успел спрятаться: супруг увидел в коридоре чужие мужские туфли. Разъяренный, он вскочил в спальню и застал успевшего натянуть панталоны Сему возле шторы. Муж, оторопевший от такой наглости, быстро закрыл дверь и громко позвал жену для объяснений. Сема тем временем судорожно пытался надеть штаны, но ноги не слушались. Опомнившись, муж открыл дверь и достал револьвер. Направив его на урку, взвел курок и выстрелил. Осечка. Второй раз – опять осечка. Супруг открыл барабан и с удивлением увидел, что там нет патронов. Сема, не теряя времени, начал метаться по комнате, ища, куда убежать. Наконец он рванул окно и, не думая, сиганул вниз, прямо на растущую под окном березу. Быстро спустившись, он дал что есть мочи по темной мостовой. За спиной прозвучали три выстрела, но голый торс урки уже был на приличном расстоянии от злосчастного дома. С тех пор этот дом на Ямской улице он обходил стороной. Воры еще долго шутили, рассказывали разные жизненные истории, и никто из них, казалось, не обращал внимания на кандалы и барак. На самом деле без всех этих шуток, историй и отвлеченных разговоров можно было бы сойти с ума. Графа спасала лишь надежда на побег – жизни на каторге он не представлял. Он готов был бежать сколько угодно, переносить любые лишения, только бы быть на свободе. Такой он был человек. Две недели отсидели урки в Нижегородской пересыльной тюрьме, прежде чем отправиться по этапу дальше. До Перми их почти неделю должны были везти на буксире по Волге и Каме, как поведал банщик, третий раз идущий по этому этапу. По железнодорожной ветке подъехали прямо к пароходной пристани. На баржу под символическим названием «Вера» загрузили около пятисот каторжан, и только к обеду пароход, тянущий на буксире баржу с арестантами, начал движение. На корме парохода стояли обычные граждане – милые девушки под белыми солнечными зонтиками, статные мужчины во фраках. Все они смотрели – кто с презрением, кто с жалостью – на серую каторжанскую массу. Через полчаса наблюдающие потеряли интерес к буксируемой барже и разошлись по пароходу: кто в свои роскошные каюты первого класса, кто в общие – третьего, лишь каторжане не могли сдвинуться с места. Через пару часов на солнце железная баржа стала медленно превращаться в раскаленную сковородку, обещая арестантам пытку. Их начали спускать в трюмы, где вдоль стен располагались двухъярусные нары, но там было ненамного холоднее; температура достигала 30 градусов, воздуха не хватало. Да и не всем хватило места в трюмах – около восьмидесяти человек так и остались на раскаленной палубе. К ночи их робы пропитались сыростью, и многих буквально трясло от холода. В темноте начали активничать вши и комары, которые сильно кусали арестантов. Казалось, спасения от них нет нигде. Сидя на нарах с Дядей Пашей, Граф курил и всматривался в темноту. Мысли его были далеко в прошлом. 17-летним юнцом такой же летней ночью он сидел с темноволосой, стройной цыганкой Рузанной. Они сидели на огромном камне и всматривались в ночное небо. Граф заметил, что в большом разрезе платья часть упругой груди выступила наружу и жадно манила его к себе. Вор поддался страсти и поцеловал девушку в шею, она повернулась и провела своей тоненькой ручкой по его русым волосам. Граф потянулся поцеловать ее в губы, но Рузанна отклонилась, приставив к его губам свой указательный пальчик. Вор не понял и удивленно посмотрел на нее. Девушка нежно засмеялась и встала. Он хотел было подняться вслед за ней, но она положила ему на голову руку, давая понять, что она не убежит. В то же мгновение она скинула с себя это широкое платье и переступила через него навстречу Графу. Стройное, почти детское тело в лунном свете было настолько желанным, что вор не выдержал, подскочил и накинулся на девушку. Она не сопротивлялась. Сплетенные тела скатились на траву и предались безумному сексу, который по звукам издалека напоминал схватку каких-то животных. Граф не любил нежности с женщинами. Испытывая сексуальное желание, он превращался в животное, и также по животному предавался наслаждениям. Все девушки и женщины, которых он встречал, были без ума от этого. С Рузанной Граф встречался несколько месяцев, был вхож почти на правах жениха в табор и считался там уже своим. В таборе старая цыганка Зара обучила его основам гипноза. Он успешно освоил эту практику и не раз пользовался ею в жизни. «Тут главное смотреть в душу человека», – учила цыганка, – «а заглянешь в душу, то и делай с ним что хочешь», – куря длинную женскую трубку, усмехалась она. Она была настоящей цыганской колдуньей, собирала травки, лечила цыган, принимала роды и колдовала. Один раз она позвала его к себе и там, в задымленном травами шалаше, долго заговаривала какой-то камень, при этом то впадая в транс и демоническим взглядом сверля его, то, чуть не плача, шепча над ним. В конце действа она положила камень в мешочек, и, зацепив на веревочку, надела на шею Графа, сказав, что этот амулет принесет удачу и защитит его от неприятностей. Он какое-то время добросовестно носил амулет, и, нужно сказать, дела у него шли хорошо, а когда полицмейстеры брали их на бану, он в толпе успевал грамотно уйти от сыскарей. Потом Граф потерял мешочек с камнем – а как, даже и не помнил. – Прыгнуть бы сейчас в реку да исчезнуть во тьме, – с тоской прошептал Граф. – Как тут прыгнешь, когда на палубе на шнуре по десять человек, а тут не выберешься наверх, – ответил Дядя Паша. Граф вздрогнул от неожиданности. Он даже не заметил, как сказал это вслух, благо, так тихо, что только Дядя Паша и услышал. – Я о винте давно думаю, только пока нет возможности, – вздохнул Дядя Паша. – Я меркую, надо во время пешего перехода винта нарезать, – шепнул Граф. На этих словах воры и закончили свой ночной разговор. Граф еще долго сидел, смотрел в темноту и думал о том, как вернется в Петербург, встретит Баркаса, Петровича и вдохнет свободу полной грудью. Наконец он в беспамятстве провалился в сон. Всю ночь вор отмахивался от укусов комаров и чесался, но не просыпался. Во время пути воры держались вместе – так было веселее, да и подальше от грязных крестьян. Помимо Дяди Паши и Семы, к компании присоединилось еще два вора. Миха Поп из Нижнего Новгорода, вор лет сорока, получил свою кличку за то, что на стенах обворованных квартир и магазинов оставлял как метку коротенький наказ углем, а вместо точки ставил церковный крест. Обворовывал он исключительно богатых, поэтому писал на стене «Истина в духовном богатстве». И ширмач Моня Шарый из Рязани, который попался при краже кошелька жены начальника полиции, за которой приглядывал агент сыскной полиции. Схватив Моню за руку, он попытался ее заломать. Моня не растерялся и, ударив агента в лицо, пустился бежать. Однако находившийся неподалеку городовой засвистел в свисток и помчался за ним, после чего со всех сторон набежали полицейские и настигли вора. Жалости к нему суд не проявил и приговорил Моню Шарого к пяти годам каторжных работ. Так, изнывая от жуткой жары днем, от укусов насекомых ночью, пароход с каторжанской баржей на седьмые сутки прибыл в Пермь. Во время переправы несколько десятков каторжан заболели тифом, шестеро умерли. Всех здоровых арестантов распределили в Пермскую пересыльную тюрьму, которая находилась на Сибирском тракте, на окраине города. Тюрьма была переполнена, и пересыльных распихали по камерам по сорок-пятьдесят человек. Воры сразу отвели себе дальний угол и разместились на трех нарах. – Ну вот и очередная тюрьма, – устало завалился на нары Моня Шарый. – Чего удивляться, таких пересылок до Сибири еще много будет, – ответил Дядя Паша. Граф присел на нары, медленно закурил папиросу, выпустил густую струю дыма и задумался. Его постоянно поддерживали передачами с воли. Это значило, что Баркас с Петровичем по следам отправили кого-то, кто вел вора по этапу. Значит, не все так плохо, и рано или поздно будет возможность сбежать. – Чего задумался, братишко, – подсел к нему Миха Поп и подкурил папироску. – Да так, за жизнь свою грешную, – ответил, улыбаясь, вор. – Я стремлю, крестьяне собираются в хоровод, как бы чего не вышло, – немного озабоченно произнес Миха Поп. – Так мы же не безрукие, бабаны, – Граф показал наточенный кусок удила из вещевого мешка. Это оружие он сделал своими руками во время переправы на барже. Разговорившись с продавцом продуктовой лавки, он заметил у него в углу валяющуюся ржавую часть этой конской упряжи – и на следующий день выкупил ее. Три дня вор затачивал конец удила, пока не получилось колющее оружие. Без ножа или заточки Граф чувствовал себя неуютно, в неволе всегда нужно быть наготове и при орудии. – Хорошая вещь, – оценил Миха Поп удобную пику, потрогав ее, не доставая из мешка. Граф внимательно всмотрелся в толпу каторжных крестьян, которые действительно проявляли нездоровую активность и могли быть опасны. Ведь воры оставались в проигрышном меньшинстве. – Эти чалдоны в грабках ничего кроме плуга не держали, а нам все-таки кулаки да ножи родными стали, – улыбнулся Граф. Пока они курили, Дядя Паша с Моней Шарым уже обставляли кого-то в карты. Делали они это частенько, как только появлялся новый пассажир. А поскольку все каторжане уже фактически проели свои деньги, должников у воров становилось все больше. Выиграв у очередной жертвы жменю табаку и железную ложку, они отправили мужика восвояси. Тем же вечером ложка путем заточки о стену превратилась в справную пику. Утром, после раздачи пайки, к ворам по обыкновению потянулись проигравшие должники, отдавая свою норму хлеба. Урки разложили харчи на нарах и не спеша завтракали. – Погоди, Дядя Паша, горбатый пайку не принес, – удивленно произнес Сема. – Точно, не принес, – охватив взглядом принесенный хлеб, ответил Дядя Паша. – Эй, горбатый, неси пайку! – привстав с места, крикнул в толпу Моня Шарый. Не услышав ответа, Моня слез с нар и начал высматривать должника среди толпы каторжан. Видя сложную ситуацию, встал и Граф, заранее достав из вещевого мешка пику и спрятав ее в ладони. – Гляньте, господа воры, этот брыдлый уже съел свой долг, – раздался голос Мони из толпы. Воры повставали со своих мест и начали двигаться в сторону разгорающегося скандала. Граф понимал сложность ситуации: прощать выходку нельзя, иначе их перестанут уважать. – Ты что делаешь, фуфлыга? Карточный долг – это святое, – обратился Граф к сидящему и доедающему свою пайку скрюченному мужичонке. – Я кушать очень хочу, – заикаясь, с полным ртом пробормотал горбатый должник. – Тебя кто просил лакши в руки брать? – задал вопрос Дядя Паша, подходя ближе. – Встань, когда с тобой люди гутарят, – поднял должника за шкирку Граф. Обстановка накалялась. Воров обступили остальные каторжники. Моня понимал, что может быть жарко; он сжал в кармане заточенную вчера ложку. – Так вот, кому не понятно, объясняю, – Граф охватил взглядом окружающих. – Карточный долг – умри, а отдай. Левой рукой он демонстративно взял чуть не плачущего мужичонку за шиворот, а правой ударил аперкотом так, что тело горбатого подлетело, голова откинулась назад, а гнилые зубы разлетелись в разные стороны. Обездвиженный горбатый упал на пол, а вор, собрав во рту слюну, плюнул в сторону и тут же сунул руку в карман, сжав в кулаке заточку. Окружающая воров толпа начала недовольно возмущаться, урки приготовились к резне. – Мы тут не обязаны вам служить, – заявил здоровенный детина, шагнув из толпы навстречу Графу. – Ты не обязан, а тот, кто проигрался, будет платить по долгам, – развернулся к нему вор. – Или имеешь что возразить? – Граф сделал шаг навстречу здоровяку. – Пойми, он сам виноват. Не уверен, не садись за лакши, – вступился Сема. Видя, что нет поддержки со стороны остальных каторжан, недовольный здоровяк был вынужден ретироваться, кивнув головой в знак согласия. – Еще у кого-то есть вопросы? – спросил Моня у толпы. Толпа молчала. Арестанты начали расходиться от греха подальше, а воры не спеша отправились в свою сторону. Один лишь здоровяк, осмелившийся возразить Графу, смотрел им в спину. Подойдя к своим нарам, урки расположились и закурили. Граф понимал, что этот здоровяк затаил на него злобу и не упустит возможности при удобном случае отомстить. – Граф, этот детина навряд ли забудет этот случай, – обратился Миха Поп к вору. – Да ладно тебе, Поп, и не таких ломал на воле, – усмехнулся Граф. – Надо бы этого здорового порешить, иначе может быть бунт, – поделился соображением Сема. – Да уж, не отмахаться нам от толпы бесноватых крестьян, – выпуская несколько колец дыма, подытожил Моня Шарый. – Ладно, господа урки, давайте откушаем, что бог послал, – повернулся к еде Граф. – Но надо зекать. – Согласен, барин, надо зорить. Не гоже, чтоб на воров чалдоны прыгали, – согласился Дядя Паша. Урки принялись за еду. Граф, отпив сам, передал остальным плоскую глиняную бутылку с самогоном, который передал ему вчера надзиратель за деньги. Остальные выпили, опустошив емкость. Еда сразу пошла веселее. Нокаутированный вором должник, до этого момента лежащий без сознания, начал дергать конечностями и пытаться подняться. Изо рта его текла кровь от выбитых зубов, голова также была пробита при падении на пол. Наконец ему удалось привстать с помощью других арестантов, но, как только его отпустили, он тут же завалился на пол, не в силах удержать равновесие. Он так и не смог больше ходить, принимать пищу, говорить, а через два дня умер на нарах. Поскольку кормежка была совсем слабой, то в последующую неделю из камеры вперед ногами вынесли еще девять человек. Смертность в Пермской пересыльной тюрьме была большая, даже несмотря на теплое время года. Однако воры жили особой арестантской жизнью: старались не предаваться скуке, играли в карты, травили байки, иногда, когда надзиратель был свой, разживались самогоном, папиросами и едой. После случая с горбатым другие каторжане пока остерегались садиться играть с ними в карты, поэтому урки играли между собой без интереса. Здоровяк, который заступился за проигравшегося мужика, иногда косился на Графа, но ничего не говорил и пока не предпринимал. Несмотря на это, в один из дней, утром каторжане обнаружили его с колотой раной в сердце. Все понимали, что это дело рук воров, но молчали от греха подальше. В тот же день после обеда Граф сел на койку радом с Семой и закурил. – Сема, скажи-ка мне на милость, это ведь ты этому здоровяку голову на рукомойник86 положил? – негромко заладил разговор урка. – Господь с тобой, Граф, как же я, честный стопарь, мог ушное сделать? – глядя озорным взглядом, с усмешкой ответил Сема. – Я тебя понял, Ветрус, только зараз нужно быть на стреме. – Так мы и не расслабляемся, братишко, спим с пером в руке, – докуривая папиросу, ответил урка. – Расскажу тебе сейчас одну историю, – вертя в пальцах подкуренную папиросу, начал Граф. – Знавал я одного урку, по кличке Валет. Он не признавал ножей и всегда ходил с заточкой, которой владел как ты веслом. Заточку ему сделал один Ростовский мастер, грузин Резо по кличке Точеный, – он и кличку получил за мастерское изготовление финок и заточек. Он многим людям шикарные вещи делал, царство ему небесное, замерз зимой пьяный в сугробе. Так вот Валет этот был человеком резким, и чуть что, выхватывал заточку, подкрепляя ею слова. На одной малине вышел очередной седьмак, и по обыкновению Валет вскочил, выхватил свою заточку, но, сделав шаг, случайно наступил на кусок упавшего сала. – в ожидании замолчал Граф. – Ну, не томи, ботай дальше, – подключился Поп. – А дальше было совсем весело. Поскользнулся Валет на этом сале и упал. Но не просто упал, а, стараясь не удариться, выставил грабки вперед, а поскольку заточка была в них, то храпком и словил свою же заточку. Он пробил себе храпок, кровь хлыстала потоком, к доктору даже и не дернулись. Через несколько минут он и помер. О как бывает, а ты говоришь: спим с пером в руке, – невесело улыбнулся Граф. – Все под богом ходим, никто не знает, когда курносая придет, – задумчиво ответил Поп. – Да уж, – протянул Ветрус. – Ну, пока не пришла курносая, нужно веселиться! Он вдруг радостно подхватился и пошел к играющим в карты Шарому и Дяде Паше. – А ты знаешь, – заговорил Миха Поп, – когда я был довольно молодым, получил наводку на хату одного попа. Подгадав под вечернюю службу, я залез к нему домой и начал складывать красный товар в мешок. А там, я тебе скажу, Граф, было чем поживиться: и злотишко, и серебро, и хрусталь, – причмокивал губами Миха. – Вдруг открывается дверь и входит тот самый поп. Я замер посреди комнаты и, честно сказать, не мог сойти с места. Такое со мной было впервые. Я и раньше, конечно, натыкался на хозяев, но всегда быстро уносил ноги, а тут как окаменел, ноги не идут. Поп посмотрел на меня каким-то даже добрым взглядом, и лишь молвил: «Мил человек, оставь только икону Божьей матери, а остальное можешь забирать». Хочу сказать тебе, братишко, оставил я мешок с награбленным, попросил прощения у попа, вышел и отправился восвояси. Не помню, сколько я шел, но остановился уже в полной темноте, зашел в придорожный трактир и напился до беспамятства, не понимая, что со мной произошло. Лишь потом я случайно слыхивал, что у одного вора, который в свое время украл иконы с золотыми образами из церкви, отсохли рука и нога. До сих пор считаю, что это сам бог меня отвел от греха, украсть реликвии у буквоеда. В конце рассказа Миха Поп швырнул потухший окурок на пол. – Поп, я тебя понимаю, ты правильно сделал и наверняка спас свою жизнь. Святое есть святое, проговорил Граф. Тут воры услышали в конце камеры какой-то шум. Внимательно всмотревшись в толпу каторжан, они заметили заварушку. Двое спорили о чем-то, кричали друг на друга, остальные обступили их и наблюдали за происходящим. Вдруг из толпы вышел один каторжанин с чем-то в руках и подошел к ворам. Воры равнодушно посмотрели на мужика, а затем продолжили заниматься своими делами. – Милостивые господа, помогите разрешить спор, – обратился тот сразу ко всем ворам. Дядя Паша обернулся и изучающе посмотрел на подошедшего, затем медленно подкурил папиросу, несколько раз сильно затянулся и только потом негромко сказал: – Чего тебе, мужик? – Он. он, – показывая в сторону толпы, никак не мог выговорить каторжанин, – у меня махорку украл. – Кто он, зови его сюда! – приказал Дядя Паша. Каторжанин быстро повернулся и пошел к толпе, которая к тому времени утихла и ожидала, чем все закончится. Через минуту он возвратился со вторым арестантом, который, на удивление, не выглядел виноватым, а даже, наоборот, вид имел довольно нахальный. – Вот он у меня украл махорку, – с надеждой произнес ищущий справедливости крестьянин. – Звони, – обратился вор к нахального вида парню. – А чего говорить, я ничего не брал, – ответил тот. – Он это, у него в кармане нашли! – возбужденно выкрикнул обворованный. – Тебе предъява, есть чем крыть? – обратился Дядя Паша к обвиненному. – Да я его и знавать не знаю, он давеча старика обидел, так я ему по морде за это ударил, – признался парень. – Интересно поворачивается моток, – отметил Моня Шарый. – Выходит, он на тебя обиду держит? – Не знаю я, но махорки его и в руках не держал, – четко ответил наглый малый. – Так, а ты что споешь? – подошел Сема Ветрус вплотную к обокраденному крестьянину. – Я, я. – не мог ничего возразить тот. – О, и прозвонить нечего нашему обиженному чалдону, – со злобной ухмылкой проговорил Ветрус. – Выходит, ты ему эту махорку и подбросил, чалдон лободырный, – подскочил Моня Шарый. – Да уж, за такое надо голову на рукомойник, – спокойно подытожил Дядя Паша. – Он же, сука, хотел нашими руками помстить, – начал подходить Граф. – Я больше не буду, господа, простите! – упал на колени и начал проситься виноватый. Сема тут же, не задумываясь, схватил крестьянина левой рукой за волосы, выхватил заточку и с размаху воткнул ее ему в шею, а затем с силой дернул, порвав кадык. Хлынула кровь, обманщик упал на пол, схватившись руками за выпотрошенное горло. Сквозь пальцы надувались красные пузыри, раздавался хрип. Все каторжане смотрели с ужасом. Через минуту хрипы прекратились; ноги еще дергались в судорогах, но вскоре перестали. – Так будет с каждым, кто еще раз посмеет так сделать, – обводя каторжан взглядом, произнес Дядя Паша. – Оттащите тело подальше и спрячьте на пару дней под койку, – приказал Граф оторопевшим каторжанам. – А ты не переживай, невиновных не трогаем, – сказал нахального вида парню Сема Ветрус, похлопав его по плечу. Уже вспухшее, начавшее разлагаться тело обнаружили через два дня, когда всех каторжан рано утром вывели для дальнейшего следования по этапу. Надзиратели незамедлительно сообщили об этом начальнику тюрьмы, однако Константин Павлович Степанов, будучи уже пожилым, сентиментальным человеком, не стал поднимать шума. Дабы не было неприятностей, решил оформить инцидент как естественную смерть от болезни. Впрочем, как и смерть от заточки Семы Ветруса того самого озлобленного здоровяка.
Если вам понравилось начало моего романа, вы совершенно бесплатно можете скачать его по ссылке.
Беларусы могут заказать бумажный вариант книги напрямую у меня, вышлю наложным платежом (стоимость с пересылкой по всей Беларуси около 10 рублей). Роман объемом 300 страниц отпечатан на качественной бумаге, в твердом, ламинированном переплете. Пишите в сообщениях и заказывайте роман с автографом автора.