Протоиерей Борис Куприянов: «Царское Село — моя духовная родина»
В Царском Селе всегда было много людей творческих, особенных. Видимо, наш город с его уникальной архитектурой и историей располагает к созиданию. В поселке Александровская уже много лет служит протоиерей Борис КУПРИЯНОВ — человек, в молодости ставший известным поэтом, а потом полностью посвятивший себя церковному служению. Мы встретились с отцом Борисом и расспросили его о разнице между творчеством духовным и поэтическим.
Отец Борис, расскажите, пожалуйста, немного о себе — где вы служите? Если можно, несколько слов о вашей поэтической деятельности.
— Я настоятель церкви Казанской иконы в поселке Александровская. Принял сан в 1991 году, служил священником в Софийском соборе. Действительно, я писал стихи. Но незадолго до того, как стал священником, я сочинительство оставил, хотя к этому времени поэзией занимался уже с большим творческим напряжением.
Соотносятся ли как-то творчество и вера в Бога?
— Соотносятся. Знаете, как раз вчера я перечитывал дневники отца Александра Шмемана, и вот эта фраза мне кажется очень верной: «Подлинное искусство все из “религиозной” глубины человека, “гений” и “злодейство" несовместимы». С тем, что написал отец Александр Шмеман, я совершенно согласен. Другое дело, что, скажем, служение священника — это тоже творчество. Не может быть, чтобы оно было какой-то обязанностью, натугой. Часто священника воспринимают как человека в определенных шорах. Есть известная теснота христианского пути, но теснота и бесталанность, как мне представляется, несовместимы. Святой праведный Иоанн Кронштадтский говорил, что творчество — это самозабвенное состояние, поиск того, как Господь в сердце отзовется, сотворит ли чудо. Роман Якобсон говорил, что поэзия — это лучшие слова в лучшем порядке.
Иоанн Кронштадтский в то же время весьма нелестно отзывался о театральном искусстве. В чем тут дело? Может быть, в степени «погружения» в искусство?
— Это очень важный вопрос. Я думаю, что если вообще не погружаться в искусство — все вокруг будет поверхностным. Нет здесь антиномий и противоречий. Поэт — это настоящий теург, творец, преобразователь мира и спаситель человеческой души.
В чем тогда разница между поэтом и священником?
— Я думаю, в каком-то самом главном смысле разницы и нет. Пушкин пишет: «Молчит его святая лира; / Душа вкушает хладный сон, / И меж детей ничтожных мира, / Быть может, всех ничтожней он. ». Для Пушкина отсутствие творчества — это отсутствие жизни, а творчество вероисповедально.
Как же получается, что люди искусства зачастую негативно настроены к церкви?
— Я не знаю. Все люди, с которыми я сосуществовал на творческой ниве, были верующими. Я лично участвовал в отпевании поэта Олега Охапкина, религиозными людьми были Виктор Кривулин и Елена Шварц. Я знаю, они свидетельствовали о своей вере, являлись православными христианами. Вопрос в другом — насколько им удалось успеть воцерковиться? Вы знаете, ведь и Лев Толстой был верующим человеком, он просто церковь не признавал. Дерзал своеобразно почитать Новый Завет, переводы свои делал… Я не взялся бы разбирать каждого отдельного человека. Ведь иногда человек и в церковной ограде может двигаться прелестно, неверно. И не все, кто за церковной оградой находится, движутся в поиске истины. Человек очень плодотворно и за церковной оградой может истину искать. В конце концов, я думаю, если он делает это плодотворно, ему обязательно захочется быть молящимся в православном храме.
Вашим учителем в поэзии была Татьяна Гнедич. Какие воспоминания о ней у вас сохранились?
— Есть родители, а есть те, кто открывает в тебе твою же душу. Она была из числа людей, которые помогли мне разобраться в жизни моей души. У меня особые были отношения с Татьяной Гнедич, дружественные, она даже посвятила мне стихи. Я как-то сотворил неологизм один, и она его претворила в возможность посвящения. Она дала мне совет — пользоваться возможностью аккуратно создавать слова.
Она была человеком очень трудной судьбы. И в то же время — человеком удивительной начитанности и культуры. В ней было чувство традиции. Можно ведь быть образованным человеком, но не носителем культуры. Культура есть служение — и оно если и не близко религиозному, то находится на некой периферии, в определенной связи с историей нашего Отечества и нашей святой Церкви.
Мне кажется, русские писатели и поэты отличаются ото всех остальных. На Западе тоже есть много талантов, но наши — всегда отличаются. Бродский считал, что русский — единственный в мире язык, на котором можно сказать Духовную Тайну — думаю, эти два слова нужно осознавать, по крайней мере, в душе, как слова с большой буквы. И отличие в том, мне кажется, что русская литература насквозь религиозна. Отец Георгий Флоровский писал, что Александр Блок все время приближался к демоническим рубежам и знал об этом. Я про демонические рубежи не стану рассуждать, но считаю, что русский писатель всегда приближался к самым пределам того, о чем можно сказать и что можно познать.
А к современным русским поэтам и писателям это тоже относится?
— Я не могу сказать, что хорошо знаю современных молодых поэтов. Конечно, если по телевизору идет передача, где они выступают, я стараюсь ее посмотреть. Правда, это все отличается от того, как мы жили, писали, творили… Не может быть, чтобы все было бесталанно, без духовной содержательности. В их творчестве господствует ирония, веселость, а иронией нужно пользоваться очень редко и обдуманно, об этом еще Рильке говорил. Нет необходимости наполнять стихи непосредственно хвалой Творца, есть много средств, чтобы представить свое творчество как истинную гимнографию жизни. Где талант, там не может быть цинизма. Бывает, Бог дает человеку талант, а он изнемогает его нести. Ирония может заслонить человека от глубины его собственной души. Если глубина сердца не участвует в творческом акте, то можно лишь привлечь внимание читателя, но к сердцу читателя не прийти. Если ты сам не был на этой глубине, то как ты можешь эту глубину передать другому человеку?
Какие перспективы у русской поэзии?
— Я думаю, что все с ней будет хорошо. Есть проблема — тиражи очень низкие. В 1980-е годы у меня должна была выйти книга, я даже получил аванс за нее. Деньги получил, а книга так и не вышла — началась перестройка. Книга должна была быть напечатана тиражом 10 тысяч экземпляров — нормальный тираж в то время. Сейчас у меня вышла книжка тиражом 700 экземпляров, так и то хорошо.
Поэтов-то прекрасных много сегодня. Потом все, может быть, опять изменится. Мне кажется, настанет время, когда поэзия понадобится больше, чем сейчас. Многие говорят, что искусство умерло, а поэзии нет — да не может такого быть! Пока русский язык звучит, обязательно на этом языке будет поэзия.
Может быть, поэзия плавно обретает «музыкальную» форму — рока, рэпа?
— Возьмем бардовскую песню — в ней была огромная поэтическая стихия. Трудно сказать, что это не поэзия. Иосиф Бродский признавал во Владимире Высоцком большого поэта. Но современные формы… Вот у меня сын, например, рэп слушает, даже пытался сам что-то делать. Но там сама стихия не обладает такой силой. Бардовскую песню даже к поэтической классике можно приблизить. А эти формы — уже какая-то другая жизнь. Но если и в них были бы образцы подлинного свидетельства современной жизни со всеми ее глубинными, проклятыми, страшными вопросами — это не осталось бы втуне и нашло своих читателей. Даже, может быть, сотнями тысяч экземпляров такую поэзию издавали.
Насколько сейчас возможно появление русских поэтов такого же уровня, как в XIX и XX веке?
— Бывает так, что появляется Пушкин или Гете, и начинается новая эра. Наверное, их творчество по отношению к архаике воспринималось двояко. Я-то, может, и не доживу до времени, когда поэзия будет нужна, необходима и будет обладать пророческим звучанием. Трудно сказать, какую Господь даст нам дорогу, сможем ли мы сохранить онтологические основы нашего бытия — веру, великий русский язык, наш удивительный, талантливый народ.
То есть, по вашему мнению, сейчас наблюдается упадок культуры?
— Вы знаете, сейчас по телевизору идут передачи «Голос», «Битва хоров», другие подобные. Там происходит что-то, что свидетельствует, как мне представляется, о необыкновенной талантливости наших людей. Бывает, что зерно упало в землю, и, если оно не умрет, оно останется одно, умрет — принесет много плода. Сейчас, может быть, зерно как раз умирает, но оно принесет много плода.
Насколько мне известно, почти вся ваша жизнь прошла в Пушкине. Что для вас значит этот город? Можно ли как-то объяснить тот факт, что именно в Царском Селе жили и творили многие великие русские поэты?
— Конечно, можно. Для меня Царское Село — это сердце Земли. Моя душа развивалась именно потому, что я жил здесь. Давид Дар говорил, что мои стихи похожи на Царское Село. Тогда, как вы знаете, здесь очень много было разрушено… Царское Село несло на себе печать тех разрушительных, безбожных десятилетий. Для меня очень важно, чтобы мои дети и внуки (а у меня пятеро детей и пятеро внуков) с трепетом и благоговением относились — несмотря на страшные войны, гражданскую войну, духовную разруху — к тем духовным и иным свершениям, в результате которых и язык наш жив, и страна наша жива, и мы с вами находимся рядом с восстановленным храмом. А такая мерзость запустения была
Но ведь гонения были везде, по всей России. В чем же особенность Царского Села?
— Конечно. Возьмем Камеронову галерею — это нечто такое, что у человека приезжего навсегда остается в памяти. Для того же, кто живет в Царском Селе, это подспудно. Ведь как говорят: часто ли мы вспоминаем своих родителей? Нет, но помним о них всегда. Мы, может быть, не каждый день ходим поклоняться этой красоте, этой памяти — в том числе и поэтической. Не хочется говорить какие-то общие вещи, но Царское Село — моя настоящая родина, в том числе и духовная. Я счастлив, что служу в церкви, которая находится от Александровского дворца в 10 минутах езды на велосипеде.
Расскажите, пожалуйста, о своем церковном служении.
— Я уже 17 лет являюсь настоятелем церкви Казанской иконы Божией Матери. Постепенно, потихонечку сложился приход. Первое время служил здесь один, потом пришли помощники — отец Игорь, отец Сергий, которых я благодарю за их служение и радостно воспринимаю их духовный рост. Еще у нас есть церковь в институте им. Турнера. Там тоже каждое воскресенье совершаются богослужения с множеством причастников. Я думаю, это не может не становиться вспомоществованием тем детям, у которых проводятся серьезные операции в этой больнице.
Есть у нас и служение для родителей, у которых погибли дети. Пять лет назад меня попросили сотрудники радио «Град Петров», чтобы я встретился с этими родителями. И вот уже пять лет как мы встречаемся и молимся. Сначала я служу молебен о здравии родителей, а потом панихиду в память о детях. Я человек этой же трагедии, поэтому у нас есть определенная молитвенная общность. Да и не только молитвенная — это подлинное, дружественное единение. Я их всех очень люблю. Бывает, к нам приезжают новые люди, умножается наш круг — хотя очень бы не хотелось, чтобы он умножался. Мандельштам писал о том, что на паперти — волчий след беды. На паперти этот волчий след бывает зрим, священник его зрит. Но я не представляю, как можно без алтаря, без встречи с Богом такую трагедию одолеть. «Алтарь» в переводе означает alta ara — «возвышенное место». Часто взор родителей прикован к нему. Это божественное утешение. Оно не только утешает человека, но и наполняет его состоянием новой жизни, в которой все живы, а мертвых нет. Во всяком случае, мы очень дорожим нашими собраниями. После молитвы мы идем в трапезную, ужинаем вместе, беседуем о жизни. Я не могу говорить о нашей человеческой близости как о чем-то обыкновенном.
Также на нашем окормлении реабилитационный центр для наркозависимых — каждое воскресенье его насельники приходят к нам, молятся вместе с нами и участвуют в трапезе. Скоро будет два года, как мы этим занимаемся.
Вы помогаете многим людям — наркозависимым, пациентам больницы им. Турнера, родителям, потерявшим детей… А как все они вас находят?
— Что касается наркозависимых подростков, то тут все очень просто: отец Геннадий Зверев, благочинный, позвонил мне и поручил такое служение. Человек может не ходить на эти собрания, если он скажет, что для него это неприемлемо, но это очень редко бывает. Мы стараемся по отношению к людям, попавшим в беду, сделать все, что можем. Но спасает их только Господь, только он творит чудеса. Мне кажется, что сейчас вот этого заинтересованного дружелюбия не хватает. У нас даже бывает, что родители говорят детям: поедем в зоопарк, еще куда-нибудь, а дети, не раздумывая, отвечают — нет, пойдем в воскресную школу. Самое важное, чтобы община была похожа на семью. Она, может быть, не должна быть точно как семья — хотя в каком-то смысле она подлинная семья и есть. Я человек уже зрелый, нахожусь на 65-м году жизни, и не перестаю удивляться тому, что происходит между людьми в духе взаимопомощи и дружелюбия. Общность людей прихода делает человека способным пережить очень многое — равно и скорбное, и радостное.
Мне кажется, сейчас образ православной церкви в СМИ часто сознательно искажается— людям навязывают представления о священниках на мерседесах, малообразованных прихожанах-фанатиках, о тесной, базирующейся на корысти спайке государства и церкви. С чем связано появление этих обвинений?
— Н. В. Гоголь написал, что защищать нашу церковь — значит ее уронить. Наша церковь ни в какой защите не нуждается. Потому что Господь сказал: «Созижду Церковь Мою, и врата адова не одолеют ея». (Мф. 16, 18). И вот, пожалуйста, смотрите за окном — была мерзость запустения, теперь стоит храм. Может быть, другие времена и не настанут, а придут еще более сложные — скорее всего, так и будет. Русский человек, предающий веру отцов, — человек без будущего. Вся эта язвительность и цинизм от людей, которые, как правило, даже не представляют, что такое Церковь и что здесь происходит… Я не понимаю таких людей. Не понимаю, как можно, ненавидя Церковь, любить своих детей, жену, родителей.