Марина Зудина – о семье, истории успеха и бьюти-пристрастиях
В театральном училище мы все поголовно cидели на диетах. Девочки приходили туда пухленькие, щекастые и дружно начинали худеть. Я могла ни- чего не есть. Пить один кефир и грызть яблоки. Честно говоря, главной целью для нас были джинсы в обтяжку. Так я худела-худела, пока однажды Олег Павлович не подошел и не спросил: «Ты что, роли мальчиков хочешь играть?» Я очень обрадовалась, думаю: «Значит, я уже похудела как надо!»
Девочка с окраины
Я росла на московской окраине – сначала на улице Подбельского, потом на Преображенке. И была пионеркой-активисткой: агитбригады, сбор макулатуры, конкурсы строя и песни. Мой папа Вячеслав Васильевич работал в журнале «Партийная жизнь», а мама преподавала музыку в школе. Не могу сказать, что мы жили роскошно, поэтому я научилась с детства считать деньги, понимала: либо мы покупаем мне какую-то новую вещь, либо едем отдыхать. Но я росла в любви. И между родителями я видела только хорошее, что очень важно. В девять лет я уже читала Дюма, Ги де Мопассана. Меня привлекал этот мир, авантюрный, красивый, чувственный. Точно так же я вдруг заинтересовалась оперой – читала книги про Обухову, Нежданову, слушала пластинки. Может, потому что опера – это более высокое искусство и образы более масштабные. Я включала какую-то музыку и танцевала под нее. Могла перед зеркалом монологи сочинять. Иногда гуляла одна и придумывала, как я разговариваю с литературными персонажами. Я поступала в хореографическое училище, была абсолютно не подготовлена, просто вдруг проснулась страсть к танцу, когда мне было лет девять. Но в хореографическое приходят девочки очень продвинутые, с правильной растяжкой, а у меня, кроме внутреннего ощущения пластики, увы, ничего не было. И особого музыкального слуха тоже не было, что, конечно, очень огорчало маму. Мама Ирина Васильевна была, да и остается модницей. Хорошо шила. Для себя и для меня. Однажды даже сшила шубу: купила отрезки меха, скроила – и гордо носила. Некоторое время я жила с бабушкой. Мама мне что-нибудь сошьет, привезет – оказывается, маловато. Я всегда казалась ей маленькой. Потом она стала работать в Четвертом управлении, преподавала музыку детям дипломатов. Приносила журналы Burda с выкройками – так что с гардеробом проблем не было. Я и сама в детстве шила и немного вязала! Мама и сейчас моложавая, а тогда была просто красавица. Любила яркую помаду, носила парики, когда это было модно. А я лет с десяти стала тайно краситься «Ленинградской» тушью, потому что она классно наращивала ресницы. Потом, конечно, умывалась. Первые духи, которые я помню, были Climat – маме их подарили родители учеников. Это духи моего детства, самые ностальгические. Сейчас мои любимые Amouage – в них есть отголоски Climat.
Случилось чудо
Я поступала в ГИТИС, просто потому что хотела попасть на курс к Табакову. Он там преподавал. Лет с четырнадцати у меня была мечта учиться именно у него, потому что он создавал свой театр и всегда был безусловным лидером. Я читала его интервью и понимала: я верю этому человеку! Я хочу туда же, к этим молодым парням и девушкам – заниматься чем-то очень интересным. Подвал на улице Чаплыгина был особенным местом. Табаков не набирал курс – отбор был закончен за год до этого. Но некоторых студентов он отчислил и решил сделать добор. Я встретила своего бывшего одноклассника, который мне рассказал об этом. Я пришла и сидела в очереди, чтобы меня послушали – там собралось человек 20–30. Меня вызвали. Я читала первый монолог Ирины из «Трёх сестер», отрывок из книги «Зоя» Маргариты Алигер, когда Космодемьянскую ведут на казнь. И подготовила басню Крылова «Разборчивая невеста». Но Табаков басню даже не слушал. Он сказал: «Всё, достаточно». Уж я не знаю, как я читала, но, думаю, он просто увидел это мое желание, все, о чем я мечтала последние два года. Ну что я там могла такого прочитать в шестнадцать лет? Но это был мой единственный шанс. Это было чудо. Я тут же позвонила маме: «Меня приняли!» Потом, помню, я ехала в метро, и мне казалось, что я в раю. В Олега Павловича нельзя было не влюбиться – просто как в человека, в учителя. Все так на него смотрели: мальчики, девочки. Он просто входил и заполнял собой пространство, у него такая аура. При том, что он был строгий и мы боялись его замечаний, но всегда были уверены: мы под его защитой. Он внушал абсолютную веру. Поступала я рыжей – хной волосы красила, а в конце первого курса стала осветлять волосы, и к началу нашего романа с Олегом Павловичем я уже была блондинкой. Олег Павлович уверяет, что на первое свидание я пришла в белой кофте, но я была в черной – точно это помню! Видимо, я производила впечатление чего-то светлого-светлого за счет волос. Год я походила блондинкой, но в моей первой роли в фильме «Валентин и Валентина» я была уже шатенкой. Тогда, в перестройку, уже появилась косметика Pupa. Еще был какой-то магазин польской косметики в районе «Добрынинской», куда мы ездили с девочками. В основном я очень ярко красила глаза и всегда наращивала вот такие ресницы! Губы красила мало. Мы не наряжались в платья, все одевались очень просто. Помню, в чем я ходила: лосины и свитер такой объемный, с плечами – стиль 1980-х. Первые золотые сережки я купила себе, когда уже начала сниматься. Я не носила в то время много украшений. Вообще в ГИТИСе тогда было круто одеваться унисекс. Потому что у нас были постоянные тренинги, занятия танцами, лекции, и одежда требовалась комфортная. У нас была совсем не богемная жизнь, особенно в подвале Олега Павловича – это была рабочая, тренинговая обстановка, и в этом был особый кайф.