» Государственная дискреция и права человека: природа и особенности проявления в Афганистане и России
Доклад Капицына В.М., доктора политических наук, профессора ИППК МГУ им. М.В.Ломоносова на Международной конференции «Россия и Афганистан».
Глубокоуважаемые организаторы конференции! Глубокоуважаемые участники! Благодарю за предоставленную возможность выступить на столь представительном форуме. Мой доклад посвящен той области теории и практики, в которой наши государства в былые времена тесно сотрудничали. СССР в свое время помогал Афганистану укреплять центральную власть, при этом оказывал гуманитарную помощь, строя больницы и школы, дороги и предприятия. Сегодня ситуация кардинально изменилась, но по ряду направлений наши государства могут и в дальнейшем успешно сотрудничать.
Сначала рассмотрим основные проблемы и понятия данного доклада.1. Государственная дискреция – это использование в национальных интересах ресурса скрытой (нераспределенной, не использованной до конца) власти в условиях неопределенности, вызванной вакуумом нормативности . Это – проявление политической воли, усмотрения должностного лица. Наиболее часто ее проявление связано с чрезвычайным ситуациями, войной, терроризмом, угрозами распада государства. Государственная дискреция может обусловливаться противоречиями социальных сил и направляться на усиления центральной государственной власти, повышение уровня государственного управления. Дискреция остается необходимым и в условиях рыночных отношений. В рейтинге Всемирного экономического форума за 2005 г., характеризующем конкурентоспособность 117 стран, Россия оказалась на 75 месте, потеряв 5 пунктов, причем в соответствующем докладе как негативный фактор отмечена слабость государственных институтов .
Государственная дискреция может применяться для реализация, охраны и защиты прав человека, демократизации общества. Причем, и в условиях консервации основ общественного строя, а еще более в условиях их модернизации. Главная связь между государственной дискрецией и охраной прав человека заключается в том, что одной из главных гарантий гуманитарного благополучия является обеспечение безопасности человека, общества и государства. Без обеспечения безопасности не могут проходить нормально избирательные кампании, реализоваться социальные программы; наличие значительных опасностей создает угрозы и риски достоинству людей. Государственная дискреция в силу неординарного проявления политической воли верховной власти ведет нередко к авторитарным тенденциям в управлении. Но без известной доли авторитаризма в России и Афганистане невозможно сохранять действенную власть и охранять права человека.
2. Права человека — вторая категория, необходимая для разъяснения положений доклада. С учетом выше представленного подхода к государственной дискреции следует остановиться на особенностях понимания прав человека, их реализации и охраны в условиях России и Афганистана. Увлечение западными стандартами прав человека затушевывает адекватное понимание сущности прав человека. Вопрос о правах человека для России и Афганистана связан с модернизацией, в том числе политико-юридической, а потому ведет ко многим дилеммам и амбивалентным последствиям. Западное понимание прав человека, исходящее из транскультурной (наднациональной) трактовки прав человека, применения универсальных стандартов, не всегда соотносимо с реальностью наших стран . В частности, как свидетельствует практика стран СНГ, избирательные стандарты ОБСЕ стали средством опасной режиссуры выборов и делегитимации их результатов. В результате нарушалась стабильность политических режимов, сужалась возможность государственной дискреции, в том числе и для улучшения ситуации с правами человека (Украина, Грузия). Многие специалисты из США, Евросоюза, международных организаций, оказывая серьезную практическую помощь по гуманитарным вопросам, подчеркивают, прежде всего, универсальную (транскультурную) природу прав человека, независимо от того, где люди живут. Это – постулат естественно-правовой теории и либерализма. Но для народов России и Афганистана естественно-правовая теория и либерализм адекватного ответа на этот вопрос не дают. В данных учениях общему (универсальному) началу придан, как правомерно оценивает М.Синглтон, не просто надкультурный, но даже естественный, сущностный характер . В стороне остаются культурные обстоятельства тех или иных народов. Поэтому для евразийских и восточных государств более адекватными являются теории позитивизма и культурной (юридической) антропологии. Последняя не опирается на идеологии третьего сословия XVIII-XIX вв., как естественно-правовая теория, а обращается к историко-культурным и социокультурным реалиям того или иного народа и государства, хотя и учитывает гуманитарные универсалии.
Права человека – это морально-волевые и институционально-правовые конструкты, которые включают в себя: 1) институциональные компоненты, в том числе: а) требования норм национального законодательства и юридической практики и б) требования международных стандартов; 2) социально-философские представления, религиозные предписания, основанные на историческом опыте традиций уважения достоинства, толерантности, ответственности; 3) морально-волевой компонент – достоинство человека как его социальную идентичность, установку на вовлеченность в систему взаимных прав и обязанностей, готовность защищать эту взаимность как основу достоинства. Поэтому, говоря о правах человека, нельзя отрывать, например, представления о достоинстве афганца (пуштуна, таджика, узбека, хазарейца, туркмена и др.) или россиянина (русского, татарина, карела, чеченца, бурята и др.) от нормативного (институционального) компонента.
3. Важен также вопрос взаимосвязи государственной власти и общества, их взаимовлияния. (В социологии для характеристики такой связи применяется термин «реципрокность», т.е. взаимность прав и обязательств со стороны власти и со стороны граждан). В этом отношении западные общества и государства достигли значительных успехов за счет развития судебной системы и ассоциаций гражданского общества. Если адекватно условиям России или Афганистана понимать права человека, то государственная дискреция мыслится как интенция, которая направлена на усиление реципрокности, поворота государственной власти к ответственности перед гражданами. Например, верховная власть предпринимает усилия, обращая государственных служащих лицом к интересам граждан. Такой попыткой усилить реципрокность стало в России создание Общественной палаты (хотя последняя сама еще не стала открытой для граждан). Или — проект «Электронное правительство», национальные проекты по образованию, здравоохранению, жилью, сельскому хозяйству. На восстановление конституционного порядка и защиту прав человека было направлено введение войсковых частей на территорию Чечни (1994) и Дагестана (2000), хотя это и получило противоречивое продолжение. В Афганистане примером государственной дискреции, направленной на усиление реципрокности, может служить принятие Конституции в условиях фактически продолжающейся войны, конституционное закрепление прав женщин, значительные усилия по восстановлению системы образования.
Понимание дискреции как интенции в направлении блага обществу, национальных интересов, а не просто авторитарной инициативы, может стать стимулом разумной централизации государственного управления и проявления механизмов ответственности чиновников перед гражданами. Соответственно, и охраны прав человека. Реализация такой возможности детерминирована концентрированной политической волей центральной власти, преодолевающей влияние центробежных сил. Несмотря на многие трудности, государственная дискреция может в Афганистане и России выступать как эффективное средство реализации и охраны прав человека. Прежде всего, государственная дискреция эффективна для обеспечения безопасности человека и общества, реализации его естественно-антропологических прав (права на жизнь, физическую безопасность, охрану здоровья, санитарно-эпидемиологических прав, прав мигрантов, беженцев). Но эффективна она и в защите духовно-культурных прав (на образование, свободу совести, вероисповедания, информационных прав, права на развитие национальной культуры), агентно-профессиональных прав (право на труд, профессиональное обучение, свободу предпринимательства).
Сравнение опыта России и Афганистана дает возможность проверить тезис об авторитарной сущности восточных демократий , а соответственно и государственной дискреции. С чем связана исключительная отзывчивость восточных и евразийских цивилизаций к властному началу по сравнению с нормативным началом, к аристократии – по сравнению с демократией. Какие факторы могут обращать авторитаризм к гуманитарному началу, к ответственности перед гражданами (подданными)? Иной тип социализации на Востоке диктовал жизнь в соответствии с понятиями этики и эстетики, т.е. нормативности, отличной от Запада. На Западе формально-правовая, сильная сторона нормативного начала — прямой продукт поступательного укрепления «слабой», этической формы. Это вело к формализации нормативных систем, их обезличиванию, чему способствовала на первых порах религия. Последняя поддерживала иерархическое начало, «живую» власть, которая по мере формализации норм вырождается на Западе в «голое», механическое администрирование. Происходило выхолащивание всякого феноменального, или «экзистенциального» содержания «живой» власти . «Приземление земной власти» на Западе способствовало диалогу общества и государственной власти детальному правовому закреплению разграничения полномочий властей, сдержек и противовесов, постепенному расширению механизмов охраны прав человека и гражданина (правовое государство). Диалог граждан и государственной власти шел через опосредование правом и активностью гражданских ассоциаций (политических партий), взыскующих ответственности власти перед гражданами. Как следствие, расширение реципрокности и сужение рамок возможностей дискреционной власти.
В Евразии, на Востоке государственная власть – «живая» власть, сохраняющая обаяние «верховного существа», возвышенная в морали, религии, ментальности, культуре вообще. Земное верховное существо, так же как и небесное, не формализуется, оно заимствует это самое качество (проявление харизмы) у небесного существа. С ним связывается этос, в котором основную роль играет понятие «справедливого государства», освящаемого традицией, религиозными лидерами, иерархами церкви, общинами. Подданные (граждане) идентифицируют себя с таким справедливым государством «напрямую», без посредников. Хотя церковь, религиозные общины, позднее однопартийные системы (В СССР – КПСС, в Афганистане – НДПА) могут выступать в роли таких проводников реципрокности. Но многопартийность в России в начале ХХ века не привела к успеху, наоборот, значительно способствовала дестабилизации. Идентификация со справедливым государством означает требование реципрокности как диалога напрямую с верховной властью. Но насколько может ли быть стабильным и взаимным диалог «напрямую», без посредников? Для понимания проблемы взаимности прав и обязанностей власти и граждан в «справедливом государстве» больше подходит образ «водного потока, то разбухающего в половодье, то пересыхающего в засуху». Граждане полностью (по Гоббсу) идентифицировались со справедливым государством как триединством народа-территории, идеологии (веры), институтов власти. Или же, обнаруживая «уход справедливости из государства», разотождествлялись с этим триединством. Последнее приводило к бунтам. В таких условиях государственная дискреция выступала спорадически как интенция к обеспечению открытости и взаимности между властью и народом.
На Западе понятие «справедливости» формализовалось до такой степени, что воспринимается только в юридических формулах, коей становится, в частности и формула «прав человека». Правда, в обращении идеи прав человека на Восток, западные политтехнологи и идеологи начинают придавать правам человека также этический, а не только юридический смысл. Сама ментальность народов России и Афганистана, других евразийских и восточных стран склонна отождествлять права человека с внеюридическим понятием справедливости, в том числе в плане распределения материальных и духовных прав. Потому-то таким разрушительным оказалась для СССР и стран на постсоветском пространстве попытка следовать понятию прав человека в его жесткой связке со справедливостью. «Экспорт» теории прав человека, соединяемых в ментальности людей и лозунгах лидеров новых партий с идеей социалистической справедливости, стал мощным средством нейтрализации государственной дискреции, причиной неспособности властей преодолеть митинговый демократизм конца 80-х годов, национальный сепаратизм. А это привело к разрушению государственного управления и массовому нарушению прав человека.
Интересна ситуация в Афганистане. Она в чем-то сходна с российской, особенно в некоторых регионах Северного Кавказа, а также ситуацией государств Центральной и Южной Азии. Но имеются, разумеется, отличия. С одной стороны, в Афганистане действуют культурные ориентации, характерные для ислама в целом. Перечислим некоторые из них. 1. Напряженность между трансцедентальной сферой и мирским порядком, с одной стороны, и, с другой, стремление ее преодолеть, как через полную покорность Богу, так и через активизацию повседневной, политической и военной деятельности. 2. Сильное универсалистское начало в определении границ мусульманской общности. 3. Установление принципа автономного доступа всех членов общности к трансцедентному порядку (возможность индивидуального спасения благодаря покорности Богу). 4. Влияние идеала уммы – политико-религиозной общности верующих, отделившейся от всех форм социальности. 5. Образ правителя как оплота идеалов ислама, чистоты уммы и гаранта существования общности . Как видим, для мусульманских народов свойственно, с одной стороны, идеал справедливого правителя, связанный с активной государственной дискрецией. С другой же, сильны коллективистские традиции, способные ограничивать государственную дискрецию. Религия стала основным проводником реципрокности (взаимности) отношений, прав и обязанностей власти и народа.
Для многих исламских народов отношения между улемами – религиозными лидерами и правителями характеризовалась тем, что улемы, хотя и превращались в подчиненную правителям группу, сохраняли автономность в осуществлении религиозно-юридических функций . Религия в Афганистане играет некую ограничивающую роль, не только наставляя, как в свое время в России, власть земного правителя, но и оппозиционируя. Повлияла консервация общественных отношений из-за долгой изоляции от внешнего мира. В этом, на наш взгляд, уникальность Афганистана. Здесь духовная и светская власть не «срослись», как в Саудовской Аравии и некоторых других исламских государствах. В отличие от России, в Афганистане не произошло «безоговорочного» освящения власти со стороны религиозных лидеров и церкви. Соответственно и дискреция афганских ханов (королей) не была освящена в такой степени, как дискреция царей на Руси. Тем более, со времен Петра I русская церковь оказалась в служебном отношении к императору, стала направлять всю свою идеологическую мощь на возвеличивание земного верховного существа, его дискреции как «справедливой десницы царя-батюшки». Русская церковь, наставляя, не оппозиционировала светской власти.
Что касается отношений духовенства и верховной светской власти в Афганистане, как отмечают востоковеды, религиозная знать (духовная аристократия) не раз вставала в оппозицию к правителю . Это приводило к определенному «расщеплению» дискреции между правителем и религиозной знатью. Такое расщепление становится продуктивным, если представители этой знати образуют династию, контролируют ее и направляют, ограничивая доступ к власти представителям других сословий, родов, племен. Но есть и другие факторы. Например, на разделение светской и религиозной власти в Афганистане повлияло наличие полуплеменных политических режимов в разных регионах и соединение племенной идентификации, племенных традиций с догматами ислама. Племенная организация характеризовалась склонностью к патримониальной модели. Это способствовало формированию особого этнокультурного слоя, ставшего ядром, как стабильности, так нередко и неустойчивости, и даже социального возмущения – пуштунских племен, самых многочисленных. Эксплуатируя элементы этноплеменного самосознания пуштунов, талибы сформировали политико-религиозное движение, нацеленное на возвращение режима к истинной вере.
Все это влияло и на понимание прав человека. В России права человека не получили должной институционализации в юридической практике. Да и достоинство человека (гуманитарная идентификация) слабо соотносится с идеей прав человека. Права человека должны сначала соединиться с идеей справедливости, что прямо связывает их по-прежнему с дискреционным патернализмом верховной власти. Последняя во всем должна разобраться и защитить от несправедливости («злых» помещиков, бюрократов, притеснителей-работодателей, криминала). Справедливость нередко оказывается синонимом легитимности государственной власти, а права человека (права личности) – функцией «нерасщепленного» дискреционного патернализма . Кто же еще может защищать достоинство человека в России, как не справедливая верховная власть: ведь община разрушена, люди разъединены, суды неэффективны.
В Афганистане охрана и защита прав человека издавна связана с достоинством, выраженном в племенной идентификации, закрепленной территориальным самоопределением. В то же время элементарные права человека тесно связаны с политикой центрального правительства и международными гуманитарными программами. Но пока слаба государственная дискреция, то трудно говорить об охране прав человека, тем более в регионах, где идет война. А обстановка военного времени приводит к тому, что даже в Кабуле случаются произвольные аресты, похищение людей, вымогательства, пытки и внесудебные казни подозреваемых со стороны местных военных и полицейских сил. За пределами столицы этот и другой произвол случается чаще. В некоторых провинциях правозащитная организация Хьюман Райтс Вотч зафиксировала практику, когда полевые командиры и их подчиненные захватывали имущество и обкладывали местное население незаконными «податями». В 2004-2005 гг. в некоторых отдаленных районах государственная власть практически отсутствовала полностью , ряд ключевых положений Боннского соглашения игнорировались, часть полувоенных формирований не была выведена из Кабула. Тяжело шло их разоружение (к октябрьским выборам предполагалось разоружить хотя бы до 40% полувоенных формирований, но эти нормативы не выполнялись) . Вооруженные формирования полевых командиров, сотрудничающих с властью, но остающихся самостоятельными – одна из трудностей поддержания государственной дискреции и охраны прав человека.
Различение реального положения вещей и декларированных конституционных гарантий о правах человека, конечно, не представляет еще радужной картины. Но все же, даже если судить по аналогии с Чеченской Республикой в России, принятие Конституции Афганистана является важным институциональным шагом. Вторая глава в ней посвящена правам человека (39 статей). Впервые за всю историю страны афганская Конституция признала в статье 22, что мужчины и женщины «имеют равные права и обязанности перед законом». Пусть ряд правозащитников считает, что это не влияет на жизнь многих афганских женщин в условиях эскалации насилия. Пусть в самом Кабуле вражда консерваторов и прогрессистов в правительстве мешает более активному проведению реформ. Но это как раз и подчеркивает значение государственной дискреции в обеспечении прав человека. Именно, благодаря во многом ей, женщины приняли участие в первых демократических выборах. При администрации Президента Хамида Карзая женщины вернулись в школы, на работу, заняли посты в правительстве. Делегаты-женщины сыграли важную роль в работе конституционной Лойя джирги (великого совета племен) в декабре 2003 г. и участвовали в работе чрезвычайной Лойя джирге в июле 2003 г., назначившей переходное правительство Афганистана.
Конечно, положение женщин в Афганистане является фундаментальным для исламского государства. Но в этом вопросе, как ни в каком другом, необходимо опираться на положения культурной (юридической) антропологии, чтобы реально оценивать специфику ситуацию и перспективы. Универсальные рецепты не помогут. Поэтому конкретными выражениями государственной дискреции стали политические квоты для женщин. Согласно Конституции, примерно 25% из 250 мест в нижней палате парламента выделено женщинам. Женщины должны также входить в список членов верхней палаты парламента – палаты старейшин. Членов этой палаты назначают президент, советы провинций и округов. По оценке Пальваш Хасан , в конечном счете, это дает афганским женщинам больше прав на участие в политической жизни независимо от их принадлежности к политическим партиям или объединениям. Другие статьи Конституции также могут привести к важным последствиям. Статья 44 обязывает правительство разработать образовательные программы для женщин, а в статье 48 утверждается, что «работа является правом каждого афганца».
Трудность при защите прав человека может создавать доктринальное толкование Конституции, поскольку в ней говорится, что все законы должны соответствовать принципам ислама. Это укрепляет позиции афганского судейства, в котором доминирующее положение занимает консервативное исламское духовенство, тормозящее повышение роли женщин в обществе. В январе 2005 г. Верховный суд Афганистана пытался запретить государственному телевидению передавать в эфир записи выступлений афганских певиц. Вмешательство Президента Хамида Карзая, заявившего, что Конституция защищает право на такие передачи, свидетельствует, что необходима дискреция верховной власти. Как и то, что проведение в жизнь положений Конституции требует приоритетности принципа верховенства закона (так, в частности отметил представитель афганской независимой Комиссии по правам человека Ахмад Надир Надири).
Учет особенностей Афганистана обусловил такую новацию как отдельные избирательные участки для женщин. ООН организовала примерно 4000 избирательных пунктов, где голосовали только женщины, и развернула информационную кампанию, призывая женщин «принять участие в восстановлении своей страны». В рамках образовательной инициативы стоимостью в 8,86 млн. долларов несколько программ Агентства международного развития США (USAID) занимались обучением женщин-кандидатов тому, как следует проводить предвыборную кампанию, и призывали политические партии вовлекать в свою деятельность женщин. В Афганистане создано Министерство по делам женщин.
Условия социального «транзита» определяют многие трудности в наших государствах. Транзит, с одной стороны, расширяет возможности дискреции, с другой затрудняет ее. Есть свои, особые препятствия для проявления государственной дискреции и централизации власти в России и Афганистане. Нередко происходит «расщепление» государственной дискреции, отражающееся негативно на правах человека. В этих процессах проявляются цивилизационные особенности, а также специфика национально-культурного характера. «Расщепление» государственной дискреции в условиях России и Афганистана происходит в каждом случае специфически, хотя есть и общие моменты. Российский «транзит» располагает верховную власть к довольно широким дискреционным полномочиям, получающим поддержку в обществе. Такие интенции, правда, подвергаются критике со стороны сил, ориентированных в своих корпоративных интересах на западные страны. Требует осмысления богатый и во многом уникальный опыт прошлого афганского социального «транзита» (реформы Амманулла-хана, М.Дауда, НДПА). Интересен современный опыт афганского «транзита» как перехода от оккупационного режима к самостоятельности.
Есть некоторые параллели. Россия в 2000-х гг. пытается возродиться после поражения в «холодной войне» и периода первоначального накопления 90-х годов, когда был установлен по сути дела своеобразный «экономико-силовой феодализм». На местах, в регионах, на предприятиях и в учреждениях появились свои «князьки», творившие беспредел в отношении подчиненных, жителей, более слабых конкурентов. Слабость центральной власти способствовала образованию своеобразных сепаратистских анклавов, в том числе почти полностью выпадающих из федерального правового пространства . В 2000-х гг. несомненны успехи в укреплении государственной дискреции, преодолевающей сепаратизм и «местный феодализм» в России. В Афганистане сепаратизм территорий модифицируется при иностранном присутствии. Последнее, как и ранее в истории, играет противоречивую роль: помогает центральной власти, но в то же время настраивает некоторые племена и полевых командиров против правительства. Во многих районах Афганистана производство опиумного мака достигло рекордных объемов, причем в отношении ряд группировок имеются подозрения в причастности к наркобизнесу. Сложившаяся в результате этого финансовая независимость полевых командиров служит фактором, осложняющим обеспечение законности и формирования государственной дискреции.
В России множественность региональной властной и хозяйственно-экономической субъектности не только способствовала «расщеплению» государственной дискреции, но и оказывалась серьезным раздражителем социальных ожиданий, настраивая людей на поиск «сильной справедливой руки» из «центра». Взыскуя справедливости, как идеала, тесно связанного с патерналистской дискрецией, люди способствовали обнаружению идентификационного вакуума, образовавшегося в 1990-е годы. Этот вакуум был заполнен в 2000-е годы образом власти в лице В.В.Путина, а также лозунгами и программой партии «Единая Россия». С Путиным и его патерналистской дискрецией связывают гарантии прав человека. Люди, не находя защиты своих прав в условиях множественной субъектности, создали образ справедливой власти, построенный не столько на формализованном праве, сколько на государственной дискреции. Без этого образа власти и ожидания справедливой государственной дискреции в России права человека не могут существовать. На этот образ справедливой власти начали ориентироваться и региональные элиты в 2000-х гг., что способствовало проявлению государственной дискреции, централизации и стабильности.
Концентрация ресурсов в центре оказывала существенную помощь для создания институтов и инфраструктуры такой дискреции. Появился Государственный Совет РФ вместо губернаторской «вольницы» в Совете Федерации, полномочные представители Президента РФ в федеральных округах, централизованная партия «Единая Россия», молодежные движения «Наши», «Идущие вместе», «Молодая гвардия», детские организации с галстуками цветов российского государственного триколора. Расширились полномочия Президента РФ без всякого изменения Конституции РФ.
Россия прошла определенный участок своего «транзита». В Афганистане обстановка сложнее. Множественность этноплеменной местной субъектности включена в конфессиональный контекст, который, хотя и является исламским, все же, наполнен этническими противоречиями, и не остается гомогенным. Фундаменталистский фактор продолжает играть сильную роль, раскалывая духовенство и усиливая этические разногласия. С одной стороны, привилегированное положение и авторитет мусульманского духовенства усиливают конфессиональный фактор, политическую силу улемов, ограничивают верховную власть (в том числе через представительные органы) в ее стремлении к модернизаторской, особенно вестернизаторской трактовке прав человека. С другой стороны, это способствует «расщеплению» государственной дискреции, в ряде моментов ограничивая возможности верховной власти, необходимые для сплочения нации и охраны прав человека.
Сказывается также склонность афганцев к коллективной выработке решений (джирги, Лоя Джирга), которая дает возможность представить интересы многих групп населения, но всегда требует много времени и согласований и противодействует государственной дискреции исполнительной власти. Предстоит еще выработать адекватную модель централизации, принятия решений верховной власти, способной использовать государственную дискрецию с учетом интересов многих сторон и гарантий прав человека. И здесь, пожалуй, в определенной степени, интересен российский опыт в решении проблем Чеченской Республики, где только с установлением более или менее стабильного контроля центральной власти удалось ослабить беспредел, как со стороны боевиков, так и со стороны местных властей и военных.
Афганская верховная власть проявляет склонность к государственной дискреции. Например, маргинализация двух ключевых фигур из числа полевых командиров (первого вице-президента и министра обороны Мохаммеда Фахима и эмира Герата Исмаил Хана) дает основания для осторожного оптимизма. Возможно, это начало разворота политики Президента Карзая и международного сообщества к признанию необходимости более решительных действия легитимной власти в условиях «транзита». Изначальная опора в обеспечении безопасности на полевых командиров начинает заменяться государственной дискрецией. Президент Хамид Карзай отказался работать вместе с Мохаммедом Фахимом, занимавшим пост вице-президента. Маршал Фахим, занимавший пост первого вице-президента и министра обороны в течение большей части 2004 г., – один из самых влиятельных полевых командиров. Он на протяжении трех лет нейтрализовал попытки разоружить его людей, заменить его назначенцев на ответственных должностях в министерстве обороны.
Для реализации поставленных задач, как в России, так и в Афганистане необходимо усиление государственной дискреции, направленной на поддержание целостности, безопасности, централизованной управляемости, снижение резкой социальной дифференциации. Но при этом одновременно необходимо постоянное поддержание политического, конфессионального и межнационального (межплеменного) диалога. Этого не хватало в 80-е годы: только в 1986 г. НДПА начинала переходить к такому диалогу. Но тогда удалось наладить диалог только внутри партии (НДПА). Сейчас Правительство Карзая прилагает немало усилий для такого диалога. Взаимодействия с правозащитными организациями, проведение гуманитарных миссий должно одновременно соотносить западные представления о правах человека и авторитаризме с национальными традициями, полиэтничностью, менталитетом, жизненным уровнем населения. Россия может передавать свой опыт усиления государственной дискреции для решения гуманитарных вопросов (сотрудничество с гуманитарными миссиями ООН, ОБСЕ, восстановление образования, судебной системы в Чеченской Республике и т.д.).