Мистик-мистик, клен твой крестик
8 февраля умер Олег Волов. Вечером, 9 февраля, я сидел в Витиной комнате и мы с Витей ели пополам ватрушки, которые я купил по дороге. Мы заранее договаривались встретиться — чтобы обсудить, как собрать денег в помощь Олегу. Олег угодил в больницу со вторым инсультом. Днем, 9-го февраля, мне позвонил Андрей Жданов и сообщил о смерти Олега. Теперь мы сидели в Витиной комнате и ели ватрушки. Слов, конечно, не было.
А несколько дней назад, говорит Витя, умер Борис Иванов. Борис Иванов был соучредителем Премии Андрея Белого, в жюри которой в последний год входил и Виктор. Иванов был хорошим писателем, а кроме того — одной из центральных фигур «второй культуры» в Ленинграде, основателем самиздатского журнала «Часы».
Фото: Кристина Кармалита
Есть американский фильм «Часы». Драма, действие которой крутится вокруг счетов с жизнью. Жизнь не устает подкидывать счета. Вокруг личности Вирджинии Вулф и влияния ее творчества, ее жизни и смерти на все остальное. В конце фильма один из героев, писатель, погибает, выпав из окна.
Пленка крутится как часы. Легко перематывается на начало — то же и не то же. «Часы глядят, у них не видно зоба… как между близнецов наследство разделить?… в последний день произошло убийство».
Казалось бы, странно, но восприятие Витиных стихов у меня нисколько не изменилось. В них сразу же было заложено все: и жизнь, и смерть, и аверс с реверсом. Перемена одной стороны монеты на другую происходит незаметно — просто потому, что ее нет. Комплексные числа, в которых и реальная, и мнимая части– прикрывают друг друга как два бойца. «Говорят, что человек — две птицы…»
Виктор Iванiв сказал: двойная жизнь Вероники закончилась. Про двойную жизнь Вероники — это такой фильм польско-французского режиссера Кшиштофа Кесьлевского. О погодках, подхватывающих друг друга — два полушария суток. О далекой из рассказа Кортасара. О том, как все хрупко и ломко. О том, что бывает (сбывается) после. Вместо. Вместе.
Кесьлевским звали одного из моих котов. Звали его также Бретоном. И еще много имен у него было. Он не выдержал и ушел из дома — так же как и пришел когда-то, без предисловий и послесловий. Впрочем, ушел, кажется, Бретон, а не Кесьлевский. Следующая кошка, по имени Мазина, залезла на балкон, прыгнула за мухой (так, во всяком случае, уверяет моя дочь) и расшиблась. Это была первая ночь красной луны — когда в Томской области горели леса и вся городская оптика у нас стала похожа на марсианскую. Я спускался вниз по лестнице (лифт, наверно, не работал), а встречные девушки спросили, не наш ли это белый кот внизу лежит. Нет, говорю, что вы, у нас кошка. И только через несколько пролетов сообразил, что к чему.
Фото: Кристина Кармалита
«Дом грузчика» ошарашил разнообразием. Несоединимостью концов с концами — соединимостью, которую невозможно вообразить. Это напомнило мне рассказ Евгения Павловича Иорданского о том, как он составлял книгу Маковского «Заблуждения». Иорданский старался подать Маковского максимально разнообразно, с четким осознанием, что вот это, например, понравится Славе Михайлову, а вот это — девушке, любящей Асадова.
Я рассказал Вите об этом наблюдении и о своем таком восприятии: когда я чуть ли не по первой строчке вижу, что вот это стихотворение — будто специально для меня написано, а вот это — наоборот. И о том, как мне нравится этот эффект — конечно, не тем, что такая поляризация облегчает мне чтение, а наоборот — тем, что она указывает мне на абсолютно глухие и слепые места моего организма.
Витя объяснил это какими-то очень простыми причинами — тем, что книга много лет готовилась к печати, состоит из очень разных циклов и так далее. Но мне кажется, дело тут все в той же комплексности. Которой у меня нет, а у него есть.
А Витя, между тем, продолжает: тут еще назвали меня антисемитом, представляешь? Вычитали у меня в книжке слово «жидоморды». А там всего лишь «жидоморы» написано. Любопытно, что похожие претензии предъявлялись и к Хлебникову, столь ценимому Виктором.
Фото из личного архива
Пять лет назад, вскоре после нашего знакомства, Виктор (мы перешли на «ты» возвращаясь из Сокура в переполненной электричке позапрошлого года) написал о моих стихах, что там явно прослеживаются влияния, с одной стороны, Хлебникова и Введенского, с другой стороны — Летова. Мне, конечно, было приятно — и оттого, что оценка была высокой, и оттого, что она была глубокой. Но главное наступило позже, когда я вполне осознал, что эти авторы — ключевые и для самого Вити: т. е. он говорил о моих стихах как о своих собственных. Тогда это стало для меня какой-то абсолютной оценкой.
Мы с ним изрядно выпили в «Бродячей собаке». Он рассказывал мне про Игоря Лощилова, я ему — про «Соломенных енотов». Он говорил, что, кажется, присутствовал на их концерте во время какой-то из академгородковских маевок. Фантазировал, наверное. Потом, в разных ситуациях, я слышал, как Виктор пересказывает другим людям историю нашего знакомства. Одним неизменным обстоятельством, которое с он удовольствием припоминал, было наше катастрофическое опьянение. Прочие обстоятельства менялись — это мог оказаться и концерт «Соломенных енотов», и футбольный матч «Чкаловца».
К слову, когда Витя говорил о своих любимых группах (например, о новосибирской группе «Раздетая до крови»), он неизменно делал акцент: это панк, а не , именно панк. Это было очень важно для него. Последние книжки, которые он взял у меня почитать (в середине февраля) — история панк-рока «Прошу, убей меня» (Витя почему-то о ней раньше не слышал, хотя Летов неоднократно упоминает ее в своих оффлайн-интервью) и наследующая ей отечественная «Песни в пустоту» (с большой главой о «Соломенных енотах»). Скорей всего, он за них так и не взялся. Хочется верить, что не взялся.
Когда мы познакомились — а Виктор был тогда единственным (к тому моменту) известным мне новосибирским поэтом — я сказал: ага, Вы — Виктор Iванiв! Т. е. с ударением на а. Ударение он, разумеется, поправил. И делал это потом еще много раз: Харджиев — нет, Харджиев; Скидан — нет, Скидан; Шубинский — нет, Шубинский; Земских — нет, Земских.
Фото: Кристина Кармалита
Как с Шубинским связана история, которая казалась просто забавной, пока не получила своего мистического продолжения. Это будет своеобразная петля к Хлебникову в моем повествовании.
Во время телемоста между Новосибирском и Петербургом, который мы приурочили к приезду (проезду) Дмитрия Григорьева и Сергея Носова, Валерий Шубинский рассказал о таком случае. Будучи на даче, он случайно заглянул в телевизор и очень удивился, увидев там человека, похожего на Виктора Iванiва. Еще больше он удивился, когда услышал, что к этому человеку обращаются: «Витя! Витя!» Оказалось, что это актер, играющий Хлебникова в сериале про Маяковского.
Тогда мы посмеялись этому изящному совпадению. Но оказывается, история на этом не закончилась. Актер Алексей Девотченко, игравший роль Хлебникова, умер в конце прошлого года у себя дома, при невыясненных обстоятельствах. Его друзья вспоминают: «Он все очень близко к сердцу принимал, все, что вокруг происходит в нашей стране. Это был очень ранимый человек, внутренне он был тотально одинок. И, кажется, что он просто ушел от одиночества».
Быть — хоть время от времени — рядом с Витей для меня сопоставимо с тем, чтобы оказаться рядом с Хлебниковым — запредельное какое-то явление, планка необычайная. Ты пытаешься до нее допрыгнуть, а он, акробат, приплясывает на ней.
Последние фразы, которыми мы перекинулись (не по телефону, а лично): вот, говорит, написал статью об издательской деятельности Олега Волова, а теперь вернут — придется править ее, вставлять имя в черную рамочку. А что, спрашиваю, это обязательно? Обязательно, говорит.
Если верить Егору Летову, а Виктор верил, все мы теперь оказались в уничтоженном мире.