Александра Коллонтай: любовь по правилам и без
Ни одна другая женщина из высших советских кругов не владела светскими навыками так, как ими владела Александра Коллонтай. Глядя на эту изысканную даму, трудно было представить ее в кожанке в обнимку с нетрезвым матросом, но она умела быть разной — эта воительница то ли за освобождение пролетариата, то ли за всеобщее сексуальное раскрепощение…
Она смотрела в его воспаленные, мутные глаза и тщетно пыталась найти в них хотя бы отблеск былого чувства.
Герой революции, командир 51-й Перекопской стрелковой дивизии Павел Дыбенко явно провел накануне бессонную ночь. Говорят, его новая пассия — совсем девчонка, смазливая простушка. Ах, какая пошлая выходит история! Разница в возрасте: Александре Коллонтай — 50, ее возлюбленному — 33… Еще недавно она была уверена, что уж кому-кому, а их необычной, выстраданной любви такая банальная опасность не помеха…
Едва заслышав в саду его нетвердые шаги, Александра выбежала навстречу из нарядного одесского особняка на Большом Фонтане, реквизированного комдивом в свое личное пользование. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: она оказалась в самой унизительной для себя роли нелюбимой, пренебрегаемой жены-обузы. Не хватало только, чтоб он ее бросил… «Выпрямись, Коллонтай! Не смей бросать себя ему под ноги.
Ты не жена, ты — человек!» — эти слова она ночью записала в дневнике. Что ж! Она выпрямится, она не позволит себя топтать, она сделает упреждающий удар… «Между нами все кончено. В среду я уеду в Москву. Совсем. Ты можешь делать, что хочешь, — мне все равно», — твердо и спокойно сказала Александра.
Дыбенко развернулся и решительно пошел в дом. Через несколько минут донесся сухой щелчок — выстрел. До его комнаты на втором этаже всего два пролета, сердце колотится в горле — что это было? Павел лежит на полу в луже крови, но он дышит — пуля прошла навылет. Она прижимает к груди его взлохмаченную голову: зачем ты это сделал?
Лихой командир не вынес мысли о разлуке с этой стареющей и уже почти оставленной им женщиной, рубанул сплеча.
Пуля пощадила Павла, но убила ее любовь к нему. Дыбенко лежал перед ней слабый, больной, жалкий, и, выхаживая его, Александра ровным счетом ничего к нему не чувствовала и уже равнодушно смотрела на робкие, но настойчивые визиты соперницы. Когда раненый пошел на поправку, она написала Сталину: «Прошу партию отправить меня на другую работу», что означало — подальше от Дыбенко. Вряд ли она предполагала, что это письмо разобьет ее сознательную жизнь ровно на две половинки, два совершенно несхожих тридцатилетия. Но случилось именно так: через несколько месяцев после рокового выстрела Александра Коллонтай, бросив возглавляемые ею всевозможные женские комитеты, по распоряжению Сталина уехала на дипломатическую работу в Норвегию. И, словно по волшебству, обернулась в свою полную противоположность.
ЛЮБОВЬ ПО ПРАВИЛАМ И БЕЗ
В бальной зале ялтинского особняка Дондуковых душно и шумно — сегодня здесь почти весь высший свет. Но одна блестящая пара заметно выделяется из толпы — юная Шурочка Домонтович и суровый 40-летний адъютант императора генерал Тутолмин. Шурочка, впрочем, знаменита не меньше, чем ее кавалер: из-за нее недавно застрелился сын генерала Драгомирова. Девушка чертовски мила: шальные синие, кельтские — как кто-то когда-то определил их — глаза, сверкающие из-под густых бровей, изящная фигурка, а как танцует! Тутолмин, только сегодня представившийся ей, раз за разом, танец за танцем приглашает ее. Бравый офицер, завидный жених… Шурочка сначала робко, потом смелее пробует на нем силу своих женских чар — хохочет, заливается нежным румянцем, опускает глаза.
Сраженный наповал Тутолмин влечет девушку в сад и там просит ее руки. Она напугана — легкий флирт закончился слишком серьезно. «Простите, нет…» — и легконогая наяда исчезает в толпе танцующих. Отец ветреницы, герой Русско-турецкой войны генерал Домонтович, узнав от дочери о том, что было предложение и она его отвергла, — в ярости: не девка — черт в юбке! Что скажут при дворе.
Так начинала свой путь Александра Коллонтай, в девичестве — Домонтович. По праву рождения ей полагалось блистать на балах, сделать блестящую партию, вращаться в свете… Вместо всего этого она, назло родителям, докучавшим ей с устройством выгодного брака, сбежала из дому и обвенчалась с дальним родственником, небогатым и неблестящим военным инженером Владимиром Коллонтаем.
Муж ее обожал, но, как Александра сама впоследствии очень откровенно писала, не смог разбудить в ней женщину, так что она относилась к супружеским обязанностям как к воинской повинности. Кстати, вряд ли найдется в истории России человек, чья жизнь так подробно зафиксирована на бумаге. Александра Коллонтай не могла не писать, другими словами — была настоящей графоманкой, оставив после себя тысячи страниц дневников, «Записок на лету», писем, статей и литературных опусов. Ее главная тема определилась в тот день, когда они с мужем любопытства ради посетили ткацкую фабрику (в начале 1890-х все, что связано с рабочими, волновало умы образованной публики и было в моде). Грязные бараки, серые лица работниц, прикрытый тряпьем мертвый ребенок в углу — все это произвело на ухоженную барышню неизгладимое впечатление.
Теперь у нее появилась своя тема — освобождение женщин. И начать Шурочка решила с себя. Дома — любовный треугольник: она, Владимир и влюбленный в нее сослуживец мужа Александр Саткевич. Читают Чернышевского, спорят о народе и пытаются строить семью на троих — свободные отношения свободных людей. Идея освобождения в конце концов привела ее в поезд Санкт-Петербург — Цюрих: 26?летняя Александра решилась бросить одним махом и мужа, и любовника, и даже маленького сына, с тем чтобы изучать в Швейцарии экономику на семинаре европейской знаменитости профессора-марксиста Геркнера. Владимир узнал о ее побеге из многословной записки. Сын Миша, или по-домашнему Хохля, перед отъездом отвезен к бабушке с дедушкой. С этих пор видеть ребенка Александра сможет лишь урывками, на пару дней приезжая из-за границы.
Решение далось нелегко — в купе она то и дело плачет, строчит прощальные письма, рвет их, снова хватается за перо. На одной из узловых станций выскакивает из вагона, чтобы пересесть на встречный поезд и вернуться обратно, к мужу и сыну. Но в последний момент передумывает и опускает письма в почтовый ящик. «Больше я к прежней жизни не вернусь. Пусть мое сердце не выдержит от горя из-за того, что я потеряю любовь Коллонтая, но у меня другие задачи…» — записывает она в дневнике.
Все последующее 20-летие Александра, став известным публицистом и агитатором марксистского толка, посвятит попытке создать новый тип союза мужчины и женщины. Как теоретически — написав огромное количество работ о необходимости изменения положения женщины в обществе и семье, так и практически — пытаясь строить отношения по принципу «эротической дружбы», без цепей взаимных обязательств, унизительной ревности, тягостного быта.
Кстати, авторство знаменитой теории «стакана воды» (сексуальный контакт должен быть таким же естественным, как утоление жажды) лишь по слухам принадлежит Коллонтай — письменно она нигде об этом даже не упоминает. Но как бы то ни было — недаром эту мысль приписали именно ей! Для нее не существовало ограничений ни в чем: ни в количестве, ни в возрасте, ни в поле. Кто-то из ее любовников, как большевик Александр Шляпников, правая рука Ленина в эмиграции, годами пользовался ее расположением, кто-то, как теоретик марксизма Карл Либкнехт, получил только один «незабываемый день» в гейдельбергских горах. Неизменным оставалось одно — командовала в этих отношениях всегда Александра.
Ее любимая фраза тех лет: «Иду на разрыв». Даже молодой и по-пролетарски бесцеремонный Шляпников вынужден был смириться с тем, что Коллонтай сама выбирает время, место и форму отношений. И если у нее очередной писательский «запой», она имеет полное право, не обращая внимания на нужды партнера, сутками запираться в комнате наедине с пером и бумагой. Так было в Швейцарии, когда Александра писала по десять часов в сутки, разрешая заходить к себе только горничной. Та приносила излюбленную «рабочую» пищу — хлеб, сыр. И свежую клубнику — для цвета лица. В этом была она вся — убежденная марксистка в ней удивительным образом сочеталась с кокетливой женщиной. Недаром Луначарский после одного из партийных съездов с возмущением писал жене о «в пух и прах разодетой Коллонтайше».
В те годы она была неотразима, искрила, сверкала, притягивала как магнит.
Лет до сорока пяти она выглядела на двадцать — без всяких усилий со своей стороны, без косметики, даже иной раз непричесанная и неприбранная… И все же в душе она вовсе не чувствовала себя такой уж молодой и хандрила. Россия далеко, будущее туманно, не пишется… Роман со Шляпниковым на излете, ее пугает мысль о физической близости. «Старость, что ли? — пишет она в дневнике. — Я так радуюсь своей постели, одиночеству, покою…» Тогда она и представить не могла, что самые яркие события ее жизни еще впереди.
В 1917-м судьба Коллонтай в очередной раз перевернулась. Из затхлого эмигрантского болота, где ей светила лишь перспектива тихо угасать за письменным столом в роли стареющего теоретика, Александру бросило в самое пекло революции.
Ноябрь 1917 года.
В Петрограде царит постреволюционный хаос. Улицы запружены праздношатающейся чернью, ветер вздымает тучи семечной шелухи, ею заплеваны улицы и проспекты. То и дело с грохотом проносятся грузовики, переполненные вооруженными матросами и солдатами. На каждом углу — митингующая толпа. У Александро-Невской лавры — настоящее столпотворение. Несколько священников в окружении сотен верующих со всей округи пытаются не пустить в храм группу «товарищей», возглавляемую решительной темноволосой дамой с низким голосом — Александрой Михайловной (она приехала в Россию сразу после Февральской революции). Теперь она нарком государственного призрения, единственная женщина в новом советском правительстве.
Это ей пришло в голову отобрать храм и устроить в нем Дом инвалидов. Она в упоении от происходящего: буря, хаос, все рушится — и только горстка «высших» управляет обезумевшим плебсом. И среди вершителей судеб — она.
Сопротивление верующих подавлено с помощью подкрепления — перепоясанные пулеметными лентами матросы, пристрелив пару «контр», врываются в храм. На следующий день во всех церквах Петрограда Александру Коллонтай предают анафеме. Узнав об этом, она хохочет и лихо откупоривает бутылку водки, которую принес в наркомат в честь взятия Лавры ее возлюбленный, глава Центробалта Павел Дыбенко.
Их роман — первая в истории советского государства звездная мыльная опера, за которой с самыми разными эмоциями следила вся страна. Для огромной России это был роман-символ. Она — утонченная, образованная барыня, порвавшая с прежним миром и ставшая голосом революции. Он — сын крестьянина, бывший портовый грузчик, разудалый матрос, отчаянный, искренний, темпераментный. По словам Коллонтай, «богатырь, бородач с ясными молодыми глазами». По более объективному описанию Зинаиды Гиппиус, «рослый, с цепью на груди, похожий на держателя бань, жгучий брюнет». История их знакомства достаточно мелодраматична, чтобы войти в легенду. После того как пламенная Коллонтай убедила матросов Балтийского флота перейти на сторону большевиков, Дыбенко на руках перенес ее с корабля на катер, а затем с катера — на причал.
Она обладает магическим даром воздействия на толпу.
Коллонтай на трибуне — вихрь, рубящие жесты, пафос греческой трагедии. Корреспондент французской газеты телеграфирует в Париж: «На узком возвышении витийствует женщина с острым, выразительным профилем и пронзительным голосом. Она мечется из стороны в сторону, безостановочно жестикулируя, яростно клеймит врагов революции, грозит неминуемой расплатой. Это свирепая Коллонтай, подруга Ленина. Истерическая атмосфера возникает везде, где бы она ни появилась». Ее уникальным талантом гипнотизировать массы заинтересовался даже Станиславский — он отправил своих актеров вместе с Коллонтай в агитационное турне по Волге, наказав им присутствовать на всех ее выступлениях и учиться завладевать вниманием зрителей.
Неистовая Александра, валькирия революции (так с издевкой называли ее оппозиционные газеты), с наслаждением разрушает старый мир.
А он, сопротивляющийся и умирающий, отвечает ей ненавистью и презрением. Писатель Иван Бунин, который в те дни буквально изнемогал от боли, ярости и бессильного отчаяния, в своих «Окаянных днях» безжалостно пригвоздил ее к позорному столбу: «Была когда-то похожа на ангела. С утра надевала самое простенькое платьице и скакала в рабочие трущобы — «на работу». А воротясь домой, брала ванну, надевала голубенькую рубашечку — и шмыг с коробкой конфет в кровать к подруге: «Ну, давай, дружок, поболтаем теперь всласть!» Судебная и психиатрическая медицина давно знает и этот (ангелоподобный) тип среди прирожденных преступниц и проституток…»
А Александра тем временем и думать забыла о своих былых раскрепощенных шалостях и наслаждалась новым для себя глубоким чувством.
Она, женщина на шестом десятке, прошедшая огонь и воду, вдруг обнаружила, что весь ее прежний — богатейший — опыт ничего не стоил! «Павлуша вернул мне утраченную веру в то, что есть разница между мужской похотью и любовью. В его нежной ласке нет ни одного ранящего, оскорбляющего женщину штриха. Похоть — зверь, благоговейная страсть — нежность. Есть часы долгих ласк, поцелуев без обязательного финала…» Пусть он невежественен, пусть он почти всегда пьян, Александре казалось, что их связывает какая-то особенная, какая-то небывалая доселе любовь. Они ссорятся, мирятся, постоянно расстаются, разъезжая по растерзанной Гражданской войной стране, пишут друг другу сентиментальные письма, в которых она именует его Павлушей, милым мальчиком, он ее — Голубом, мальчугашкой, Коллонтайкой.