О сложности понимания постабстракционизма, кубизма и теоремы Ферма.

В бытность мою простым петербургским трудягой, в видавших виды потёртых джинсах, я любил захаживать в маленькую заходиловку неподалёку от моей скромной однокомнатной кельи — там можно было купить белорусского пива за двадцать пять рублей, и вполне приличного шашлыка за сто двадцать деревянных. Ещё там играла приятная уху музыка, и редко собирались местные алкаши. Владелец, по всем приметам, был моим земляком, что мне, понаеховшему, грело душу. Назывался этот кабак по-простецки «якорь» и находился он на берегу залива, с окнами, из которых вдаль за горизонт простиралось море. Словом, кабак был предрасположен к думам о великом.

Вид из окна моей скромной лачуги.

Белорусское пиво в этих ваших Россиях ценилось не только нами, понаехавшими, но и местными, что отражалось в цене сего напитка. «Крыница», к примеру, продавалась аж по сорок рублей за бутылку, что было весьма не рентабельно, но вызывало чувство гордости за родную страну, ибо местную «Балтику» можно было найти за тридцать рублей, и пить её было ещё тем удовольствием. Хозяин «Якоря» уловил тонкие материи вкусовых качеств пенного напитка, и превратил их в тонкий маркетинговый ход, дескать, заходите, у нас тут и море под боком, и официантки красивые, и еда вкусная. Местные ход оценили, и клиентов всегда хватало.

Рядом с кабаком находилась пристань, на которой, ближе к вечеру, собиралась местная и не очень молодёжь, каталась на скейтбордах, рассуждала о высоком и низком потягивая бюджетный «доктор дизель» вперемешку с портвейном местного разлива. Периодически появлялись влюблённые пары, мечтательно считающие звёзды и фотографировавшиеся на фоне ночных приливов. Где-то неподалёку располагался один из петербургских яхт-клубов, в который простых смертных не пускали, что уж говорить о понаехавших. Правда, мне в нём побывать удалось, но прелести катания по болотам Невы я так и не понял — едешь себе и едешь, только кругом вместо таджиков мутно-серые воды. Словом, бесполезное занятие, хоть и элитарное.

В моём доме располагался суши-бар, с «настоящим японским поваром-гуру», которого звали Маджидом, и был он уроженцем братского Узбекистана. Периодически в бар заезжал отобедать хозяин, который, судя по разрезу глаз, тоже понаехал из одной братской республики. А так как мы, человеки, падки до всякого рода экзотики, значение это имело не большое, по крайней мере мне так кажется. Суши я не люблю, и, соответственно, в их качестве не разбираюсь. Как сказал мне Маджид, русским всё равно, что жрать — лишь бы это можно было сфотографировать потом на айфон, и, с чувством собственной важности, всем вокруг трубить о качестве того или иного продукта. Продукты, к слову, в этой вашей Рашке полнейшее говно, в особенности мясо. Все эти сосиски-сардельки ни в какое сравнение не идут с оными из синеокой. Ибо покупаешь ты вроде как колбасу, а на вкус она как кусок резины. Наши до такой экономии пока не додумались, и колбасу делают вкусно.

Ещё в Петербурге есть «макдональдс», чем многие петербуржцы невообразимо гордятся. Чем же хороша пища в макдаке я так и не понял, однако тайное назначение сего заведения разгадал — в каменных джунглях сродни петербургским просто так не поссать во дворике, ибо попасть в последние достаточно трудно, а коль попадёшь, то будь уверен, что именно в этот момент из подъездов по своим делам выбегут старухи, милиционеры и дети, ибо, по закону подлости, по-другому и быть не может. Зато в макдаке ссать можно было хоть целыми сутками — никто и слова тебе не скажет. Понимают ведь, зачем ты сюда пришёл; сами не без греха — заходят периодически. Кстати, забавное наблюдение: как только ты покидаешь Витебский вокзал, первое, что ты видишь — это маленькая вывеска «макдональдс». Тут можно начинать строить конспирологические теории о стратегическом назначении этого чуждого и буржуазного заведения прямиком рядом с вокзалом, из которого каждый божий день выходят сотни понаехавших. Невский проспект, который любят всякого рода поэты, писатели и прочие прозаики, стал своеобразной меккой для хипсторов разных возрастов и уровней. Даже поздней ночью жизнь на проспекте не утихает, а наоборот, мутирует в нечто слабо поддающееся описанию. Кто-то горланит песни под расстроенную гитару, кто-то собирает с прохожих мелочь за эти самые песни, а кто-то раздаёт брошюры, в которых девушки с силиконывыми сиськами предлагают наивному читателю элитно провести досуг за три-пять тысяч деревянных в час. И это при условии того, что читатель сам привезёт свою элитную жопу прямиком в какой-нибудь Выборг или там Колпино, захватит с собой дихлофос, презервативы марки «контекс» и подробную карту «как попасть в Выборг и остаться молодым». Словом, ну его в эту самую жопу, такой досуг.

В продолжении жизнеописаний Петербургских работниц «спален и гостиниц» стоит описать так же пару-тройку собирательных архетипов, проститутками себя не считающих, однако, безусловно являющихся оными.

Группа любительниц дешёвых мужских духов вкупе с дорогими одеждами из H&M составляет первую категорию женщин, с крайне неопределённым образованием, но вполне определённой профессией. В отличии от духовно богатых, женщины попроще половину своей зарплаты в тридцать тысяч вечных и деревянных рублей тратят на обновление «клубного» гардероба, другую половину — на редизайн аксессуаров. Кружевные лифчики, браслеты-однодневки, айфоны и прочая поебень, как предел мечтаний отдельной самки, выступают так же статусными безделушками, улов на которые крайне мал, зато — стабилен, аки Папа Римский.

Дамы классом побогаче предпочитают копить получаемые средства, на которые, в последствии, докупаются все те же кружевные лифы, платья и прочее, правда, классом повыше. Тактика съёма мужиков кардинально меняется — теперь уже дичь бежит в руки охотниц, уютно кучкующихся в уголке клуба. Напитки, еда, подарки — за счёт кавалера. Минет — за счёт счастливицы. Минет, кстати, качества пресквернейшего.

Высшую касту сословия «по отдельно взятым интересам» представляют дамы с характером — русский вариант японской гейши, удобно разбавленный Иваном Дорном. Чувство элитарности, присущее сим дамам, зачастую зашкаливает, сумма, затраченная на укладывание оных в кровать, пропорционально возрастает. В вопросах половой ебли дама неприхотлива, особым отвращением не обладающая. Координальное отличие от предыдущих — в толщине кошелька «дичи». Обитает в «местах элихтарных», в которые понаехавшим ходу нет. Не очень-то и хотелось.

Ещё в Петербурге есть клубы. Клубы не чета нашенской «Энергии», там всё «по-западному», с амфетамином, рюмкой водки за сотню баксов и половой еблей в туалетах, которые нонеча принято называть «чилл-аут зонами». Помимо нужника в этой самой зоне где-то под потолком находится маленькое оконце, почему-то всегда слегка приоткрытое. Вот уж точно, зона. Не хватает только прогуливающихся по местности цугундеров с овчарками и автоматами. Впрочем, периодически цугундеры появляются, представляются милицией, забирают пару-тройку зеков, да уматывают по своим делам. Иногда остаются подольше, ищут наркотики (которых нет, хотя ими усыпано буквально всё в радиусе пятиста метров от любого человвека в форме и без), выявляют проституток (слово то какое некрасивое, фу!) и слегка приторчавших от вседозволенности «лиц, не достигших восемнадцати лет». Словом, нечего нам тут с вами делать, пусть они как-нибудь без нас разберутся.

Отдельный паноптикум представляют доблестные полицаи, в ареал обитания которых входит подземка. По негласному приказу в метро стараются не пускать бомжей и братьев наших меньших, ласково именуемых таджиками, чеченами и прочими представителями семейства «черножопикус обыкновениус». Периодически в сети попадает и наш брат-беларус, правда отличить оного достаточно трудно, если конечно последний не будет гордо маршировать с портретом одного известного президента в одной руке, и двумя-тремя мешками бульбы в другой. Один раз гордый сотрудник права и порядка оштрафовал меня на последние восемьсот рублей, оставив ровно тридцать на проезд. Я долго сопротивлялся, подобно всякому понаеховшему, однако вопрос о наличии регистрации загнал меня в угол, лишив пространства для стратегического манёвра. С тех пор я косо гляжу в сторону любого сотрудника, то и дело опускаю глаза, уподобляясь окружающим. Ещё неплохо срабатывает тактический приём, основанный на укрывании себя любимого за страницами бесплатной газеты «metro», чем крайне любят заниматься коренные и не очень петербуржцы. Джеймс Бонд вряд-ли бы додумался до такой конспирации, и опозорил знаменитую англицкую разведку на весь мир. А нефиг в метро в смокинге соваться.

Знаменитые дворы-колодцы, на самом деле, не представляют ровно никакой эстетической ценности, и служат, зачастую, обыкновенной свалкой, в которую и заходить-то противно, не то что каждый день возвращаться. Не знаю, какой дурак счёл их «изюминкой» Санкт-Петербургской архитектуры.

Отдельного внимания заслуживает такое явление, как петербургская стройка, где соединяются воедино все мыслимые и немыслимые народности, национальности и диаспоры. Стройка — это целый мир, со своими законами, обычаями и одним-единственным краном с водой, пригодной для принятия ванн. Ванна на стройке вообще явление, учёными в достаточной степени не изученное, однако, безусловно в этом нуждающееся. В двух словах это выглядит так: возле заветного крана скапливается толпа людей, образующих функциональную зависимость, по-простому очередь. Доступ к воде осуществляется на два рыла, которые, в строго отведённое им время, моют лицо-руки-голову, и удаляются в бытовку. Не успел — добро пожаловать в конец очереди. Так до достижения полнейшего просветления, очистки чакр, и кармического равновесия во Вселенной. Отдельного внимания заслуживают дагестанцы, сбивающиеся в стаи, конфликтовать с которыми, зачастую, себе дороже. Однажды славные сыновья гор зарезали столовым ножом Борю-Хохла, что-то с ними не поделившего. Вылилось это в масштабную проверку с участием федеральной миграционной службы. Что автоматически означает прирост работы у отдельно взятого меня, ибо любой гастарбайтер, едва расслышав слово «ФМС» в буквальном смысле растворяется в воздухе, да так, что его ни один Геббельс не обнаружит. Хохла, кстати, было жалко, правда, не долго. Был он весами по гороскопу и козлом по жизни, приторговывающим честно спизженными у соседей-субподрядчиков (у нас тобишь) стройматериалами. Как только стало известно об этой тайной стороне жизни брата-украинца, Хохол безапелляционно был послан нахуй, куда, в переносном смысле, вскоре и отправился.

Но хватит о быте, пора бы и о серьёзных вещах поговорить. В те времена завелась в моём хозяйстве женщина красоты обыкновенной, однако свойств чрезвычайно полезных. Женщина — она ведь, в некотором смысле, вещь в хозяйстве незаменимая, пусть и хлопотная. Читатель после такого словесного пассажа может подумать, что я крайне негативно отношусь к представительницам прекрасной половины человечества, и я спешу его огорчить: плевать мне, что вы там по этому поводу думаете. Человек — он и в Африке человек, так что отношусь я ко всем одинаково. Но вернёмся к теме.

Значит, завелась у меня в хозяйстве женщина, назовём её, для краткости, Ирой. Ира достаточно сносно готовила, умела нажать кнопки на стиральной машине, и даже пару раз заплатила половину стоимости аренды квартиры. На этом полезные качества Иры не заканчивались, однако качества отрицательные порой заставляли забыть о вышеназванных. Мы могли поругаться по незначительному поводу, да поругаться от души, так, чтоб дня два потом не разговаривать. К примеру, я люблю аджику, а она — горчицу. На основании этого устраивался скандал, ибо как это я могу не любить горчицу? В моём маленьком внутреннем мирке из-за этого ветер свистал и выли волки, однако, не долго. Ибо мирились мы точно так же, с тем же рашем и огнём в глазах. Кажется мне, что что-то подобное и называется любовью.

Работала она официанткой того самого суши-бара, о котором я рассказывал чуть выше. Повадился я туда ходить по воле случая — хотел пропустить по сто после тяжёлого рабочего дня, а получилось обратное. День заиграл новыми красками, солнце выглянуло из-за туч и прочее. А дальше всё само как-то вырисовалось — одним утром я с удивлением обнаружил, что Ира разгуливает по периметру жилплощади в моей любимой майке с надписью «Debian» в районе груди. Как писал Кундера, птицы случайности слетелись ко мне на плечи, и мне только и оставалось, что смотреть за развивающимися далее событиями. События, к слову, развивались вполне благополучно.

А вы сейчас, наверняка, ждёте хэппи-енда, свадеб, ревности и прочих атрибутов бразильских сериалов. А вот хуй вам, не будет этого. Закончилось всё банально — я получил некоторое количество оранжевых бумажек, отправил их переводом в наше захолустье, купил пива и долго смотрел на убегающие куда-то вдаль воды Невы. Бросил бычок, тот пшикнул мне в ответ, и уплыл покорять далёкие страны. Днём позже я собрал свой небогатый скарб и уехал домой. Вот такая хреновая история любви.

Примечательно другое: женщина, которую я любил в то время, вела себя абсолютно точно так же как и Ира, хоть и находилась в сотне километров от меня большую часть времени. Однако, тут уже другая история, со своими подробностями и прочим. Много об этом думал, и пришёл к выводу, что любовь, скорее, стечение энного количества случайностей, что и делает её следствием, но никак не причиной. Думаю дальше.

Наша юдоль ветров и печалей, напротив, живёт отдельной, своеобразной жизнью. Родной городок, в котором мне посчастливилось провести детство, до боли маленький, если не сказать провинциальный — население в четыреста тысяч человек даёт гарантию, что того или иного деятеля (или деятельницу) вы знаете если не в лицо, так в другую часть тела. Прибыв на перрон Витебского вокзала, который не имеет, по счастью, отдельного имени собственного, ты попадаешь в отдельный мир, живущий по своим законам и правилам. Будучи замшелым витебским интеллигентом (а слово-то противное) в потёртых временем джинсах, я определил несколько правил для приезжающих:

Правило номер А: улицы города — место, где не принято улыбаться. В противном случае, на вас будут коситься, будто на прокажённого. Однако улыбка — неизменный помощник в коммуникации между вами, и обслуживающим персоналом.
Правило номер Б я когда-то вычитал у Тани Толстой: приехал в город — меняй душу. Не в буквальном смысле, конечно, однако же характер свой утихомирить придётся. Ежели вы, конечно, не фанатеете от ударов в область головы от кучки пьяных подростков.
Правило номер В гласит: посылать нахуй в подобных местах не принято, в противном случае смотри правило номер Б.
И главное, правило номер Г, и, единовременно, номер один в списке: любой уважающий себя беларус в обязательном порядке мечтает уехать из этой «сраной социалистической державы» с одним усатым президентом во главе. Бело-красно-белая символика инклюдед бай дефаулт, как говорят англичане, без оной вы автоматически записываетесь в лукашистов, мудаков и членов БРСМ. Мечты беспочвенны, но, зачастую, романтичны: каждого рассказчика обязательно «там ждут», ибо «поступило предложение» и «заказы ждут», в отдельных случаях «скоро помрёт пробабка по линии тестя моего кота, переписавшая квартиру, машину и айфон».

Хорошие времена были. Вот думаю, а не бросить ли всё к чёрту, и махнуть летом куда глаза глядят? Совесть нашёптывает «нет». Но пост будет немного не об эмиграции.

Помнится, сидели мы как-то с моим коллегой Лёхой в парке трёхсотлетия, смотрели на спокойные воды Балтийского моря, уходящие куда-то за горизонт, и пили финскую водку без закуски. Ибо водка с названием «финляндия», при своих сорока градусах, была необычайно мягкой, с мятным вкусом.

— Вот смотрю я на все эти художества современные, и вижу: нарисовал, значит, наш художник хер. Ели спросит тебя, типа что ты видишь — ты же ему правду ответишь? Вижу хер, скажешь. А он тебе начнёт про сюрреализм рассказывать, деревенщиной тебя обзывать. Вот и не сука он после этого? — Не знаю, — честно признался я — он же художник, личность творческая. — Твоооорческая?! — Лёха рассмеялся — Айвазовский — вот это творческая личность, вот это я понимаю. А наш гипотетический «художник» — просто хрен с горы с расстройством психики.

Мы тогда много о чём говорили. Лёха был дважды женат, служил в пограничных войсках и Путина ласково называл «Пу» или «По-По». Ещё у Лёшки есть сын от первого брака, собака и квартира в Колпино, которую он отказался разменивать со второй женой.

— Вот взять меня, например. Я пол жизни пахал, а вторую половину — бухал. Рисовал там что-то, иногда даже получалось. Но я же художником себя не считаю. А вот наш гипотетический — считает. А всё потому, что присутствовал при половой ебле Пу и Никоса Сафронова. Так зарождается искусство в России. — Это — экспрессия? — неуверенно спросил я. — Это — порнуха. Вот придёт к тебе художник такой, скажет: я вам сейчас тут поссу за две тысячи долларов. А знаешь, что мы ему ответим? — Нет — неуверенно ответил я. — Пошёл ты нахуй, скажем ему мы! Искусство не продаётся!

С тех самых пор я отлично знаю, что нужно отвечать, когда кто-то с одухотворённой рожей говорит о сложности понимания постабстракционизма, кубизма и теоремы Ферма.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎