Чукотский полярник — о жизни на необитаемом острове и отношениях с дикими зверями The Village познакомился с биологом Анатолием Кочневым, который большую часть жизни провёл бок о бок с дикими зверями и чукчами
Чукотский автономный округ — крайний северо-восточный субъект Российской Федерации с экстремальными климатическими условиями. Зима здесь длится почти круглый год, а большая часть территории региона покрыта вечной мерзлотой. Кроме того, на Чукотке почти не встретишь людей: по данным на 2016 год, плотность населения округа составила всего 0,07 человека на один квадратный километр.
Зато фауна Чукотки достаточно разнообразна: здесь водится более 400 видов рыб, 200 разновидностей пернатых, а некоторые виды местных млекопитающих занесены в Красную книгу — это, например, белые медведи, моржи, синие киты и нарвалы. Все они охраняются в заповедных зонах, а их популяции на особом счету у полярных биологов, которые проводят годы среди диких животных во благо науки, невзирая на суровый климат и отсутствие элементарных удобств.
The Village познакомился с чукотским биологом Анатолием Кочневым, который уже 33 года живёт на Крайнем Севере. В молодости он два года провёл в одиночестве на необитаемом острове, наблюдая за моржами, и с тех пор каждый год от трёх до восьми месяцев ведёт наблюдения в отдалённых районах Чукотского моря. Десять лет наш герой жил и работал на острове Врангеля, а в последние 13 лет его полевой лагерь расположен на необитаемом островке Колючин. У Анатолия есть жена и пятилетняя дочка — каждый вечер он рассказывает ей чукотские народные сказки. А нам биолог рассказал об опасностях Крайнего Севера и дружбе с белыми медведями, а также о том, как не сойти с ума, работая в полном одиночестве.
олеся щукина
О выборе профессии
Меня зовут Анатолий Кочнев, мне 52 года, из них 33 я полярник. Родился и вырос в Иркутске, часто ездил на Байкал — мне там нравилось. Но сейчас, увы, в родных местах бываю редко.
Как спел в своё время Андрей Макаревич, «Это было так давно, что и вспомнить мудрено», но, сколько себя помню, всегда стремился к морю. Любил и сейчас люблю писателя Жюля Верна, рассказы про экспедиции и другие книжки о морских приключениях.
Мой отец — полевой геолог. Благодаря ему я поехал в свою первую экспедицию, когда мне только стукнуло 13 лет. Там меня назначили поваром в полевую кухню — это была моя первая настоящая работа, между прочим. Помню, мы отправились в длительную экспедицию в тайгу к северу от Байкала, на реку Витим, в район Бодайбо. Место мне приглянулось, и начиная с седьмого класса до самого конца школы я каждое лето ездил туда. Только один год по недоразумению пропустил.
Отец-геолог, конечно, хотел, чтобы я пошёл по его стопам. Но неживая субстанция меня всегда интересовала куда меньше, чем живая природа: за ней-то я с превеликим удовольствием наблюдал. Помню, взрослые геологи уходили по своим делам, а я сидел, чистя картошку около палатки, и всё слушал, как где-то в сплошных таёжных зарослях что-то трещит, пищит, щебечет — но ничего разглядеть не удавалось, не в пример чукотской тундре, открытой взгляду.
Конечно, сильно тоскую по всем родным местам — каждый раз, возвращаясь домой, стараюсь улучить времечко и добраться хотя бы до Листвянки. Там, на южной оконечности озера, ещё в 70-е годы власти организовали вдоль Байкала туристическую зону, и мы всей семьёй её не раз проходили. Сколько воспоминаний с этим связано!
На первом курсе я, вдохновившись озёрной фауной, ходил в Институт биологии при Иркутском государственном университете, пытался заняться байкальской жизнью. Но потом обнаружил, что Байкал сам по себе чрезвычайно скромен — в солёной воде жизнь богаче и разнообразнее, чем в озёрной. И я, впечатлившись фотографиями морской живности, решил, что мне необходимо ехать к настоящему морю. Хотя сам Байкал многие местные так и зовут — море.
Всё мне благоволило, всё складывалось удачно. Учёные из Тихоокеанского института рыбного хозяйства начали подыскивать студентов-практикантов на пару месяцев работ в рыбинспекции. С моего курса поехала только одна студентка, а со старших курсов — всего двое ребят. И то — они отправились к морским котикам на Командорские острова, это места с налаженным бытом. А мне предложили либо заняться на Чукотке убитыми китами, либо поехать на необитаемый остров недалеко от полуострова наблюдать за моржами. Я тогда решил, что налюбоваться китами ещё успею, а вся работа с ними в итоге сведётся к тому, чтобы измерять и потрошить дохлых животных. Радости мало — и довольно грустная перспектива. Другое дело — жить на лежбище среди живых моржей.
На Чукотке в одну сторону — море до горизонта, фонтаны китов и моржи, а в другую — бескрайняя тундра с брачными танцами журавлей, песцами и лисами. Увидев всё это в первый раз, трудно выразить всю полноту чувств. Похоже на то, как женщина открывается мужчине, ничего не пряча и ничего не скрывая, — так же тундра и море открылись мне 19-летнему.
О необитаемом острове
В 19 лет я попал на тихоокеанский остров Аракамчечен. Он маленький — всего 50 километров в окружности, расположен к югу от Берингова пролива. В прошлом по ранней весне и ещё не стаявшему льду оленеводы регулярно сгоняли туда оленей, а в остальном остров был абсолютно необитаем. Не считая, правда, визитов одного старика, жившего в посёлке через пролив и владевшего стареньким домом километрах в 15 от избушки, в которой должны были жить я и мой начальник.
Я и мой научный руководитель прибыли на Аракамчечен вдвоём — чукотские морские зверобои отвезли нас на своей лодке. Перед нами стояла простая задача: понять, какую полезную информацию о моржах и их популяции можно получить, ежедневно наблюдая за ними. Мы пересчитывали зверей, исправно оценивали их пол и возраст, пытались усовершенствовать уже известные методики их изучения и разработать новые способы получения информации. Ещё я себе придумал дополнительное занятие — детально наблюдать за поведением моржей и отмечать особенности, а потом по результатам исследования написать диплом. Например, я пытался разобраться во взаимоотношениях моржей, их иерархии, согласно которой они распределяют между собой места на лежбище. Мне были интересны их повадки, драки, игры, взаимоотношения моржей с окружающими животными — в частности, с птицами. Кое-какие полученные тогда знания я до сих пор считаю своими маленькими личными открытиями. Пару дней назад у этих открытий даже появилась надежда на вторую жизнь: мы с коллегами из Санкт-Петербурга решили написать для одного зарубежного издания статью «Игра или добыча?» об охоте моржей на птиц. Так вот, ещё тогда, в 1983 году, я решил полюбопытствовать по этому поводу.
Однажды я участвовал в международной экспедиции. Приехали британцы с BBC, стали расспрашивать меня о моржах. Я им объяснил: раньше считалось, что у моржей почти нет врагов, кроме косаток. И лишь недавно стало ясно, что на моржей активно охотятся и белые медведи. Я был одним из первых биологов, которые это установили. С латыни слово «морж» переводится как «тот, кто ходит на зубах», odobenus. Объясняю журналистам: морж своими клыками помогает себе передвигаться по мёрзлой земле и льду — за счёт мощной шеи и мощных ласт. А девушка-журналистка — такая молоденькая, симпатичная — сидит напротив меня, мнётся, слушает и вдруг, багровея, выпаливает: «Есть у русских такое выражение — „Моржовый ***“. Оно правдивое?» Смеюсь, говорю, что да. Что тут скажешь, этот орган — действительно самое примечательное отличие, а самая большая кость у моржа действительно в половом члене, которая даже больше, чем аналогичная у кита. Конечно, у многих морских млекопитающих есть такие косточки, но у моржа кость пениса — это просто, прошу прощения, дубина.
Как женщина открывается мужчине, ничего не пряча и ничего не скрывая, так же тундра и море открылись мне 19-летнему