Кармен-сюита. Севилья. Действие первое
В Севилье я почему-то постоянно терялась. Хотя вот уж чего-чего не могу про себя сказать, так это того, что страдаю топографическим кретинизмом. Мне даже с Венецией удалось легко договориться, а вот Севилья оказалась строптивой. К тому же она решила еще и лишить нас связи с внешним миром — почему-то именно в Севилье карты maps.me, уже неоднократно опробованные в других местах, работать отказались напрочь. А если точнее, то система геолокации категорически не желала определять наше местонахождения в пространстве, периодически поплевывая в мой адрес сообщениями типа «возможно, вы находитесь в тоннеле». Вот так, оказывается Севилья — это тоннель.
Не знаю я, что она имела в виду, но факт остается фактом — договориться нам так и не удалось. Севилья выдавала мне себя фотовспышками. Яркими открытками, которые выкладывались в красивую многоцветную мозаику — но совершенно не желали связываться между собой в какое-то логичное повествование. Я страдала и мучилась, потому что я совершенно не могла понять, в чем дело. Почему я никак не могу поймать логику этого города, почему я никак не могу нащупать конец той самой ниточки, которая мне позволит распутать наконец-таки этот клубок бессвязных картинок. А потом до меня дошло. Севилья — это душа Кармен.
Французский писатель Проспер Мериме уже прославил бы свое имя в веках, даже если все его творчество «Кармен» бы и ограничилось. Но, к счастью, нет — Мериме оставил нам в наследство целое созвездие великолепных портретов национальных характеров, таких как корсиканские «Коломба» и «Маттео Фальконе», и конечно же знаменитая история о цыганке с табачной фабрики Севильи. Развил успех композитор Жорж Бизе, написавший в 1875 году одноименную оперу. Мне опера «Кармен» как-то никогда особо не нравилась, чего я не могу сказать о балете «Кармен-сюита». Музыка Бизе, необыкновенно огненная и чувственная, ну просто требовала себе пластического, физического продолжения. Первую Кармен танцевала незабываемая Майя Плисецкая; но сколько еще их тут, непризнанных, но то этого не менее чарующе талантливых огненных Кармен, тут, в Севилье, в предместье которой, в «заречной» Триане и родился страстный испано-цыганский танец фламенко.
Признаться, у меня была такая шальная мысль — хотела я, вопреки всякой обывательской логике, начать свое повествование о Севилье с Трианы. Потому как три вспышки, которые отпечатались в моем сознании сильнее всего — это севильский Алькасар, Триана и тапас-бар «Agustin & Company». Вот как-то так. Но я все-таки не настолько Кармен, чтоб уж совсем плевать на все условности, поэтому ради приличия начну все-таки с Алькасара.
На мой пристрастный взгляд, это лучшее, что есть в Севилье. Это настоящая арабская сказка тысячи и одной ночи, пусть и уступающая масштабами знаменитой Альгамбре, но ничуть не менее щемяще-прекрасная.
Всю свою тоску от гибели потрясающе утонченной, развитой и изысканной культуры испанских мавров я уже описала, как могла, в рассказе о Кордобе, первой столице Кордовского халифата. Севилье досталось не так много на этом празднике жизни — после распада Кордовского халифата последующие арабские правители Испании были больше заняты войнами между собой и сдерживанием христианского наступления, чем строительством. Севильский алькасар — один из немногих дошедших до нас памятников мусульманской Севильи, только выглядит он совсем не так, как при своих создателях Альмохадах.
Может показаться удивительным, но этот истинно восточный сераль — это дело рук христианского монарха, кастильского короля Педро I с не самым благоприятным прозвищем Жестокий. Друг Педро получил такую кличку не за просто так, а потому что действительно вел себя не самым гуманным образом не только с врагами государства и лично своими, но даже и с собственной женой. Роль титулованных принцесс, этих золотых несушек средневековой политики, и так была крайне незавидной, так тут еще и нужно было, начиная с самого рождения, денно и нощно молиться, чтоб из того скудного выбора, что есть на политическом олимпе, тебе достался бы более-менее приличный экземпляр. Бланке Бурбонской тут не повезло.
Живописать тут все подвиги и гадости, которые творил сей персонаж, я тут сейчас не буду — ни к чему это, любопытны будет разве что только упомянуть, что в отношении его госпожа История продемонстрировала в полный рост всю свою продажную и двуличную сущность. Потому как все то время, что Педро боролся с многочисленными бастардами своего отца и расчищал себе дорожку к власти — его звали жестоким. Как только все враги были умерщвлены или изгнаны куда подальше — он моментально стал именоваться Справедливым. А стоило ему только умереть — как чаша весов непостоянной Фемиды опять качнулась, и Педро наш опять стал Жестоким.
Но это так, к слову, чтоб немножко вас развлечь историческим анекдотом. На самом деле у любой медали две стороны. Всегда. И в нашем случае реверс состоял в том, что Педро отнюдь не был чужд чуйству прекрасного. Да и многим другим не самым плохим чувствам, потому что он, несмотря на все события, уже пару веков как происходящие на юге Испании, водил дружбу с эмиром Гранады Мухаммадом V. В этом он, на самом деле, наследовал своему деду, королю Альфонсо X, который под страхом смертной казни запретил уничтожать арабское наследие Севильи. Но, судя по тому, что мы сейчас имеем — последующие правители уже не отличались подобной широтой взглядов…
А Мухаммад в это время как раз обустраивал свое гнездо — Альгамбру. Именно при нем тут появились знаменитые дворики — Львиный и Миртовый. Педро, выросший в Севилье и с младых ногтей впитавший весь этот восточный колорит, был сражен наповал творением мавританских зодчих. И тут же решил и у себя сотворить нечто подобное.
В Интернете часто можно прочитать, что для строительства Алькасара Педро согнал всех захваченных в плен арабов — это, мягко говоря, не соответствует действительности. Хотя бы просто потому, что далеко не каждый мавританин способен соорудить такую красоту только на основании национально-религиозного признака. На самом деле друг Мухаммад командировал другу Педро целый эскадрон специалистов — тех, конечно, кто не был занят облагораживанием дворца Насридов. И они постарались на славу — создали слегка уменьшенную копию восхитительного «Красного города».
Но кроме гранадского эмира, наш Педро, чьим жизненным девизом, вероятно, была фраза «Что хочу, то ворочу», отличался еще известной лояльностью и к иудейскому населению Севильи. Настолько известным, что когда на подвластных ему территориях начались было еврейские погромы — король велел зачинщиков быстренько переловить и ликвидировать, ибо хорошо понимал, что и евреи, и арабы — одинаково нужны Испании, потому что толку от них, как ни крути, намного больше, чем вреда. Вот такой он был «вольнодумец», этот жестокий Педро…
Поэтому теперь вы уж, наверное, не сильно удивитесь, разглядев в волнах арабесок звезды Давида. Изумительная арабская вязь, которой тут покрыт каждый сантиметр пространства, для нас с вами выглядит не более чем каменным кружевом, а на самом деле она — слова. Всячески прославляющие «благороднейшего дона Педро». К сожалению, арабским мало кто из нас владеет, тут уж остается полагаться только на исследователей-востоковедов.