Ушла из жизни сестра Ольги Аросевой – актриса Омской драмы
На 94-м году жизни скончалась заслуженная артистка России Елена Аросева, которая с 1957 года служила в Омском театре драмы. В последние годы она редко играла на сцене, справляясь с тяжелым недугом, но театру провинции посвятила всю свою жизнь. В Москву, где живет ее сын, согласилась переехать лишь совсем недавно. Похороны актрисы пройдут в полдень 15 августа на Головинском кладбище столицы.
В 2011 году Елена Аросева была гостьей журнала «Театрал». В память об актрисе и ее удивительной судьбе напомним читателям о той публикации…
«Счастье быстро закончилось»Но все-таки самая счастливая глава моей жизни – это детство. В двухэтажном бревенчатом доме, типичном для Москвы 1920-х годов, по Большой Пироговской улице, топили печи, и тогда в доме вкусно пахло деревом. А жили в доме дружные родители и три веселые дочки: Наташа, Лена, Оля. Ух, как лихо съезжали мы на санках вдоль Новодевичьей стены прямо к Москве-реке. За углом какой-то старикашка продавал восковых уточек. Они были окрашены в бледно-оранжевый и розовый цвет. В такие же цвета было окрашено и наше мимолетное детство.
Но счастье быстро закончилось. От нас ушла мама, а вместе с ней – Наташа. И отголоски этого раскола еще долгие годы будут звучать в наших судьбах. Мы с Олей остались с отцом и он увез нас в Прагу, поскольку служил послом в Чехословакии. Как мы гордились им! Он и отцом был чудесным. Каждый вечер на цыпочках пробирался в нашу детскую, чтобы положить под подушку апельсин или яблоко. Сколько нежности и грусти были в его поступках. Он знал, какую боль вызывают в наших душонках слова «Россия» и «мама». И счастливо бросались к нему на шею, и самозабвенно кричали: «Мы твои дочки, мы твои дочки!» Так мы утверждали свое счастье, пока в жизни отца не появилась… Гертруда.
«И плачет русская дуреха…» – В Россию мы вернулись в середине 1930-х. Жили в доме на Берсеневской набережной, в котором теперь Театр эстрады. А в школу ходили через мост – к Кропоткинским воротам. Кстати, Оля любит вспоминать, как 21 декабря 1937 года она шла по этому мосту с огромной геранью – несла подарок Сталину. Великий кормчий, как известно, познакомился с нами во время авиационного праздника на Тушинском аэродроме и там же выяснилось, что у них с Олей день рождения 21 декабря. Он ей в шутку сказал: «Приходи, будем праздновать вместе». Оля запомнила и, дождавшись, 21 декабря – пошла в кремль, куда ее, конечно, не пустили. Я узнала об этом не сразу, да и вообще не была способна на такие поступки. У меня иной характер. Я стихи писала. Например, у нас в немецкой школе учился Мигуэль – сын испанского премьер-министра. И он не говорил ни по-русски, ни по-немецки. Но все девчонки были в него влюблены. А я написала про него:
Девятый класс, шумит апрель, Но говорит по-русски плохо Испанский мальчик Мигуэль И плачет русская дуреха.
В немецкой школе мы встречались с Наташей, которая жила не с нами и приезжала на занятия из маминой коммуналки. У нас были корзиночки, куда нам укладывали завтрак – бутерброды с колбаской, с икрой, два апельсинчика. А у Наташки этого не было. И мы приходили в школу – наперегонки бежали туда наверх, где старшие классы, и отдавали Наташке наш завтрак, ведь мама не могла купить ей икру, а мы с Олей эту икру уже видеть не могли. Мы капризные избалованные девочки.
А вскоре арестовали Гертруду. Папа поехал на Лубянку хлопотать об ее освобождении, но тоже был арестован. Мы не знали, что его расстреляли и продолжали ждать. Но поскольку квартира была опечатана – нас забрала к себе мама. А потом наступил 1941-й год…
«Мы не поехали в эвакуацию»– В юности я страшно любила актрису Марию Бабанову, поэтому и поступать решила в студию при Театре Революции (ныне Театр Маяковского). Занятия начались накануне войны, в 1941 году. Я успела даже сыграть пажа в спектакле «Собака на сене» и носила на сцене шлейф за Бабановой. Но война нарушила все дальнейшие планы. Театр эвакуировали, и я помню, как Бабанова на вокзале декламировала строки из этого спектакля: «Я уезжаю в дальний путь, а сердце с вами остается…»
Моя война – это мое студенчество на актерском факультете. Это моя ласковая забота об Оле. Моя война – это очереди на кухню в столовке за картофельными очистками, из которых склеивались вкуснейшие лепешки.
У меня есть медаль «За оборону Москвы», поскольку я в числе других комсомольцев копала противотанковые рвы. Младших не брали, но Оля все равно увязалась за нашей бригадой. Сперва было весело – романтика! Нас с музыкой везут на фронт, мы чувствуем себя героинями. Но начались первые вражеские налеты, и все помрачнели. А в Москве мама. Как спасается она от бомбежки? Видимо, страх охватил и наших вожатых, поэтому самых младших стали отправлять в Москву. И тут уже я пристроилась к Оле и уехала с ее отрядом. А потом оказалось, что наши рвы и вовсе никому не нужны, поскольку танки запросто их перескакивают. Маму в Москве мы уже не застали – она уехала в эвакуацию в Чувашию, но оставила нам деньги и записочку: мол, выезжайте вслед за мной. А мы, конечно, не поехали. Как же так, мы ведь героини. Какая эвакуация!
И с Олей мы все время держались вместе. Она вместе со мной в сдавала кровь, собирала вещи для фронта. По возрасту ей не полагалось еще в этом участвовать – в особенности кровь сдавать никто бы не позволил. Но она показывала комиссии мой паспорт и таким образом тоже помогала бойцам. А вскоре она поступила в цирковое училище, потом перевелась в театральное и к окончанию войны стала артисткой.
– Для меня всегда была важна общественная жизнь. Это я обожала и потому была счастлива, что наш курс в полном составе направляют в Брест – строить театр Ленинского комсомола. Жили в задрипанной гостинице. На окнах – фанера, но кто после войны обращал на это внимание? Мы строим театр, у нас грандиозные планы! Но вдруг я замечаю, что энтузиазм сокурсников постепенно угасает, ребята стали разбегаться – работа не клеилась, и оставаться в Бресте уже не было смысла. Потом была работа в Вильнюсе, в Таллинне, в Ленинграде и, наконец, режиссер Владычанский (между прочим, ученик Мейерхольда) пригласил меня за собой в Омск. Ехала ненадолго. Думала: сезон, другой поработаю, а там видно будет. Приехала в конце декабря 1956 года. Новый год встречали в местном Доме актера и тут на меня глянули голубые глаза Бориса Михайловича Каширина. Я поняла: вот оно в чем счастье. Я так долго этого ждала! Моя нескладуха-жизнь, наконец, обрела форму и смысл. Борюшка, родной! Все теперь иначе…
Я хотела, чтобы мы вместе прожили нашу жизнь, чтобы был у нас сын и звали его Саша, чтобы мы играли прекрасные роли, чтобы витали над нами общие думы и легкие стихи, чтобы вместе мы состарились… Все так и произошло. Разве что состариться вместе не получилось – Борис Михайлович давно ушел из жизни. Но и сегодня не проходит дня, что бы я ни вспоминала о нем.
Лучшее место на Земле
– Большой друг нашей семьи Михаил Ульянов (кстати, уроженец Омской области) сказал на Борином 80-летии: «Пока работают такие большие артисты и пока они держат на своих плечах русский театр, – до тех пор наш театр будет жив». Но идут годы – нет уже ни Бори, ни Миши. Образовалась пропасть, которую ничем не закроешь…
А были времена, когда мы сидели в нашем доме на берегу Иртыша, когда Миша прибегал к нам, вырвавшись из цепких объятий своей тетки Марьи Александровны. И начинались бесконечные споры о театре, разговоры про Омск и про общих знакомых. У нас шел спектакль «Солдатская вдова», где Борис Каширин играл такого же председателя, как и Ульянов в кино. Играл до того бесподобно, что Ульянов ему с долей обиды сказал: «Боря, я не знаю, кто из нас больше председатель!» И начинались споры: «Почему вы с Еленой не переедете в Москву? Вас же любой театр примет». Мы с Борей поначалу отшучивались: дескать, «любой театр» нам не подходит. Но Ульянов настаивал, и мы стали уже всерьез объяснять, что не променяем Омск ни на один город мира.
Хотя в Бориной судьбе был еще один город, где он чувствовал себя счастливым артистом. Я говорю о Киеве – Бориной родине. Здесь его первая школа, здесь его первый театр, здесь его первая любовь… Однажды мы поехали туда с гастролями. Боря волновался более, чем всегда. Играть предстояло Ивана Грозного – одну из лучших Бориных ролей. Как много должно быть за душой, чтобы так зажили глаза! Умный, трагический царь в яростном спектакле Якова Киржнера.
Вот плывет занавес. Аккорды мощной музыки дают настрой – и Каширин в черном монашеском одеянии, как сильная и печальная птица, которая сложила крылья в ожидании полета, медленно и раскатно начинает свою любимую роль.
И собрались после спектакля киевские друзья: тут были и замминистра, и разные режиссеры, был даже один известный скрипач. Боря сияет. Я в ударе. Вдруг косточка застревает в горле. Я убегаю в туалет. Боря за мной… Полчаса нас нет. Но все обошлось. Когда мы вернулись, то хохлы хором заголосили: «Яка несхрабна дивчина. » Что они имели в виду? А потом до рассвета мы гуляли по городу. Конечно, Боре хотелось бы остаться тут навсегда, дышать этим волшебным городом. Это было реально, его приглашали, но… Мы вернулись в Сибирь, в наш заснеженный дворик, и это была не единственная его жертва. А когда мы приехали в Вильнюс, «мьесто моей младости» (так напечатали в польской газете), – раздался телефонный звонок и голос запел: «Ты папа нам и мама – Вильнюсская драма. » Вовка Костырев! Друг моей юности. Он не сказал ни слова, просто запел, а я просто заревела… Вильнюс тоже поманил нас пальчиком, но… Мы снова вернулись в Сибирь, в наш заснеженный дворик, и это была уже наша общая жертва. Хотя нет, не жертва. Просто лучше заснеженного дворика нет места на Земле…