Детское Начало в творческих исканиях Ф. М. Достоевского тема диссертации и автореферата по ВАК РФ 10.01.01, кандидат филологических наук Кулакова, Елена Евгеньевна
Оглавление диссертации кандидат филологических наук Кулакова, Елена Евгеньевна
ГЛАВА 1. ОБРАЩЕНИЕ ДОСТОЕВСКОГО
К ДЕТСКОМУ НАЧАЛУ.
1.1. Философско-религиозные и методологические истоки выражения Детского Начала в художественном мире Достоевского.
1.2. Мировоззренческие стимулы обращения Достоевского к теме Детства.
ГЛАВА 2. ДЕТСКОЕ НАЧАЛО В ХУДОЖЕСТВЕННОМ
МИРЕ РОМАНА «ПРЕСТУПЛЕНИЕ И НАКАЗАНИЕ».
2.1. Образы детей как средоточие авторских интуиции в романе «Преступление и наказание».
2.2. Детское Начало в образах взрослых героев романа «Преступление и наказание».
ГЛАВА 3. ДЕТСКОЕ НАЧАЛО И ПРОБЛЕМА
ДУХОВНОГО ВЗРОСЛЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА В РОМАНЕ «ИДИОТ».
3.1. Образ Мышкина как олицетворение Высшего Детского Начала в художественной проблематике романа.
3.2. Детское Начало в свете духовных исканий героев: этапы взросления.
Рекомендованный список диссертаций по специальности «Русская литература», 10.01.01 шифр ВАК
Романы Ф.М. Достоевского "Идиот" и Б.Л. Пастернака "Доктор Живаго": типологическое сходство художественных систем 2011 год, кандидат филологических наук Камельянова, Флида Фанавиевна Смеховое и комическое в эстетике и поэтике Ф.М. Достоевского 2012 год, кандидат филологических наук Понкратова, Екатерина Михайловна Изучение творчества Ф.М. Достоевского в контексте философских идей эпохи: в 10 классе общеобразовательной школы 2007 год, кандидат педагогических наук Тимофеев, Александр Сергеевич "Предъевразийство" Ф.М. Достоевского: истоки и художественное воплощение 2010 год, кандидат филологических наук Сеитов, Марат Мухамбеткалиевич Художественная эсхатология в романах Ф.М. Достоевского 1860-1870-х годов 2007 год, кандидат филологических наук Сморжко, Светлана НиколаевнаВведение диссертации (часть автореферата) на тему «Детское Начало в творческих исканиях Ф. М. Достоевского»
Тема детства или детская тема - как она выражена и воспринимается в творчестве Достоевского с соответствующей переменой акцента - не является новой для критики и науки. К образам детей и к значению детских судеб, изображенных великим писателем-гуманистом, интерпретаторы его произведений обращались неоднократно. Однако происходило это все-таки реже, чем можно было бы ожидать (см. в нашем библиографическом списке позиции: 75, 88, 107, 124, 150, 155,162, 169, 178). И подходы к широкой этой теме до сих пор осуществлялись преимущественно с позиций социально-психологических и педагогических. Достоевский в таких случаях воспринимается как социолог, диагност, врачеватель человеческих и общественных пороков и болезней. Акцент делается на его способности выявить, обнаружить в детской душе самые глубинные «пороки» и «добродетели», самые тонкие возможности, самые уязвимые стороны детской натуры. Отмечается обеспокоенность Достоевского страданиями детей, «через которых», тем не менее, «душа лечится»; прослеживается его пристальное изучение на протяжении всего творческого пути противоречивой детской природы. Однако при этом почти неизбежно отходит на задний план именно то, что в наследии Достоевского является для нас сегодня, безусловно, наиболее ценным, - мировоззренческая проникновенность его интуиций и уникальность его поэтики. Между тем к этим сторонам наследия писателя его заинтересованность «детским началом» может иметь самое непосредственное отношение.
Чтобы убедиться в этом, мы в своем исследовании будем исходить из двух взаимосвязанных предположений.
Во-первых, мы не считаем для себя возможным (по ограниченности объема работы) входить в научную дискуссию о характере религиозных воззрений Достоевского. Она ведется со времен полемики К.Леонтьева и
B.Соловьева до сегодняшнего дня. Один из свежих примеров - отклик
C.Г.Бочарова в «Новом мире» на монографию Т.А.Касаткиной (93). В упрек ставится, в частности, пронизанность книги «центральным тезисом, что Достоевский - «истинно христианский писатель». Что и говорить об ответственности тезиса, за которым стоит столь многое в Достоевском-писателе. Но тезис этот проблемен и заслуживает сложного рассмотрения. Такого проблемного рассмотрения в книге мы не находим, а находим систему непрерывного подтверждения тезиса на материале пяти романов. Способ подтверждения - сплошная христианская семантизация текстов Достоевского» (27, с. 122). Идем на риск вызвать подобные же упреки, но для нас, как и для Т.Касаткиной, очевидно, что Достоевский - писатель православных убеждений, и здесь мы примыкаем к широкой и ныне авторитетной традиции понимания Достоевского (см., например, выпуски 1-3 сборника «Евангельский текст в русской литературе XVIII-XX веков», 1996-2001).
Во-вторых, Достоевский как православный и шире - христианский писатель - не мог обойти вниманием философско-религиозную сущностность «детского начала». Соответственно и нам необходимо иметь в виду Детское начало как некую исходную форму человеческого существа и попытаться выявить его в образной системе писателя. Если последнее окажется возможным, то в перспективе это выведет нас на уровень поэтики Достоевского, которая, безусловно, является художественным выражением мировоззренческих интуиций писателя.
В то же время, оценивая доступные нам масштабы исследования, приходится ограничить внимание преимущественно одним из двух указанных аспектов выраженности детского начала в художественном мире Достоевского. То есть мы считаем для себя достаточным сосредоточиться на изучении феномена детскости — как он мог открываться писателю-провидцу и каким в его гениальной художественной передаче открывается читателю через образы героев.
Собственно «поэтика» текстов Достоевского - в узком понимании термина - оставлена нами на перспективу возможных исследований.
Таким образом, предметом исследования является Детское начало, степень, масштабы и формы его выраженности в исканиях Достоевского. Имея в виду реальную сложность и емкость указанного предмета, мы изначально и условно принимаем Детское начало за самостоятельную философско-религиозную категорию, которая может по-разному — субъективно и объективно - проясняться в интуициях художника, в его творческих стимулах и в создаваемых им образах.
В художественном мире Достоевского мы усматриваем особые образные закономерности. Детское начало как бы распределяется здесь по определенным признакам и критериям. Базовыми понятиями в этой образной системе оказываются для нас «Дети», «Детское», «Детскость» и само «Детское Начало», - каждое из которых имеет свои характерные типологические особенности. Но так как эти «типологические особенности» выявляются нами по ходу работы не вдруг, а постепенно, трудно в этой связи рассчитывать на строго упорядоченное словоупотребление. Поэтому мы будем использовать для обозначения предмета нашего исследования, отдельных его выражений или ипостасей -разные лексические формы, какие окажутся уместными в соответствующем контексте, исходя из сущностного назначения того или иного понятия. При этом оставляем за собой право варьировать использование кавычек, курсива, строчных и прописных букв. Употребление прописных букв отвечает у нас логике обозначения понятий, которые несут в себе высокое духовное содержание, в том числе религиозное.
Оговоримся, что нами предполагается учесть и проследить заинтересованность Достоевского Детским началом не только с категориальной, но и с традиционной, педагогической точки зрения. Так, при всей ее «традиционности», до сих пор не существует в курсе «детская литература» (издавна читаемом в вузах) специально выделенного раздела «Достоевский детям» (или «Достоевский о детях») - в то время как имеются обширные, глубоко разработанные темы «Толстой детям и о детях», «Некрасов детям», «Чехов детям». В связи с этим для нас представляется актуальным выявить такой художественный материал, который может претендовать на статус особого раздела в курсе детской литературы: «Достоевский детям и о детях».
И все-таки наиболее показательным в свете нашей темы является широкое выражение детскости как особого начала (или, в более общем виде, стихии). В образах собственно детей она наиболее очевидна, зато в образах взрослых она - будучи обнаруженной - становится выражением авторской концепции. Наконец, та же детскость может быть характерна как особый настрой или стадия развития для общества в целом и - еще шире - человечества.
Таким образом, научную проблему для предпринимаемого исследования составляет выявление мировоззренческого и художественного статуса Детского начала у Достоевского.
Соответственно наша цель состоит в том, чтобы последовательно рассмотреть все доступные вниманию выходы Достоевского к детскому содержанию в самом разнообразном его выражении и на разном творческом материале - как в публицистике, так и в художественных произведениях, - и сформировать представления о значимости Детского начала для мировоззренческих и творческих интуиций писателя.
Объектом исследования является для нас художественный мир Достоевского, воссозданный в тех его произведения, в которых Детское начало выявляется с наибольшей выразительностью и выполняет важные задачи, характеризуя с разных сторон и детскую, и взрослую природу человека. Особенно подробно мы остановимся на романах «Преступление и наказание» и «Идиот».
В задачи исследования входит:
- прояснение философско-религиозных и методологических основ Детского начала как возможной мировоззренческой категории в художественном мире Достоевского;
- рассмотрение Детской темы в историко-литературном контексте эпохи;
- выявление самобытных стимулов и закономерностей обращения Достоевского к Детскому началу.;
- прояснение значимости детских образов в романе «Преступление и наказание»;
- рассмотрение выраженности Детского начала в образах взрослых героев в романе «Преступление и наказание»;
- рассмотрение образа князя Мышкина (роман «Идиот») в свете Детского начала;
- прояснение пафоса и логики исканий Достоевского в свете художественного исследования Детского начала в последних его романах.
Сама тема исследования представляется нам заведомо актуальной, поскольку внимание Достоевского к Детскому началу входит в сферу его духовных интересов, а приобщение к духовной составляющей культурного наследия - не может не быть актуальным. Тем не менее имеет смысл специально обосновать последнее.
Даже критики, скептично настроенные по отношению к попыткам прояснения религиозного (и шире - метафизического) подтекста у Достоевского, вынуждены признавать законность и современность (даже злободневность) этих попыток. Например, С. Бочаров в уже цитировавшемся отклике на монографию Т. Касаткиной замечает: «В постмодернистской современности вопрос о «границах интерпретации», как назвал свою книгу (1990) Умберто Эко, имеет первостепенную актуальность. Эко описывает тенденцию, определяемую как патологический синдром «одержимости скрытым смыслом». Ныне этот синдром - эпидемическое явление. Так что и в этом отношении обсуждаемая книга - факт современный, может быть, даже со знаком «ультра». Здесь в ходу такие термины, как «подтекст» и чтение «на метафизическом уровне»» (27, с. 121). Заметим, что при этом ставится под сомнение не сама правомерность обращения к метафизическому подтексту у Достоевского, а злоупотребления в его интерпретациях (примеры широко приведены в заметке С.Бочарова). Тем актуальнее, на наш взгляд, новые исследования в том же направлении, реализующие корректные подходы к изучению метафизического содержания в художественном материале Достоевского. Потому что для серьезных ученых (и для С. Бочарова) не подлежит сомнению: метафизический подтекст далеко не очевиден, но он в произведениях Достоевского неизменно присутствует и является крайне важной составляющей его художественного мира.
Концептуальным для нашего исследования является выделение Детского начала как одного из важнейших ориентиров в означенном подтексте. Однако ориентир этот вовсе не порожден самим подтекстом (тем более - нашими измышлениями), его истоки - в духовных исканиях Достоевского. Поэтому мы вправе считать свой подход объективным. Но это объективность особого рода, о чем будет сказано ниже.
Актуальность предпринимаемого исследования - исходя из приведенных выше соображений - обусловлена тем, что на фоне возросшего в науке и в обществе интереса к духовному потенциалу наследия Достоевского остается ощутим и даже обостряется дефицит понимания истоков, наполнения и конечных ориентиров его мировоззренческих и художественных исканий. Наше исследование в определенной мере может восполнить лакуны, прояснившиеся в последнее время в результате беспорядочных и зачастую недобросовестных апелляций к «духовному опыту» Достоевского.
Заметим, что современное обострение интереса к духовной составляющей наследия Достоевского - помимо того, что отвечает историческому состоянию нашего общества, - проясняет некоторую общую парадигму внимания к творчеству великого писателя. Как известно, на прошлом рубеже веков (XIX-XX) и вплоть до 1930-х годов в интересе к Достоевскому «задавали тон» представители религиозно-философской критики - В.Соловьев, В.Розанов, С.Булгаков, JLШестов, Н.Бердяев, Н.Лосский и другие (см. сборники «О великом инквизиторе: Достоевский и последующие» - 142; «Русские эмигранты о Достоевском» - 164). В значительной степени их успехами в изучении и интерпретации его наследия обусловлено было мировое признание заслуг великого русского писателя и подготовлено восприятие XX века — как «Века Достоевского». Сегодня мы, на новом рубеже веков, становимся свидетелями очередного витка прежнего интереса, когда исследователям творчества Достоевского вновь становится «в поэтике тесно» (27, с. 118), и они стремятся нечто важнейшее, прежними поколениями «пропущенное», в духовных исканиях писателя усмотреть и приобщиться к этому его опыту.
Сказанное имеет отношение не только к изучению Достоевского, но может быть понято и в более масштабном значении. Известный философ, культуролог и искусствовед В.В.Бычков высказал недавно в своем обобщающем труде проникновенные соображения о значении для нас нового рубежа веков: «Кризис разрешился в XX столетии угасанием христианской культуры (не религии!) и ознаменовался началом какого-то глобального переходного периода в принципиально новый эон культуры или того, что идет ей на смену. Некоторые исследователи конца XX -начала XXI в. оказались в особо выгодном положении. Они воспитались на еще живой христианской культуре, впитали в себя квинтэссенцию ее духовных ценностей, но уже осознали, что они - последние из представителей этой культуры, одной ногой уже стоящие в чем-то принципиально ИНОМ. Здесь открывается возможность уникальной исследовательской позиции — дистанцирование изнутри, что в культурологии предоставляется ученым, пожалуй, впервые в практике гуманитарных наук. И грех этим по мере способностей не воспользоваться. /./ Нам довелось еще интимно пообщаться со своей Alma mater, присутствовать при ее успении, начать писать портрет ее неповторимого лика почти с натуры, а также попытаться приподнять тяжелый занавес грядущего: что же рождается из и на основе уходящих в прошлое культур» (33, с.10-11).
Итак, предпринимаемое исследование оказывается, с одной стороны, в русле упомянутого очередного витка интереса к духовному содержанию наследия Достоевского, а с другой - оно может отвечать духу и запросам принципиально новой, небывалой общекультурной ситуации. Мы имеем в виду, конечно, не столько качество собственных научных «прозрений», сколько значение духовного опыта Достоевского для осмысления эпохи, кризисной для христианской культуры. Во всяком случае, актуальность нашей темы в «большом масштабе» становится достаточно очевидной.
Однако если нам «в поэтике тесно», то это не значит, что ее рамки чужды настоящему исследованию. Напротив, еще одна грань его актуальности неочевидным образом связана как раз с изысканиями в области поэтики Достоевского. Имеются в виду такие направления, как структура и динамика образа - здесь определенное место и роль могут принадлежать Детскому началу. Еще более близкой для нашего подхода является разработка типологии. Об этом следует сказать особо, хотя бы и коротко.
Во-первых, рамки прежних - по-разному убедительных, но слишком статичных - типологических схем сегодня уже перестают удовлетворять многих исследователей творчества Достоевского. Интересны в этой связи попытки выработать более динамичные представления о «типах» и их соотношении в художественном мире писателя. Например, заслуживает внимания опыт той же Т.Касаткиной, которая традиционным «типологиям» противопоставляет свою более широкую «характерологию».
Во-вторых, вполне доступны для дальнейшей углубленной разработки и прежние научные «типологии». Здесь нам кажется удачным опыт А.Б.Криницына, который значительно расширил представления о «подпольном» типе и его трансформации в произведениях Достоевского. Примечательно, что в изучении процессов становления «подпольного» характера исследователь с неожиданной стороны выходит на предмет нашего исследования. Один из разделов монографии А.Криницына озаглавлен: «Ранняя взрослость и вечная детскость», - и в нем читаем: «В начале своего жизненного пути подпольный герой является нам как мечтатель по психологическому складу. /./ Основы мечтательного характера закладываются еще в детстве, когда в силу неких трагических обстоятельств распадается семья героя, и он растет, предоставленный сам себе. Так, неестественно раннее развитие Неточки Незвановой обусловлено тем, что ее хрупкое детское сознание потрясено враждебными отношениями между матерью и пьяницей-отцом. В их контексте весь мир получает трагическое освещение» (101, с. 9, 10).
Итак, типологические представления о героях Достоевского доступны расширению и уточнению. И здесь многое может дать внимание к Детскому началу. Оно может по-разному сказываться в характерах, влиять на становление личности, определять судьбы. И образы героев можно классифицировать по признакам большей или меньшей выраженности в них детскости, по специфике таких выражений. В этом наш концептуальный подход актуален и может оказаться продуктивным для развития представлений о типологии героев.
Новизна исследования в полной мере обеспечивается тем, что наш предмет - Детское начало - ни в критике, ни в науке до сих пор не выделялся для самостоятельного рассмотрения. В этом аспекте очень многие художественные образы Достоевского предстают в новом свете, открывается возможность пересмотреть или откорректировать представления об авторской концепции целых произведений и даже направленности исканий писателя. В частности, в исследовании предполагается новое «прочтение» романов «Преступление и наказание» и «Идиот».
Методологические основания исследования избираются в соответствии со спецификой его предмета, цели и поставленных задач. Предполагается использовать методы философско-эстетической реконструкции, концептуально-сравнительного и структурно-семантического анализа, текстуально-герменевтической аналитики.
Специального обоснования требует наша позиция относительно принципов объективности / субъективности и свободы совести.
Не оспаривая требование научной объективности, следует признать, что оно зачастую понимается как необходимость своеобразного «духовного выхолащивания» методологической позиции, полного «очищения» ее от любых признаков личных - в частности, религиозных -убеждений исследователя. Однако быть вполне индифферентным к вопросам веры невозможно даже в науке. Это тем более неестественно, когда сама специфика предмета исследования (как в нашем случае) предполагает неравнодушное внимание к духовному его наполнению. В комментариях к чужим убеждениям (писательским) любая маскировка убеждений собственных заведомо ставит исследователя в ложное положение и, видимо, неизбежно искажает результаты. По нашему убеждению, когда предметом рассмотрения оказываются религиозные воззрения, неправомерны и в этом смысле по большому счету необъективны именно попытки скрыть личное (субъективное) к ним отношение. Это не означает для нас требования веры и конфессиональной солидарности с верующим писателем. Можно сочувственно и заинтересованно рассматривать и оценивать религиозный материал с позиций вполне атеистических. Мы лишь имеем в виду необходимость духовной открытости личных позиций исследователя и соблюдения духовного паритета - как возможной меры объективности подхода к предмету и субъективности отношения к нему. Иначе о каком приобщении к духовному опыту великого искателя истины может идти речь?.
Иначе говоря, соблюдение принципа свободы совести, по нашему убеждению, должно распространяться на формирование исследовательской методологии.
В этом смысле показательны общепризнанные успехи русской религиозно-философской критики в изучении Достоевского: В.Соловьев и В.Розанов, JI.Шестов и Н.Лосский - они не скрывали собственной религиозной заинтересованности. Столетней давности результаты их проникновенных трудов заложили стойкие и до сих пор живительные для науки традиции, которые далеко не в полной мере еще освоены. Фактически эти именно традиции предлагает развивать В.Бычков в новой исторической ситуации (цитировалось выше), хотя и говорит об «уникальности» позиции «дистанцирования изнутри». Как бы то ни было, в методологии нашего исследования эти традиции составляют важные ориентиры.
Столь же важны для уточнения нашей методологической базы другие соображения В.Бычкова: «Между двумя феноменами, или взаимосвязанными полюсами самовыражения культуры, - искусством и богословием - существует некое мощное и еще малоисследованное духовно-энергетическое поле, которое ныне может быть наиболее точно обозначено как эстетическое сознание (или эстетика). Здесь можно напомнить, что /./ эстетическое выступает универсальной характеристикой всего комплекса неутилитарных взаимоотношений человека с миром, основанных на узрении им своей изначальной причастности к бытию и к вечности, своей гармонической вписанности в универсум, т. е. фактически является основополагающей культурологической категорией в самом широком смысле слова». Исходя из вышесказанного, В. Бычков вырабатывает для своей обобщающей работы «специфический исследовательский прием - вхождение в культуру путем достаточно основательного изучения ее некоторых сущностных аспектов» (33, с. 12-13). Мы, в свою очередь, можем использовать тот же методологический принцип, а именно - осуществить вхождение в художественный мир Достоевского путем изучения Детского начала как одного из сущностных религиозно-эстетических ориентиров этого мира. Такое изучение будет предпринято, начиная с 1-го параграфа 1-й главы нашего исследования.
Из опыта других (наряду с В.Бычковым) современных культурологов и литературоведов - для наших методологических позиций близки работы С.С. Аверинцева (1), И.А. Есаулова (74), В.А. Котельникова (108), В.А. Осанкиной (146). Особенно же многим мы обязаны проницательным наблюдениям Г.С.Померанца (153), которые представляются нам не всегда и не во всем достаточными, но оказываются неизменно эвристичными и перспективными.