Советская повседневность: от военного коммунизма к большому стилю
Закреплённые юридически и реально действующие в повседневной жизни, нормализующие суждения власти оказывали серьёзное воздействие на ментальность, порождая новые разновидности дихотомии «норма/аномалия». «Общество выстраивало систему оценки поведения, определяя одни его стереотипы как норму (комфортное поведение), другие как девиацию». Выявление подобных государственных практик лишний раз доказывает правомочность использования в качестве методологической основы изучения советской повседневности теории отклоняющегося поведения, появление которой связано с именем Э. Дюркгейма, а дальнейшее развитие – с именем Р. Мертона.
К началу XX века в России сформировались основные признаки городской культуры еды. Во-первых, горожане приобретали продукты в магазинах и на рынках, находясь в полной зависимости от организации торговли. Во-вторых, основная масса жителей городов питалась дома, насыщение обеспечивалось за счёт индивидуального приготовления пищи в домашних условиях. В-третьих, в крупных городах начала формироваться сеть общественного питания (рестораны, кухмистерские, столовые, трактиры). В это же время в европейской культуре в связи с ростом городского населения происходил переход к быстрому отлаженному снабжению питанием, к серийному приготовлению пищи. Теряла свою значимость не только кухня домашняя, но и старая ресторанная.
«Хлебная монополия, хлебная карточка… являются в руках пролетарского государства, в руках полновластных Советов, самым могучим средством учёта и контроля… Это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины».
Новая власть воспринимала крестьян, торгующих своей продукцией, как «паразитов на теле трудового населения». В годы Гражданской войны велась борьба с уличными продавцами и рынками.
«Городское самоуправление имеет право превратить рестораны и трактиры в общественные столовые, работающие под руководством и контролем города».
В условиях карточного распределения основная масса горожан принуждена была пользоваться пунктами коммунального питания. Власть пыталась превратить в норму систему коллективного питания, распределение носило выраженный классовый характера. Самым важным в еде становилось элементарное насыщение.
В начале осени 1921 года разрешена свободная торговля хлебом. В свободной продаже стали появляться и другие продукты, в первую очередь благодаря восстановлению традиционных звеньев торговых сетей в городах – частных магазинов и лавок.
Заведения системы Нарпита как полигоны «революционализации» питания и вкуса. Большинство горожан в годы нэпа питались дома. Домашняя кухня в ряде нормализующих суждений представлялась как некая аномалия, тормоз на пути построения нового общества и рассадник буржуазных ритуалов еды. Общественная же столовая, по мнению теоретиков питания 1920-х, считалась «наковальней, где будет выковываться и создаваться новый быт и советская общественность».
Предприятия для массового производства готовых блюд появились в Европе и США в начале XX века. В России эту идею попытались осуществить большевики, окрасив своё начинание в политические тона. Весной 1925 года в Иваново-Вознесенске была открыта первая фабрика-кухня.
Переход к форсированному построению социализма сопровождался возвращением к государственному регулированию распределения продуктов питания. К весне 1929 года карточки были введены повсеместно, распределительная система была строго ранжированной. Вне государственного снабжения оказались не только крестьяне, но и часть городского населения («лишенцы»).
С 1931 года Торгсин открыл сеть магазинов, где граждане СССР могли приобрести вещи и продовольствие. Для этого в Торгсин сдавалось золото. Параллельно государство объявило кампанию по изъятию золота у населения для нужд индустриализации. «Авоська» – неологизм советской эпохи, порождённый продовольственным дефицитом. «Блат» – в «Толковом словаре русского языка», изданном в 1935 году, это слово уже наличествует, в ранних изданиях его нет.
В связи с нехваткой продуктов питания на государственном уровне в годы первой пятилетки получили поддержку идеи вегетарианства. Настоятельно рекомендовалось вводить в общественную и домашнюю кухню новые культуры: физалис и корни одуванчика. Фаворитом была соя.
В 1939 году вновь изданы кулинарные рецепты Елены Молоховец. Любопытно, что за десять лет до того писали:
«Прославленная книга Молоховец в сущности не так безобидна, как принято о ней думать. В течение полувека она вбивала в головы молодых хозяек основы домашнего самодержавия. Твёрдый корешок брюхастого тома служил крепким корнем старой семьи. Каждая щука была нафарширована в ней откровенно-черносотенными идейками, борщ заправлен мелконарубленными монархическими сентенциями, пельмени начинены благочестием, подлый мещанский душок сквозил в аромате изысканных кушаний».
В 1939 году вышла в свет «Книга о вкусной и здоровой пище» под редакцией О. П. Молчановой, Д. И. Лобанова и М. О. Лифшица. Представляя собой символ большого стиля в сфере питания, книга являла собой смесь буржуазных представлений об эстетике еды с пролетарским стремлением к плотной тяжеловесной пище. Пища должна была быть высококалорийной и объёмной. Власть была заинтересована в рекламе разнообразных деликатесов. Так создавался визуальный образ благополучия повседневной жизни.
Эпоха большого стиля ассоциируется с мощными торсами «рабочего», «колхозницы», «девушки с веслом». Их намеренно воспевали художники и скульпторы. Тема «Прибавил в весе» — имелся в виду человек, вернувшийся из санатория, который после отдыха обнаружил, что он прибавил в весе, к великой радости окружающих.
В XIX века о новых формах жилья (фаланстерах), в пространстве которого мог бы сформироваться человек будущего, много писали социалисты-утописты. К 1917 году в большинстве российских городов существовали формы жилья, которые с определённой долей натяжки можно рассматривать как коммуны. Это рабочие казармы. Личное имущество здесь носило примитивный характер, стиль повседневной жизни также был лишён элементов приватности.
После свершения революции предложить рабочим переместиться из одной казармы в другую, имеющую название «фаланстер», означало для большевистской власти с первых же дней утратить часть социальной опоры революции. Победивший класс решено было наделить весьма существенным знаком господства — квартирой.
Первые советские коммуны, организованные по инициативе власти, имели чёткую иерархическую структуру, на верхней ступени которой находились Дома Советов. Советским и партийным активистам, не обладавшим длительным партстажем и не занимавшим большие должности, а также некоторым представителям интеллигенции удавалось расположиться в более скромных коллективных жилищах, получивших название «отели Советов».
В годы первой пятилетки на улицах городов, прежде всего Москвы и Ленинграда, стали появляться конструктивистские постройки. Некоторые из них были предназначены для жилья и официально назывались домами-коммунами. Деятельность коммун носила политизированный характер. Молодёж ленинградского завода «Красный путиловец» в 1930 году вообще решила создать на Елагином и Каменном островах «остров коммун для воспитания в условиях нового общественного быта настоящих коммунистов». Официально коммуны существовали до 1934 года, а точнее, до XVII съезда ВКП(б), охарактеризовавшего движение по их созданию «как уравниловско-мальчишеские упражнения левых головотяпов». Советские фаланстеры превратились в обыкновенные общежития.
Фундаментом жилищной политики большевиков стала идея справедливого распределения материальных благ.
«Богатой квартирой считается всякая квартира, в которой число комнат равняется или превышает число душ населения, постоянно живущего в этой квартире».
В крупных городах зимой 1917–1918 годов оказалось много свободной жилплощади. В Петрограде уже в конце декабря 1917 года сведения о пустующих квартирах стали собирать домовые комитеты, возникшие до октябрьского переворота как своеобразный продукт самоорганизации граждан. Трёхмесячное отсутствие хозяев или бывших жильцов являлось оправданием для объявления квартиры «пустующей», а значит, пригодной для заселения.
После отмены собственности на недвижимость домовые комитеты, на основе которых были созданы комиссии по вселению, занялись дележом квартир, из которых их собственники или законные наниматели пока ещё не собирались выезжать. Им предлагали освободить площадь для людей «более ценных» для новой власти. Осенью 1918 года начался процесс преобразования домовых комитетов в домовые комитеты бедноты. Именно с их помощью был завершён «жилищный передел» 1918–1920 годов.
К лету 1922 года были разрешены сделки с недвижимостью, что означало признание частной собственности на жилые строения. Возродился институт квартирохозяев и даже домохозяев, имевших право сдавать или продавать жилую площадь. В годы нэпа советские властные структуры не отказались полностью от классового принципа нормирования жилой площади. Это выразилось в системе оплаты жилья, размер которой определялся социальным происхождением и положением плательщиков.
К 1927 году объём жилищного строительства в стране перестал поспевать за бурным ростом городского населения, во многом спровоцированным форсированной индустриализацией и насильственной коллективизацией. Инструментом нового витка «квартирного передела» стал феномен «самоуплотнения». Самоуплотнение как норма, появившаяся в конце 1927 года, означало, что владельцы или съёмщики квартиры и комнаты могли вселять к себе на излишки площади любого человека. Излишком считалось всё, что превышало санитарную норму — 8 кв. метров. Право на самоуплотнение необходимо было реализовать в течение трёх недель. Затем вопрос о вселении на излишки площади решал не её съёмщик, а домоуправление.
С изменением политической ситуации в стране коммунальные квартиры втянулись в общий психоз доносительства. Арест одного соседа в условиях действия права на самоуплотнение сулил явное улучшение жилищного положения остальных. В марте 1935 года в соответствии с циркуляром управления НКВД СССР по Ленинградской области от 27 февраля 1935 года «О выселении контрреволюционного элемента из Ленинграда и пригородных районов» из города было выдворено 10–12 тысяч человек.
Отдельная квартира в 1930-х годах становилась, как правило, маркером социального статуса. В середине 1930-х годов власть уже награждала жильём не только высшую номенклатуру работников карательных органов. Хорошую квартиру имели шанс получить и пользующиеся покровительством властей деятели культуры. Квартира становилась инструментом социального стратифицирования, где существовала и страта «знатных рабочих».
Во второй половине 1930-х годов сталинская градостроительная политика внешне базировалась на индивидуализации жилищного пространства, но коснулось это в основном привилегированных слоёв советского общества. По-видимому, коммуналки в представлении власти были нормой организации приватного пространства советского человека и в период апогея большого стиля. Повседневность коммуналок лишала живущих в ней людей даже маленького кусочка скрытой личной жизни. Самые потаённые стороны быта становились достоянием всей квартиры.
Одежда
Осенью 1917 года на улицах крупных российских городов невозможно было встретить ни людей, одетых в блестящие офицерские мундиры, ни нарядных дам в шляпках и кружевах.
«Женщины теперь все носили платки, мужчины — фуражки и кепки, шляпы исчезли: они всегда были общепринятым российским символом барства и праздности, теперь могли в любую стать мишенью для маузера».
Мало кто из горожан стремился украсить себя с помощью одежды. Напротив, она должна была помочь затеряться в толпе, скрыть явно выраженную социальную принадлежность, а по возможности и подчеркнуть лояльное отношение её владельца к большевикам. Типичной чертой внешнего облика жителей городов было ношение перешитых вещей, чаще всего одежды дореволюционного образца.
Партийно-советская номенклатура внешне резко отличалась от рядовых граждан благодаря кожанкам. Так в годы Гражданской войны стали именовать кожаные куртки. Это форменная одежда лётчиков и шофёров времён Первой мировой войны превратилась в символ революционной моды.
«В монастыре утром, в исполкоме собирались — знамение времени, — кожаные люди в кожаных куртках (большевики!) – каждый в стать, кожаный красавец, каждый крепок, у каждого больше всего воли в обтянутых скулах, в складках у губ, в движениях утюжных, – и дерзании. Из русской рыхлой, корявой народности — лучший отбор. И то, что в кожаных куртках, — тоже хорошо: не подмочишь этих лимонадом психологии, так вот поставили, так вот знаем, так вот хотим, и, — баста!»
«Самой модной одеждой для комсомолки была чёрная юбка в складку, белая блузка, красный платок и кожаная тужурка… Черные кудри красиво выбивались из-под алой косынки, повязанной на голове, как фригийский колпак».
С середины 1920-х часть горожан стала вновь прибегать к услугам портных. Среди кремлёвских дам особым шиком считалось иметь туалет «от Ламановой». Писатель Н. К. Чуковский вспоминал о питерском «кутюрье» Иосифе Наумовиче Слонимском — покровителе художников, возобновившем свою деятельность в годы нэпа. Многие женщины из «бывших», получившие навыки шитья при обучении в пансионах, гимназиях, а нередко в Институте благородных девиц, часто зарабатывали изготовлением одежды.
В период Первой мировой войны особую популярность приобрёл военизированный стиль одежды. Кожанки были в какой-то мере частью этого модного направления. Но в начале 1920-х годов стремление к ношению вещей в стиле «милитари» в Европе стало резко сокращаться. В мире распространился стиль «гарсон».
В Советской России стиль «гарсон» ассоциировался с «нэпманским шиком» в женской одежде. В мужском костюме фаворитами стали брюки «оксфорд». Так в западной моде первой половины XX века называли очень широкие брюки. В начале нэпа «оксфордами» комсомольские активисты окрестили почему-то узкие брюки, модные у эдвардианцев — английских денди. «Обтянулись “оксфордами” и фокстроты наяривают». Часть горожан имела в середине 1920-х годов в своём гардеробе и модную обувь, в частности ботинки «шимми» или «джимми», чаще всего сделанные из светлой, почти жёлтой кожи.
«Что должен носить комсомолец и можно ли по одежде определить классового врага?»
Введение юнгштурмовской формы — молодёжной военизированной одежды. Введение единой формы для комсомольцев выглядело как полное отрицание внешних образов бытовой культуры нэпа. Как ещё недавно кожанка, юнгштурмовка маркировала сопричастность человека к системе новых социалистических ценностей. В студенческой среде в одинаковых одеждах цвета хаки с ремнём через плечо ходили все комсомольские активисты.
На исходе нэпа юнгштурмовка возрождала нормы аскетизма военно-коммунистической эпохи. Однако носили эту форму недолго. Уже к началу 1930-х годов в среде дизайнеров одежды высказывались мысли о недостатках такого обмундирования. К концу 1920-х годов борьба с нэпманской модой не являлась приоритетным направлением идеологической работы. В результате репрессий и налоговых притеснений социальный статус новой буржуазии резко понизился.
Популярным видом одежды стали «соколки» — трикотажные футболки с цветными шнуровками.
Особый технологизм эпохи отражали и ткани — знаменитый советский агиттекстиль. Первые образцы тканей, украшенных в противовес русской текстильной продукции не цветочными, а выраженно геометрическими композициями, появились ещё в 1923 году. «Вместо прежних мещанских цветочков замелькали на тканях новые неожиданные броские узоры». «Мелкобуржуазный горошек», «мещанские цветочки», «интеллигентскую клеточку», как неактуальные, несозвучные потребностям времени, заменил ситцы с рисунками «Комсомол за работой», «Участие красноармейцев в уборке хлопка», «Коллективизация».
Осенью 1933 года в Правде появился фельетон Г. Е. Рыклина »Спереди трактор, сзади комбайн».
«Как приятно спать в таких подштанниках. Ты спишь, а по тебе несётся паровоз. Перевернёшься на другой бок — пасутся бараны. Ляжешь на живот, а сверху шествуют верблюды. Лежишь и даром времени не теряешь — знакомишься с окраинами, некогда порабощенные царизмом. Такой научно-популярный сон».
К вещам, соответствующим канонам большого стиля, приобщались «знатные простые люди», в первую очередь стахановцы, которым перед участием в мероприятиях правительственного уровня настоятельно рекомендовали «поменять имидж».
«…не нигилистами в строгих английских костюмах с кофточкой и галстуком, с короткой стрижкой, а выглядеть женщинами и чтобы наряд соответствовал».
Фаворитом мужской моды стал бостоновый костюм. Он аккумулировал черты сталинского гламура в повседневности. Самыми важными критериями в данном случае были добротность и солидность. Власть не только спокойно, но даже одобрительно относилась к тому, что среди ответов на вопрос главной комсомольской газеты страны о самом счастливом дне в 1934 году был, в частности, и рассказ о дне «покупки бостонового костюма».
Обязательной вещью для хорошо одетого по советским меркам мужчины после Великой Отечественной войны считался солидный двубортный бостоновый костюм, как правило, чёрного или тёмно-синего цвета с широкими (40–45 см) брюками. Некоторое разнообразие в этот сталинский шик вносила мода на гладкокрашеные рубашки из искусственного шёлка или ткани под названием «зефир» очень ярких цветов — бирюзовые, жёлтые, рубиновые, ультрамариновые.
В атмосфере пропаганды подобных норм внешнего вида возникли протестные элементы бытовой культуры. Это выразилось в распространении в среде в целом законопослушных граждан элементов криминальной моды, что впервые было зафиксировано в годы нэпа. Среди городской молодёжи стали популярны брюки-клёш, тельняшка, куртка, напоминавшая матросский бушлат, шапка-финка с развязанными и болтающимися наподобие ленточек у бескозырки тесёмками — вещи, причудливым образом копировавшие внешний вид матросов первых лет революции.
В 1930-е годы тоже была тайная молодёжная мода — походить на хулиганов. Для этого необходимо было иметь в кармане нож-финку, а на голове — фуражку-мичманку. Носить эти фуражки было небезопасно. Обыватели считали, что человека в мичманке вполне могли задержать на улице постовые милиционеры.
Протестная мода 1940-х — начала 1950-х годов: чёрное, желательно двубортное драповое пальто, белый шёлковый шарф, серая буклированная кепка с гибкими козырьком, в разрезе воротника рубашки полосатая тельняшка, широкие брюки, почти клёш, заправляемые в сапоги.
«Наши отцы и матери доселе празднуют церковные праздники, чуждые рабочим. Они делают это по привычке. Мы, рабочая молодёжь, рвём обветшалые остатки религиозного быта. Мы не верим в церковные чудеса. Вместо слепой веры мы стремимся к точному знанию и науке. Долой церковные празднества. Их место должны занять пролетарские торжества».
«Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих членов. Половое должно во всём подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всём его обслуживая».
«Поведение комсомольца в быту, его отношение к женщине нельзя рассматривать как частное дело. Быт – это политика. Известны случаи, когда троцкистско-бухаринские шпионы и диверсанты умышленно насаждали пьянки и бытовое разложение.
До революции в России существовало множество трезвеннических общественных организаций. Наиболее интересной была секта чуриковцев. Её создатель И. А. Чуриков (братец Иоанн Самарский) начал свою деятельность как член Александро-Невского православного общества трезвости, а в 1895 году организовал секту трезвенников. Пьяниц он лечил внушением. Экстрасенсорный дар Чурикова был высоко оценен Л. Н. Толстым. «Трезвенники» и их глава приветствовали октябрьский переворот. Портрет Ленина в обрамлении всегда свежих роз висел в молельной секты вместе с портретом Чурикова и изображением Христа.
Проститутка рассматривалась прежде всего как «дезертир труда». Административно-медицинские меры, которые царское правительство принимало в отношении проституции можно расценивать как форму «милости к падшим»: здоровье и безопасность потребителей сексуальных услуг охранялись Врачебно-полицейским комитетом. Новая социалистическая мораль, принципы которой оказались во многом созвучны религиозным установкам, резко осуждала сторону спроса и даже была склонна возложить на неё всю ответственность за существование проституции в советской действительности.