Светлана Крючкова: «Я с шести лет влюблена!»
«Однажды Товстоногов мне сказал: «Светланочка, вы получаете главные роли и прекрасно их играете. И хотите, чтобы вас за это любили?» Прав был. Не любили меня. На дверях квартиры слово «сука» писали. » — вспоминает актриса Светлана Крючкова.
— Я родилась через пять лет после окончания войны. Семья наша жила в самом центре Кишинева, в одноэтажном доме. Квартира без удобств, туалет во дворе. Отопление — печи, топили углем и дровами.
Мимо двора шла дорога на кладбище. По ней часто медленно проезжали грузовики с открытым гробом в кузове, за которым шел оркестр, играющий похоронную музыку. Мы, дети, пристраивались к оркестрантам и провожали каждого покойника. Двор был многонациональный, и все семьи — русские, молдавские, украинские, еврейские — жили очень дружно, беды и радости были общими. Когда дядя Бука Вертгейм купил первый телевизор — «КВН» с линзой, — он поставил его у себя дома на окно экраном во двор. Все жители двора приходили со своими стульями, рассаживались и смотрели передачи. И дядя Бука вместе со всеми. Моя героиня из «Ликвидации» — мадам Шмуклис, тетя Песя, — оттуда, из того двора. Когда я спросила у режиссера Урсуляка: «Что я должна говорить, когда ругаюсь с невесткой?» — Сергей Владимирович ответил: «Вы это лучше меня знаете».
Нас, детей, в семье было трое, я — младшая. Сестра на пять лет старше меня, брат — на два с половиной года. Майя очень талантливый доктор — от Бога. Сейчас уже на пенсии, но до сих пор замечательно диагностирует. Но в ней совершенно нет того, что называется здоровым карьеризмом. Поэтому и не пробилась. А Вова вообще не очень счастливый человек. Занимаясь в школьном театральном кружке, подавал большие надежды и мог стать прекрасным артистом. Но своей судьбой он распорядился неверно. Из-за гипертрофированного чувства долга Вова не дал развития своему дару. Чтобы кормить семью, пошел в шахтеры. В результате за 10 лет работы в шахте не заработал ничего, кроме болезней. Потом стал работать пескоструйщиком (рабочий, очищающий поверхность при помощи воздушно-абразивной струи.
— Прим. ред.). Во время реставрации церкви перила на строительных лесах подломились, и брат упал с 25-метровой высоты. Перенес тяжелейшие операции, в итоге — ампутация ноги. И это еще лучший исход. Вообще разбился бы насмерть, если бы не армейская выучка. Вова три года служил в ВДВ, и у него за плечами чуть ли не 300 прыжков с парашютом. Опять же — перед призывом папа договорился о том, чтобы сына взяли в армию чертежником, но мой брат в обход отца пришел в военкомат и сказал, что хочет в ВДВ. И его зачислили.
Папа у нас был очень сложный человек. Гневлив, эмоционально несдержан, безумно строг. Из крестьян. Родился и вырос в белорусской деревне. Кроме него в семье — пять сестер и брат (он погиб на войне). У отца была колоссальная тяга к учебе. Сам всю жизнь учился и меня учил.
Я уже слышать не могла эту его присказку: «Без труда не вынешь и рыбку из пруда». И вторая мысль, которую он мне вдалбливал: «Полжизни ты работаешь на авторитет, вторую половину жизни авторитет работает на тебя». Как же меня это раздражало! А теперь я повторяю это своим детям. Уехав из деревни, папа поступил в институт — окончил сначала исторический факультет, потом юридический, а дальше без конца учился на каких-то курсах. Работал он следователем НКВД. Воевал на финской войне, во время Великой Отечественной был майором, служил в Смерше. После ХХ съезда, когда пошли антисталинские разоблачения, из органов уволился, но до конца своих дней носил брелок с портретом Сталина и Жукова… Очень яркое детское воспоминание: папа входит в квартиру, я слышу его «кх-кх», и у меня, находящейся в дальней комнате, от страха сжимается сердце.
В любой момент дня или ночи он мог войти в комнату и, даже если мы спали, включить свет, поднять кого-нибудь из нас, открыть дневник, посмотреть, что задано, взять учебник и скомандовать: «Рассказывай!» Однажды сказал мне: «Если окончишь четыре класса на «отлично», куплю тебе пианино». А это была моя мечта. Я выбилась из сил, но на протяжении четырех лет в табеле у меня стояли только пятерки. Когда папа получил свою страховку (на которую собирался купить пианино), он уехал на эти деньги отдыхать. Пианино так и не купил. И я перестала учиться на «отлично». Зачем?
Как ни удивительно, в нашем дворе папу любили. Однажды он спас того самого дядю Буку — в тяжелой ситуации отвел от него беду… Очень хорошо помню, что все застолья почему-то проходили у нас.
В нашей первой комнате накрывали большой стол, и все за ним собирались. Папа ставил меня на стул, и я читала стихи. Мама пела, аккомпанируя себе на гитаре. У нее был очень хороший голос, ее даже в хор Пятницкого приглашали, но отец не пустил — слишком ревновал… Познакомились мои родители на войне, в штабе фронта. Мама, в девичестве Чичерина, — из поморов. Жила их семья в Архангельске, у Белого моря. Ее дед был управляющим на деревообрабатывающем заводе, а отец работал в ЧК. Образованный, иностранными языками владел, но человек был совершенно безудержный. Рассказывали, мог схватить пистолет, заорать: «Ложись!» — и начать стрелять поверх голов жены и своих пятерых детей… Мама всю жизнь проработала начальником первого отдела в Центральном статистическом управлении Молдавской ССР. Очень добрым была человеком, но крайне сдержанным.
Ни с кем из нас не откровенничала, не лезла ни в наши дела, ни в душу к нам, никогда никого не обсуждала, ни на что не жаловалась, ни в чем не упрекала. Но когда кому-то из нас было по-настоящему плохо, появлялась первая… До рождения моего младшего сына, Саши, мама не дожила, а старшего, Митьку, очень любила, все свои военные награды оставила именно ему. При крохотной пенсии всегда посылала внуку подарки. Пусть машинка была маленькая, дешевая, а в кузове лежал хоть и один орешек, но обернутый красивой фольгой, и какие-нибудь две дешевые конфетки. И все это перевязано яркой ленточкой. То есть мама не подарок посылала, а свою любовь… Когда я заработала первые деньги и смогла, наконец, послать ей приличную сумму, сказала: «Мама, купи себе самую красивую, самую дорогую импортную кофту».
Не купила. Тут же все эти деньги отдала Вове — он тогда собирался делать ремонт в квартире…
После окончания школы родители отправили меня в Москву — посмотреть столицу. Проходя мимо Щепкинского театрального училища, я решила зайти туда на консультацию — и неожиданно для себя прошла на 1-й тур. Постепенно дошла до 4-го тура, но меня не взяли. Вернулась домой, и отец велел мне поступать в университет на филфак. Я сдала три экзамена на пятерки, а на последнем мне поставили двойку. Пошла работать машинисткой в вычислительный центр. На следующий год опять поехала в Москву, и на этот раз не прошла 4-й тур в «Щуку». Опять вернулась и поступила в кишиневский пединститут, но учиться не стала — удрала в столицу, потому что твердо решила стать актрисой. Узнав о моем намерении, папа сказал: «Если пойдешь в артистки, я тебя прокляну!»
Но я все равно решилась. Попросила у мамы 11 рублей 50 копеек на студенческий авиабилет. Мама дала. Больше у меня не было ни копейки, даже на пирожок.
Приехала, жить негде. Несколько раз переночевала в общежитии у друга брата, студента «Щепки», потом девочку встретила, с которой вместе поступала, и она взяла меня к себе в коммуналку, где жили ее родители и еще какие-то родственники. Периодически спала на вокзалах. Узнала и хорошо запомнила, что такое голод. На работу устроиться было невозможно, даже в дворники не брали — нужна была прописка. Наконец через цепочку знакомых, по так называемому лимиту, устроилась слесарем-сборщиком в филиал ЗИЛа, — на завод карданных валов. Жила в помещении завода, который гудел день и ночь, — в красном уголке нас располагалось 30 человек, причем все работали в разные смены.
Работа тяжелая, физическая, в основном ночная. Надо было носить тяжелейшие подносы с подшипниками, потом эти подшипники вставлять во фланцы и закручивать их шуруповертом. Сил для этого не хватало. Приходилось цепляться за ручки инструмента обеими руками и повисать на нем, подогнув ноги. А потом еще тащить на себе этот, уже собранный, вал. Через два с половиной месяца я заболела — просто физически не смогла ходить. Не выдержала, вернулась в Кишинев. Мама чуть не потеряла сознание, когда меня увидела: такой костлявый крест — кость вверх, кость-плечи поперек, и больше ничего, если не считать носа, огромных глаз и проваленных щек. После того как я немного отъелась, родители устроили меня работать в сельскохозяйственный институт, и там меня стали уговаривать поступать к ним. Но я — упертая — летом опять поехала пытать счастья в театральный институт.
На этот раз в саратовский. Дорога из Кишинева до Саратова — только через Москву. У меня целый день оказался свободный. Думаю: «Схожу-ка в училище при МХАТе, чтобы уже точно знать, что столица меня не приняла». Пришла и прямо с консультации была направлена к мастеру курса, профессору Василию Петровичу Маркову. Он прослушал меня и сказал: «Никуда больше не пробуйся, документы неси к нам. Общеобразовательные предметы сдашь!» Когда я поступила, побежала на Центральный телеграф звонить маме и закричала в трубку: «Мама, я поступила. »
— Среди всех ваших скитаний для любви время находилось?
— Конечно, я с шести лет все время в состоянии влюбленности. (С улыбкой.) И все мои любови были только насмерть.
Замуж вышла тоже по безумной любви, за третьекурсника. Высокий, красивый, на гитаре играет, поет. Ну как же не сойти с ума? Как-то быстро все случилось. Решили пожениться. Подали заявление в загс, после чего приехали в Кишинев к моим родителям, тогда они еще жили вместе (потом развелись — папа ушел к другой женщине). Мама накрыла стол, бабушка пироги испекла чудесные. Мы сидели, разговаривали, и в конце концов я сообщила: «Мы с Мишей подали заявление в загс». Папа побелел и после паузы сказал: «Ладно, выходи замуж, при одном условии: фамилию не менять! Ты должна быть Крючковой». Свадьба по тем временам была у нас пышная — расписывались во Дворце бракосочетания на Соколе, оттуда на «Чайке» поехали в Мавзолей, на мертвого Ленина смотреть — там всегда была длиннющая очередь, но новобрачных пропускали вне очереди.