Сара Зельцер в клубе XL. 12 января 2015 года.
Она читала стихи. На бис «Вавилон», где было про колыбель, трясущуюся внутри Рахили, и что-то про Иону в ките. То есть её интересуют внутренности, но это возможно не признак поэтического потрошительства, а намек на романтизм путешественника по святым местам духовности.А поэзия, напоминаю, что такое поэзия, это… а черт его знает, что это. Много слишком субъективности, особенно там, где приходится говорить о живых и процветающих.
Отмечаю, что многие посетители выпили коньячку.
– …Только дом. Только дым? Только тающий островок обезглавленных льдин. На огромной дрейфующем пастбище человек остается один. Что ни тронь - непременно сломается…– В каком-нибудь забытом Мозамбике, без связи и в завесе дымовой, я б молча повела тебя домой в московский мир, где даль обожжена…– Отдыхает закат на крови теплых ягод вишневого сада… до конца и от самых начал, где Рахиль поправляет сандали, человечество носит печаль в самодельном своем чемодане. Эта правда понятна ежу. – В сезон хурмы и повышенья цен, мовалиса, бессонниц и шалфея… откажешься от грусти ни о ком во имя сна и набежавшей лени, когда бетон прикроется снежком… и не было, пожалуй, никогда таких времен, где долгие недели стрижей к себе магнитила вода… где пах ромашкой липкий бабблгам, и майский жук выделывал коленца, и мы плелись по разным берегам с дырой внутри и пластырем на сердце.– чтобы зябко и чтобы зыбко все спокойно без перемен не реви золотая рыбкаон любил тебя мери энн…– Глотая снег, как будто анальгин, мы нашу боль не выдадим другим…– Я пишу ей почерком некрасивым из пивнушки, в городе, что на дне «наша жизнь по-прежнему выносима, но так глупо дрожать над ней…– Приезжай посмотреть, как в провинции липкий снежок бороздят пешеходы, где под песни троллейбусов я научилась не сметь говорить ни о чем, кроме сна и прогноза погоды.……………………………………………….. Ага. Имеется один троллейбус. Много снега. И хочется воскликнуть «здесь русский дух, здесь Русью пахнет». А в углу избы прикноплен изможденный портрет Бродского. Но не в виде иконы, а свадебного фото. И возможно даже с Верочкой П. И необходимо отметить, что чемодан действительно самоделен, если не сказать, самолетен.
Несмиренные трепыхания женской души в проруби мужского равнодушия? Но с другой стороны это грациозные её же скачки на коньках остроумного полета по льду любопытных небес. Положительное сальдо. Учитывая, что жизнь бессмысленна, очень даже приемлемо.
Она умеет преобразить слом смысла в последующую напевность. С изрядной долей восторженной неуклюжести. И все это можно было бы счесть подделкой, когда б в поэзии подделки были возможны.
Если взять ноту экзальтации и настроиться на некоторую легкомысленность и нечаянность метафор, имея в виду торопкую цитатность, заземленную выспренность эпитетов и женственную сбивчивость внезапных призывов, то получится примерно в стиле Сары Зельцер – да и не всех ли вообще на свете дам, поэтесс, чья коренная сущность давно определена одним восточным поэтом, сказавшим весьма цветисто (как это там и принято – «творец любил восточный пестрый слог»): «Она машет мне красными трусами из черной пропасти, а мне фиолетово».
То есть даже Сеня Рубильник умеет не по-дамски сделать это с приблизительно неточными рифмами:
А всё же разум крупно наследилжеманного служения на маршеи мир таков, что добрый Насреддинтотчас бы обнаружил море фальши
осталось только Дрезден разбомбитьлучами глаз подкованными пылконапиться в дым податься в Мозамбикбез косточки вишневая футболка
утес громад зеркальных многоликхрипит Лаокоон оцепенелыйКаренина несет свой монологв троллейбусе беременная цаплей
сотрудник соответственных утехтаит кита Иона в чемоданеего тугой слегка ежовый смех напоминает пенье Челентано
пора мой друг Евтерпы клеветане терпит заговорщицкого планаи зябко звездным ухом поведяложится клещ на лепесток тюльпана
Это Сеня. Безумный чемпион бахромы. Ему не хватает здесь волнообразной задыхающейся эмоциональности: «дай мне сигарету, я не курю, люблю хомячков за то, что они не летают». Но в целом на лицо интуитивно прерывистый иррационализм.
Неизвестный седой обаятельный господин (оказавшийся заседанием позже очень даже нужным нам человеком по имени Валентин):– Умеет сталкивать словосочетания. У неё есть дар. Но потом возникает какая-то душа, личное что-то. Стих становится беззащитным. Появляются слабые душевные моменты.Не знаю стихов Ахматовой и Цветаевой про душу.
Владимир Ильич:– Определенная мелодичность имеется. Прозвучало как песня. Ранимость не показалась негативной чертой.
Дмитрий Легеза:– Женские тексты мне понравились. А когда начинается философствование… поаккуратней надо относится к музыке слов. С чулками всё отлично. Спасибо огромное. Но времени и сил нет.
Феликс Дзержинский (шутка, Лукницкий, конечно же):– Мне понравилось то, что читалось по прибору. Не успевал сконцентрироваться.
Карпушкина Галина:– Вы пишите без нравоучения.
Владимир Захаров:– Люблю женщин поэтов. О полозковщине могу сказать, что это технологичная бездушность. Поэзия должна быть как одежда. Полная поэзия мертва.(Полозкова преследует Володю и он её приговорил.)
Елизавета: – Я бы писала по-другому. Для меня это яркие краски, но в них есть своя красота.
Ася (подруга Либуркина и литературовед):– Гендер не определяет. Нельзя разделять поэзию на мужскую и женскую. Есть поэты и графоманы.
Антипов:– Но ведь самость реализуема?
Ася:– Но это не является задачей, а только происки подсознания. У Сары, безусловно, поэзия, но у неё нет того, что бьёт под дых и перекручивает.
Антипов:– Стихи нельзя ругать за искренность и техничность, и избыточную раскрытость.
Ася:– Ранний Мандельштам был голый. Как тетеньке мне понравилось. Как человек, я с удовольствием читаю Агату Кристи. Но как филологу мне не хватает жесткости удара.А Северянин был умный подонок.
Либуркин:– Важна русская весна. И поэтому я восхищаюсь Сарой. Я её чувствую душой и ей принадлежу. И, если я её полюбил, то это навсегда.
Илюхина Галина:– Я сравниваю стихи с домами. Одни из них жилые, другие нет. Есть норы. Архитектурные особенности это техника. А наличие кулака это жилец.Она жила в покосившемся домике на берегу реки. И вдруг увидела, что вокруг организуется городок. И затеяла перестройку, чтоб не погибнуть под завалами, но жилец в её домике был всегда.
Алексей:– Она с оранжевой каемочкой, и я её добавил в избранное. Прав был Гаспаров (причудливо тасуется колода, шутка), есть стихи, которые нравятся мне, а есть другому. Но автор может больше. Он находится в процессе становления. Автор умеет говорить от первого лица.
Дама Х:– Не всегда бывает встреча с прекрасным. Но я увидела чудо поэзии.
Дарья Суховей:– Кто нравится из поэтов?
Сара:– Георгий Иванов, Цветаева, Мандельштам, Рыжий, Полозкова, Гандлевский.Про остальных могу сказать, что лучше поплачу с Рыжим, где-нибудь в ванну закрывшись.
Суховей:– Вот не хватает чего-то. Неточность рифмы работает на то, чтоб нас убили. Куда этот автор может побежать? Для того, чтоб выше поставить чудовищное литературное мастерство, надо попытаться написать такие стихи, которые не написал никто. Предлагаю обратить ваше внимание, на чуждые конфликты, выходящие из рамок контекста.
Чивиков:– Это завеса из крупных снежинок над входом в пещеру.Где лев смотрит на мячик трех разных тонов. Различаю там синий, зеленый и красный. Глядя на мячик мотива и опершись на тяжелую лапу седую, лев размышляет о своей цирковой карьере. Но он сожалеет не о пропавшей в темном прошлом славе. А вспоминает мальчика, сына каких-то разнузданных клоунов. Тот мальчик хотел стать жонглером. Но он родился безруким. И льву одинокому грустно.
Антипов:– Сколько у вас стихов?Сара:– В книжке 50. За 5 лет 97. Я начала тогда, когда других уже убили.Антипов:– Что стихи должны?Сара:– Стихи должны что-то перевернуть или заговорить твою боль.
Антипов:– Есть опасность терапевтических стихов. Симпатична мысль о беззащитности. Она подкупает читателя. Значит, его можно купить. А это коррупция.
Валерий Земских:– Наличие души и душа в стихах разные вещи.
Антипов:– Но как смоделировать душу в стихотворении, если её изначально не было?
Земских:– Поэт нажимает клавиши и верит в свою искренность.
Седовласый господин:– Язык это машина. Мы вкладываемся в форму. В которой ничего нет. Когда поэт умеет создать форму, которая провоцирует на душевное восприятие, это и означает, что он вкладывает туда душу.
………………..Мы перебрались в кафе. Возникло много коньяка, больше, чем коньячного настроения.
Антипов осудил это, как вид глумления.
И тут Елизавете, заставленной сдвинутыми столами, понадобилось выйти, и она, не засомневавшись ни на миг, упала как дождь или шум снимаемых одежд наземь, обернулась, возможно, неким сказочным существом, пролезла под столом, и возникла свежая и живая с другой стороны. Она тонкая и гибкая, и сделала это почти без задержки. Раз, и юркнула змейка с пня в можжевельник.
– Что Елизавета делала под столом, – вскричал приметливый Антипов с глумливой улыбкой, очевидно, совершая насмешку над идеей женщины.
И Гале понадобилось выйти. Она посмотрела с сомнением под стол и на Антипова, как бы что-то прикидывая, и вдруг, рванувшись движеньем испуганной птицы, раздвинула столы мощным пожатием рук, и проскользнула на свободу, даже не втягивая.
– О, женщины, – подумал я, – О, Антипов! они сотрудничают, бесконечно кружась в туннелях темного абсурда. О, разнообразие одностороннего мира.