Александр ДОНСКИХ. Таёжный хлеб поэзии и прозы Александра Никифорова
Александр Никифоров давно известен в Сибири как поэт, но в апреле 2014 вышла его первая книга прозы - повестей, рассказов «Таёжный хлеб» (Издательский центр «Сибирь», Иркутск, редактор В.В. Козлов). О метаморфозах с литераторами мы уже писали в журнале «Сибирь» в номере первом за 2014 год в статье « Пусть другие войдут в наш запущенный сад », посвящённой творчеству Валентины Сидоренко. Чтобы не повторяться при анализе книги Александра Никифорова, позволим себе несколько выписок из той статьи: «…поиск - это неизменно творчество. Валентина Сидоренко в прошлом много и интересно работала в прозе, создавая не рядового порядка повести, и вот теперь в дороге своей жизни она нашла себя ещё и как поэт. Это интересно; обычно от стихов уходят в прозу…» Мы хотим «…отчётливее понять и увидеть проблематику отхода интересного, рядом с нами живущего писателя от прозы, которая по преимуществу является стихией ума, и перехода его в поэзию, которая по преимуществу выражает собою стихию чувств. И это не праздный интерес, если задать вопрос и попытаться на него ответить: почему Валентина Сидоренко не смогла работать в прозе? Не говорим, «не захотела», потому что истинному таланту, как, к примеру, дождю или снегу, не дано хотеть в полной и безоговорочной мере, как, где и когда явить себя. Талант, как дождь или снег, явление природное . И, разумеется, - стихийное, не очень-то подвластное обстоятельствам. Но стихия сама по себе не является: для её зарождения, развития и последующего проявления в мире нужны предпосылки, некое предначалье силы её.
Что явилось предначальем рождения поэта Валентины Сидоренко? Почему она не смогла работать в прозе и на протяжении уже многих лет издаёт поэтические книги. » По творчеству Валентины Сидоренко мы попытались дать ответ, и если следовать нашей логике, отход Александра Никифорова от поэзии был продиктован тем, что его захватила стихия ума.
Похоже, действительно захватила стихия ума, потому что в прозе он часто выраженно скуп на краски, в проявлении чувств. В поэзии же, напростив, расточителен, щедр. Вот как он, к примеру, обращался к Анне Ахматовой: Волшебные, неведанные звуки // Коснулись в тишине души моей. // Как будто знал я Вас // И был в разлуке, // А Вы меня манили всё сильней. // Как страшно вдруг понять - // Всё безнадежно… // Я тихо жил, смиряя в сердце боль. // Господь в награду // Отворил мне вежды. // Я вижу Ваш божественный глагол. Все признаки высокого стиля, пиететности молодой души, неизменно связанной с неосмотрительностью в проявлении чувств. В прозе он, похоже, бдительно следит за каждым своим словом: как говорится, слово - что воробей… А в поэзии слово, словомысль его нередко превращаются в оружие, в возможность раскрыться, если можно так сказать, наотмашь: Ночами напролёт // И днями быть в ответе // За Слово, что пойдёт // Батрачить по планете. Ёмко, хлёстко, по максимуму, чего обычно и ждём от поэтов, которые призваны, известно со школьной скамьи, глаголом жечь сердца людей. Поэты - это трибуны, смутьяны, вообще отчаянные люди.
Что ещё сказать о прозе и поэзии Александра Никифорова? В прозе он нам показался будничным, порой до скукоты, возможно, и для себя самого и, уж точно, для нас, его читателей. В поэзии же он зачастую парадоксален, предельно необычен в своих умозаключениях: Нам дали жизнь, // Но не дали к ней лоций; // Вот потому мы все - // Первопроходцы. Ей-Богу, мысль достойна словаря афоризмов.
В прозе он редко и, подозреваем, неохотно обращается к инструментам метафоричности, вроде как не очень-то доверяет им. Возможно, побаивается излишеств, чтобы быть логичным, математически точным (стихия ума). А вот в поэзии, напротив, тропы и фигуры речи различных мастей теснят друг друга, стремятся заявить о себе ярче, словно бы даже соперничают друг с другом: …За чёрною дранью забора // Сибирский проносится тракт. // Там где-то есть каменный город // Надежды её и утрат.
Следует отметить, что к стихам Александра Никифорова читающая публика относится благосклонно. Не раз и не два отмечали его поэзию критики, и в Иркутске, и в Москве. «Стихи Александра Никифорова привлекают здоровой непосредственностью, естественным нетривиальным чувством природы, языковой полнокровностью, - писала московский критик Ольга Постникова, член жюри международного конкурса поэзии «Глагол». - Они полны точных свежих штрихов жизни, например, «двухтрубный пятистенок»… Стихи мужественные, темпераментные, органически оптимистичные без бодрячества; хотя автору доступно и глубокое понимание драматизма, касается ли это социальных явлений или одиночества…»
Но давайте внимательнее присмотримся к прозе Александра Никифорова, которую мы, и вольно, и невольно сравнивая с его стихами, уже назвали скупой на краски, даже скучноватой. Может быть, понапрасну, поторопились?
В издательской ремарке к «Таёжному хлебу» справедливо отмечено, что «герои повестей и рассказов Александра Никифорова - сибиряки, его земляки, люди, которых он хорошо знает, и это помогает ему показывать их поступки правдиво и строго, не превознося мужество и не осуждая слабости…» Воистину: «Не осуди…»
Повесть «Осень Никодима» - и заглавная, и стержневая в книге. Она о том, как Никодим Белов, «разведённый техник-механик», снова женился, на этот раз вполне и всецело счастливо; у него родился сын. Сыну уже шесть лет, жена намного моложе, дом, хозяйство, идиллия семейной жизни простого трудового человека. А собственно само действие начинается со сборов и с поездки «по орехи» вместе с совхозными мужиками, среди которых, к слову, были и местные начальники. Здесь выпили мужики, там выпили, - привычное дело. По дороге Никодим всё вспоминает жену, сына и, кажется, уже тоскует, хотя и нескольких часов не прошло, как расстался с ними. А тут ещё - дождь, сырость, «таёжная дорога окончательно раскиселилась»; Никодиму пришлось добираться пешком. С горем пополам, наконец, все добрались до места промысла - стойбы с зимовьем. Чредуются разные хорошие мысли и ощущения о том, что ты «чувствуешь себя не хозяином природы, а сыном её». По всему тексту рассыпаны мужичьи шуточки: «Никак без спиртного ехали? Трезвый, аж противно смотреть…» С начальством Никодим отчего-то суров: ««Где вода, дед?» - строго спросил Королёв. «А мы что, уже на «ты» перешли?» - осадил директора Никодим». Но потом вполне мирно и чинно за столом в зимовье сидели, пили разведённый спирт, который «действовал серьёзно». «К утру спирт уложил всех». Проснулись, тотчас поступило предложение: «Надо бы «брызнуть»…» «Все согласились. Ещё бы! Спирт - не водка: долгого уважения требует». Тосты: «Чтоб дети грома не боялись, и он до старости стоял. » Разговоры, что называется, за жизнь, и про политику не забывали: «Распутили народишко! Раньше попробуй опоздай или своруй - враз угодишь на нары»; «…мне с политикой не по пути… Говорить людям одно, а творить другое»; «…не хрен нарушать законы истории…» Это Никодим говорит. «Опасный вы человек!» Это один из начальников подытожил. Потом «били шишку», снова пили, спорили, играли в «тыщу». Дождь «стал расходиться всё сильнее и сильнее». Никодим страшно заскучал. К зимовью подъехал трактор: оказалось, с другого стойба шишкари заблудились. Никодим прикинул: «Пока дождит, смотаться в баньку, что ли? Ведь оттуда до дома - рукой подать». И - «Никодиму загорелось домой, хоть всё бросай и беги». Бросил и - убежал. И орехов, кажется, уже не надо было ему. Мотивировка поступка прослеживалась такая: «Остаться в орешнике, значит, придётся вольно или невольно быть втянутым в «глубокомысленные» разговоры о перестройке, об ошибках и просчётах государственных деятелей его родного Советского Союза, обо всём том, что было не по душе Никодиму. Ему ничего и никому не хотелось доказывать, тем более противостоять людям, живущим в других условиях, нежели он, и, соответственно, мыслящих другими категориями. Никодим же в последние годы полагался только на Господа Бога, свято уверовав в Его волю». Дома - любимая жена, смекалистый сынишка, баня, хозяйственные расчёты, виды на урожай, приятные разговоры. После бани муж и жена допили «оставшийся в бутылке самогон и заснули глубоко за полночь». Утром «на душе было благостно и спокойно». Заканчивается повесть мыслями Никодима: «Сено в зароде, и полна поветь, овощи в подполье. Варенья и соленья в достатке. Рыбу успею наловить. А орехи, так если и не набью нынче, велика ли беда. Побыл в орешнике, развеялся, и славу Богу!» Развеялся - узловое слово.
Вопрос: нужно ли было разворачивать повесть, что там! целое повествование, на восьмидесяти страницах (листов в 5 - 6 авторских) на столь незатейливый, мотивационно, мягко говоря, слабоватый сюжет и кропотливо ткать ковёр идейно-нравственного посыла бытового, в некоторых местах общественно-политического, а то и газетного уровня? Ладно бы, что-нибудь существенное, индивидуально-личностное было скрыто (сокрыто!), зашифровано в языке.
Несомненно, выводы в «Никодиме» дельные, поступки героев, не спорим, показаны - но частично, кусочками - «правдиво и строго». Однако всюду доминирует нейтральность автора к проблематике произведения, прошивает произведение скованность языка, а отсюда, видимо, вытекает какая-то одноходовость, холодная разумность в поступках героев. Словно бы чётко выполняется программа, частично изложенная в ремарке: автор должен не превозносить мужество и не осуждать слабости. Боится: не осуди, да не судим будешь? Зачем же пишем, если боимся ясных оценок? А в истинной оценке неизменно - явно или потаённо - осуждение, то есть позиция.
Интересно, а какое у Александра Никифорова получилось бы стихотворение о том же самом? Можно предположить: