Лучшие книги XX века. Последняя опись перед распродажей
Зачем нужны календари, юбилеи, рубежитысячелетий? А затем, чтобы стареть, то есть подводить итоги,классифицировать, сортировать, вспоминать. Столетия очень удобны длярассказов об Истории литературы: у нас есть XVIII век (так называемаяэпоха Просвещения), который не похож на XIX век, окрещенныйРомантическим, а затем Натуралистическим. А вот XX век – какего наречь? Модернистским или Постмодернистским? Чудовищным илиТеоретическим? Дадаистским, Сюрреалистическим, УЛИПОанским 1 или Трэшевым 2 ?Смертоносным или Несусмертным 3 ?
На протяжении тех пяти лет, что яработаю литературным критиком (в «Эль», «Вуаси»,«Лир», «Фигаро литтерэр», «Маек э ляплюм», а также на канале «Пари премьер»), япытаюсь, в меру своих слабых сил, с субъективностью и наивнымэнтузиазмом дилетанта низвергнуть культ литературы. Самое страшноепреступление в моих глазах – это когда ее возводят на почетный(иначе говоря, покрытый пылью веков) пьедестал, ибо сегодня книгебольше чем когда-либо грозит смертельная опасность. Мне кажется,следовало бы воспользоваться 2001 годом как удобным поводом, чтобывновь проанализировать (но только, Боже упаси, не канонизировать!)«пятьдесят лучших книг века». Эта цифра – кстати,такая же условная, как и календарные рамки, – позволит намхотя бы бегло припомнить знаменитые романы (французские илииностранные), несколько сборников эссе, детскую сказку, а также двакомикса – словом, произведения, ставшие заметными вехамиминувшего столетия.
Эти пятьдесят книг были выбраны шестьютысячами французов, вернувшими нам заполненные бюллетени, которыеFNAC 4 и «Монд» рассылали им в течение лета 1999 года; такимобразом, речь идет о вполне демократическом и одновременносубъективном отборе, поскольку эти люди высказывали свое мнение,руководствуясь перечнем из 200 названий, предварительносформированным группой книготорговцев и литературных критиков. И яотважился прокомментировать этот список с той же предвзятостью, какаяимела место при его составлении.
Доведись мне выбирать самому,результаты оказались бы совсем иными; уж конечно, я не «забыл»бы Арагона, Арто, Баржавеля, Батая, Бессона, Бори, Бротигана, Вайяна,Вейерганса, Вьялатта, Гари/Ажара, Гамсуна, Гибера, Гитри, Гомбровича,Грасса, Дантека, Дебора, Десноса, Дика, Дриё ла Рошеля, Жаккара,Жене, Жоффре, Капоте, Карвера, Кокто, Колетт, Коссри, Керуака,Кесселя, Ларбо, Леото, Лорана, Лаури, Маккалерс, Малапарте,Матцнеффа, Миллера, Модиано, Монтерлана, Морана, Музиля, Наба, Нимье,Ногеза, Нуриеве, Ори/Реаж, Паркера, Павезе, Пессоа, Пиле, Пиранделло,Прокоша, Радиге, Рота, Роше, Рушди, Сан-Антонио, Сандрара, Селби,Сампе, Сименона, Соллерса, Сэлинджера, Тула, Туле, Тцара, Уэльбека,Фанте, Франка, Чорана, Эллиса, Эшноза, Югнена… Но это будетпредметом следующего тома, а пока делать нечего, отныне я могу лишьвозмущаться вместе с ними! (…)
Все книги из нашего топ-списка мы«проходили» в школе, то есть изучали из-под палки, безособого желания и удовольствия; не пора ли теперь взглянуть на нихтак, как они того заслуживают, а именно: как на живые свидетельстваперемен и катаклизмов, сформировавших нашу эпоху? Мы должны все времяпомнить, что за каждой страницей этих памятников ушедшего векаскрывается человеческое существо, которое отважилось на огромныйриск. Ибо тот, кто пишет шедевр, знать не знает, что он пишет шедевр.Он так же одинок и неуверен в себе, как любой другой автор; емуневедомо, что когда-нибудь он попадет во все учебники литературы икаждую его фразу будут разбирать по косточкам; часто такой писательмолод и одинок, он работает до седьмого пота, он терзаетсясомнениями, он будоражит или смешит читателей – короче, онговорит с нами. И пора наконец попытаться услышать голос этих мужчини женщин так, словно их книги только что увидели свет; пораотрешиться, хотя бы ненадолго, от критического и научного аппарата исносок внизу страницы, которые в свое время внушали юным читателямтакое отвращение, что они сбегали от «всей этой мути» втемные кинозалы или на концерты рок-музыки. Пора прочесть этизамечательные книги как бы впервые (что, кстати, в данном случаеиногда имело место), словно их только что опубликовали, –и прочесть легко, беззаботно. Тогда юмористические нотки, которыевстречаются в моей небольшой книжице, будут выглядеть не «вежливостьюотчаяния», но попыткой оправдать необразованность и преодолетьробость, внушаемую великими творениями искусства. Шедевры не терпятпоклонения, им нравится жить – иными словами, они хотят, чтобыих читали и зачитывали до дыр, обсуждали и осуждали; в глубине души яубежден, что шедевры страдают комплексом превосходства (давно пораопровергнуть злую остроту Хемингуэя: «Шедевр – это книга,о которой все говорят и которую никто не читал»).
В личном же плане я рассматриваю сейскромный опус как частичную оплату моего долга перед литературой.Когда ты в один прекрасный день по какому-то недоразумениюоказываешься автором бестселлера 1 ,первое, что нужно сделать, – это ответить любезностью налюбезность. И я надеюсь, что данная книга внушит читателям желаниепокупать другие, лучшие. Писательство все чаще и чаще кажется мнеродом недуга, эдаким странным вирусом, который отделяет автора отдругих людей и побуждает его совершать бессмысленные поступки (кпримеру, запираться в комнате и долгими часами сидеть перед чистымлистом бумаги вместо того, чтобы ласкать юное создание с нежнойкожей). Тут таится загадка, которую мне, боюсь, никогда не разрешить.Что ищем мы в книгах? Неужели нам мало собственной жизни? Может быть,мы обделены любовью? Может, наши родители или дети, наши друзья илиБог, о коем нам постоянно толкуют, занимают недостаточно места внашем существовании? Неужели литература дает нам то, чего не способнадать реальная жизнь? Не знаю, не могу сказать. Но очень надеюсьзаразить страстью к чтению тех, кто случайно открыл мою книгу и имелнеосторожность дочитать это предисловие до конца. Ибо я от всегосердца желаю, чтобы писателей хватило и на XXI век.
ТОП-50
1) Альбер Камю «Посторонний»
2) Марсель Пруст «В поискахутраченного времени»
3) Франц Кафка «Процесс»
4) Антуан де Сент-Экзюпери «Маленькийпринц»
5) Андре Мальро «Условиячеловеческого существования» 2
6) Луи-Фердинанд Селин «Путешествиена край ночи»
7) Джон Стейнбек «Гроздья гнева»
8) Эрнест Хемингуэй «По комзвонит колокол»
9) Ален-Фурнье «Большой Мольн»
10) Борис Виан «Пена дней»
11) Симона де Бовуар «Второй пол»
12) Сэмюэл Беккет «В ожиданииГодо»
13) Жан-Поль Сартр «Бытие иничто»
14) Умберто Эко «Имя розы»
15) Александр Солженицын «АрхипелагГУЛАГ»
16) Жак Превер «Слова»
17) Гийом Аполлинер «Алкоголи»
18) Эрже «Голубой лотос»
19) Анна Франк «Дневник»
20) Клод Леви-Строс «Грустныетропики»
21) Олдос Хаксли «О дивный новыймир»
22) Джордж Оруэлл «1984»
23) Госсиньи и Удерзо «Астерикс,вождь галлов»
24) Эжен Ионеско «Лысая певица»
25) Зигмунд Фрейд «Три эссе осексуальной теории»
26) Маргерит Юрсенар «Философскийкамень»
27) Владимир Набоков «Лолита»
28) Джеймс Джойс «Улисс»
29) Дино Буццати «Татарскаяпустыня»
30) Андре Жид «Фальшивомонетчики»
31) Жан Жионо «Гусар на крыше»
32) Альбер Коэн «Прекрасная дама»
33) Габриэль Гарсиа Маркес «Столет одиночества»
34) Уильям Фолкнер «Шум и ярость»
35) Франсуа Мориак «ТерезаДескейру»
36) Раймон Кено «Зази в метро»
37) Стефан Цвейг «Смятениечувств»
38) Маргарет Митчелл «Унесенныеветром»
39) Д. Г. Лоуренс «Любовник ледиЧаттерлей»
40) Томас Манн «Волшебная гора»
41) Франсуаза Саган «Здравствуй,грусть!»
42) Веркор «Молчание моря»
43) Жорж Перек «Жизнь, способупотребления»
44) Артур Конан Дойл «СобакаБаскервилей»
45) Жорж Бернанос «Под солнцемСатаны»
46) Фрэнсис Скотт Фицджеральд «ВеликийГэтсби»
47) Милан Кундера «Шутка»
48) Альберто Моравиа «Презрение»
49) Агата Кристи «УбийствоРоджера Экройда»
50) Андре Бретон «Надя»
№50. Андре Бретон «НАДЯ» (1928;переработано в 1963-м)
Эстетическое начало: под пятидесятымномером в нашем хит-параде фигурирует прекрасная «Надя»Андре Бретона (1896—1966).
Эта книга, написанная сыном секретаряжандармерии, весьма любопытна: в нее включены фотографии с видамиПарижа, избавляющие автора от описаний (нужно признать, этитрадиционные нагромождения «видов» еще со времен Бальзакапорядком надоели читателям); действие начинается на Площади великихлюдей, в Пантеоне (то-то будет доволен Патрик Брюэль! 1 ),а затем происходит встреча, перевернувшая все: 4 октября 1926 годаАндре Бретон подцепил на улице Лафайета прохожую по имени Надя,«вдохновенную и вдохновляющую натуру», которая на самомделе окажется потаскушкой и кокаинисткой, наделенной даромясновидения, и кончит жизнь в сумасшедшем доме (настоящий рок-н-ролл,не правда ли?).
Это, конечно, не реализм, но тогда чтоже… может, СЮРРЕАЛИЗМ? Да неужели?! Бретон – основательи одновременно диктатор сюрреализма – решил уничтожить «стиль»,все, что приукрашивает реальное, ибо реальность внушает емуотвращение (после бойни 1914—1918 годов, этой «кровавой,грязной и бессмысленной клоаки»). Он хочет дать полную свободувсему, что творится в его голове влюбленного мужчины: он называет это«автоматическим письмом», но не спешите верить! Человек,который говорит «автоматическое письмо», имеет в видувовсе не ту словесную диарею, не тот свободный поток интимныхизлияний, что вошел в моду в девяностых годах XX века, напротив, онохотно позволяет себе пространные рассуждения, искусно направляемыедоктором Фрейдом. Да-да, этот человек презирал психиатрию, но былбуквально околдован психоанализом. Не будем забывать, что его книганачинается с вопроса «Кто я?». И вот доказательство того,что «автоматическое письмо» не так уж автоматизировано:Андре Бретон перепишет свой текст в 1963 году, то есть через тридцатьпять лет после выхода этого сновидческого романа. Тот факт, что авторвыпустил книгу в свободный полет, вовсе не означает, что он не можетпотом заново навести на нее лоск.
«Надю» можно читать и какавтобиографическую балладу, и как любовный роман, еще болеепоэтичный, чем книги Мадлен Шапсаль. Но в то же время Бретон, подобноСпайдермену 1 ,ткет паутину совпадений; так восьмилетний ребенок напевает:«Надо-надо-надоело-ело-ело-недоело». Постепенно начинаешьощущать действительно сюрреалистическую сторону сущности парижскихдомов; Бретону удается открыть читателю внеординарнуюдействительность. Великие книги, как и любовь, заставляют нас иначесмотреть на мир. Читать «Надю» – все равно чтокурить толстый косяк с «травкой», только первое занятие,в отличие от второго, вполне легально!
Главное, «Надя» напоминаетнам, что нынешняя свара между адептами самофиксации и свободнойфантазии – не новость, ибо таковая уже имела место в двадцатыхгодах прошлого века… Отсюда следует одно из двух: либосегодняшние писатели отстали от времени, либо Бретон на 80 летпредвосхитил свое. Он понял, что реальная действительность –это место, где писателям тесно. Но как выбраться из этой реальности ипопасть в иное, иррациональное пространство? Описывать мир таким,каков он есть? Это позволяет всего лишь не дезориентировать читателя– рассказывать «истории» необходимо, нонедостаточно: «Я намерен излагать в рамках повествования,которое должен предпринять, только самые знаменательные эпизоды моейжизни, такой, какой я ее себе представляю, вне ее органическогоплана…» Как же примирить субъективность собъективностью? Литература так и не разрешила эту проблему. Можнобыло бы сказать, что «Надя» – единственный образецпрустовского сюрреализма. Шедевры часто являют собой квадратурукруга: их красота кажется нереальной, и тем не менее они крепко стоятна ногах. Таков, вне всякого сомнения, смысл последней фразы книги:«Красота будет конвульсивной или не будет вовсе».
Впрочем, в этом вы убедитесь сами:очень возможно, что, перевернув последнюю страницу «Нади»,вы почувствуете, как вас одолевают тревожные конвульсии.
№49. Агата Кристи «УБИЙСТВО РОДЖЕРАЭКРОЙДА» (1926)
Тот факт, что Агата Кристи (1890—1976)обставила Андре Бретона (№ 50), не должен удивлять поклонникованглийской романистки: подобно этому мэтру сюрреализма, Агата Кристипрячет скрытое безумие, потаенную жестокость за благопристойнымфасадом общества. (Какая красивая фраза, не правда ли? Благодарю васза внимание!) Итак, миссис Кристи являет собою, как и автор № 50,писателя-сюрреалиста. К примеру, почему она решила доверитьрасследования в своих романах детективу с такой внешностью –плюгавому самодовольному бельгийцу с яйцевидной головой? Оченьстранная идея (которая посетила ее после встречи с одним любопытнымтипом – беженцем времен Первой мировой войны).
Главная проблема нашего инвентарногосписка состояла в том, что требовалось выбрать только по одной книгекаждого автора. Среди шестидесяти шести романов самого читаемого вмире писателя после Шекспира (два с половиной миллиарда проданныхэкземпляров!) наши 6000 респондентов вполне могли бы указать «Десятьнегритят», «Смерть на Ниле» или «Убийство вВосточном экспрессе», но нет, это было бы слишком просто; вототчего они остановились на «Убийстве Роджера Экройда» –шедевре изобретательности и виртуозно закрученной интриги. (Рядом сэтим Мэри Хиггинс Кларк 1 – просто «Клуб Пяти» 2 !).
Сельский помещик Роджер Экройд убит, ноперед смертью он успевает сделать признание своему другу, докторуШеппарду, который и описывает читателю расследование Эркюля Пуаро.Тот, как обычно, подозревает в совершении преступления всехперсонажей по очереди: выясняется, что масса людей былазаинтересована в том, чтобы дорогой мистер Экройд отдал концы.Рехнуться можно, как подумаешь, сколько близких вокруг нас имеютсамые веские основания желать нашей смерти! (Взять, например, хотьменя: могу поручиться, что, если я буду убит, следователи первымделом допросят некоторых писателей, с которыми я водил знакомство.)
Но меня смущает вот какая штука: длятого чтобы разъяснить оригинальность замысла «Убийства РоджераЭкройда», мне придется рассказать вам конец романа. Поэтому япредлагаю следующее: сейчас я сосчитаю до трех. На счет «три»те, кто не хочет узнать неожиданную развязку «Убийства РоджераЭкройда», должны пропустить следующий абзац. Готовы? Раз! Два!Три!
Потрясающая оригинальность замыслаАгаты Кристи состоит в том, что виновник преступления и рассказчик –одно и то же лицо. Все повествование о расследовании ведется убийцей,коим является не кто иной, как доктор Шеппард. Эта блестящаяписательская изобретательность сделала данный детектив уникальной вистории литературы книгой (даже если ранее та же идея пришла в головуЛео Перуцу 3 в его «Мастере страшного суда»). Примерно тот же принципположен в основу недавно вышедшего фильма «Usual Suspects» 4 .Момент, когда Эркюль Пуаро обличает человека, рассказывающего намисторию убийства, вызывает у читателей дрожь приятного испуга. Этасложная, запутанная интрига буквально свела с ума несколькихспециалистов, обвинивших Агату Кристи в подтасовке. Так, Пьер Байяр внедавно опубликованной книге «Кто убил Роджера Экройда?»(издательство «Минюи», 1988) вновь исследовал всеобстоятельства убийства и пришел к следующему выводу: Шеппард никакне мог совершить его. Но тогда кто же виновен? Лично у меня есть односмутное подозрение: я думаю, что настоящий убийца – ледиМеллоуин, сиречь Герцогиня Смерть – сама миссис Агата Кристи.
Эта загадочная дама, вероятно,почувствовала, что слегка перехватила в своем романе, ибо сразу жевслед за его публикацией исчезла на целых десять дней, с 4-го по 14декабря 1926 года. Ее сочли умершей, однако в конце концов полицияобнаружила беглянку в одном курортном отеле проживающей подвымышленным именем. Через несколько десятилетий Жан-Эдерн Алье 5 повторит сей рекламный трюк, организовав собственное похищение прямоу дверей «Клозери де Лила» 6 .Романисты терпеть не могут убаюкивать читателей, сочиняя своикниги-загадки. Агата Кристи решила сама стать одной из таких загадок,лишний раз доказав нам, какая опасная игра литература.
№48. Альберта Моравиа «ПРЕЗРЕНИЕ»(1954)
И не думайте, что вас ПРЕдало ЗРЕНИЕ:под номером 48 действительно значится «Презрение»Альберто Моравиа (1907—1990). Стоит помянуть «Презрение»,как сразу на ум приходят музыка Жоржа Делерю и Брижит Бардо Брюнетка(Б. Б. Б.) с ее вопросом: «А моя попка? Нравится тебе мояпопка?» Успокойтесь, эта тирада не фигурирует в книге, при томчто Жан-Люк Годар почти не отклонился от фабулы романа 1 :мужчина везет свою жену на Капри с целью спасти их брак, но этопутешествие приносит обратный результат. (Не забудьте, что Эрве Виларсделал из этого сюжета знаменитую песенку: «Ка-апри, всеко-онче-но, увы; Ка-апри, приют моей пе-ервой любви».)
Начальная фраза застряла в памяти людейеще крепче, чем беспокойство Брижит Бардо по поводу ее аппетитногозадика: «В течение двух первых лет нашего брака мои отношения сженой были – я могу утверждать это сегодня –великолепными». Такой прием – начать роман соптимистической ноты, в которой угадывается грядущая катастрофа, –перекликается с вводной фразой арагоновского «Орельена» 2 :«Когда Орельен впервые увидел Беренику, он нашел ее откровеннобезобразной». Отсюда мораль: в хороших романах идеальные парыобязательно должны расстаться, а люди, которые считают друг друганекрасивыми, обязательно влюбляются. Иначе автору нечего было бырассказывать.
Риккардо, ведущий повествование в«Презрении», – слабак, антимачо, что довольноудивительно для итальянца. Его жена Эмилия хочет иметь квартиру, итогда он бросает писать театральные пьесы и становитсякиносценаристом, чтобы иметь возможность платить взносы за жилье. Иименно оттого, что он уступил требованиям жены, она его и презирает:ее злит тот факт, что он выполняет ее просьбу! Или же то, что он, какей кажется, толкает ее в объятия продюсера, вульгарного типа по имениБаттиста… Идея Моравиа вполне ясна: господа, не слушайтесьсвоих жен, если хотите, чтобы они вами восхищались! (Уж не имел ли онв виду собственную супругу, Эльзу Моранте, также известнуюписательницу, с которой Моравиа развелся восемь лет спустя?) Чего жеждут «Сторожевые собаки» 3 ,почему не вмешиваются? «Презрение» – первый роман,который анализирует губительное влияние феминизма на мужское начало.Ведь на самом деле Альберто Моравиа вовсе не был женоненавистником,просто он был озабочен этой проблемой. Он инстинктивно чувствовал,что борьба за равенство полов должна иметь разумные пределы, чтомужчинам и женщинам следовало бы добиваться равноправия, а неменяться ролями.
Моравиа также стал одним из первыхписателей в мире, кто исследовал современного мужчину, это трусливоеи меркантильное существо, подчиненное новому могуществу женщины,выброшенное в искусственную среду, где царят такие идеалы, каккрасивый дом, красивая машина, красивая цифра доходов. Мы живем вцивилизации материальных благ, убивающей любовь: здесь дарят другдругу не нежные чувства, а вещи. Эта ловушка под названием«современный комфорт» впоследствии подвергласьбеспощадному анализу Жоржа Перека 4 в его замечательном первом романе «Вещи» (1965). Нозадолго до Перека Моравиа в своих главных романах («Равнодушные»в 1929-м, «Супружеская любовь» в 1949-м, «Презрение»в 1954-м и «Скука» в 1960-м) виртуозно отобразил самуюсуть этой болезни – невозможность существования супружескойлюбви в лицемерном обществе, которое вслух превозносит ее, а на самомделе прилагает все силы, чтобы разрушить (прославляя индивида ижелание, создавая новую религию секса и денег). Моравиа – уж непредок ли он Уэльбека 5 ?В «Презрении» он заключает Риккардо и Эмилию в пределызачарованного острова и с мрачным наслаждением наблюдает, как егогерои беспомощно барахтаются в неразрешимых противоречиях: «Цельэтого повествования – рассказ о том, каким образом Эмилия, покая продолжал любить ее и не осуждать, обнаружила или сочла, чтообнаружила, некоторые мои недостатки, осудила меня и, как следствие,перестала любить». Сам же я, в противоположность его жене,очень люблю этого Риккардо, так похожего на всех нас, людей Запада,жертв и сообщников эгоистического мира сверхпотребления. Закончукаламбуром, которым очень горжусь: в современном мире мужчина, геройМоравиа, пожизненно мертв.
№47. Милан Кундера «ШУТКА» (1967)
Милан Кундера страшно доволен, чтофигурирует в этом списке: последний раз, когда я встретил его в баре«Лютеция», мы с ним спрыснули это событие, раздавивбутылочку «Пилзнера».
И было за что. Среди пятидесятиписателей XX века, избранных нашей уважаемой коллегией из шести тысячфранцузов, пока еще живы всего семеро: Умберто Эко, Габриэль ГарсиаМаркес, Клод Леви-Строс, Франсуаза Саган 1 ,Александр Солженицын, Альбер Удерзо и, наконец, наш Милан Кундера,этот продукт чешского импорта, родившийся в 1929 году, живущий вПариже с 1975-го и получивший французское подданство в 1981-м.
«Шутка» – первый егороман. В момент публикации книги, то есть в 1967 году, при режимеНовотного, цензура в Чехословакии слегка ослабила свою хватку. Нопоскольку лучшие шутки – самые короткие, то год спустя, когдароман уже перевели во Франции, русские танки входят в Прагу, и«Шутка» оказывается под запретом на родине автора.Мгновенно роман становится в глазах мировой общественности книгойсопротивления, политическим памфлетом, каковым он, конечно, иявлялся, хотя дело не только в этом.
Нужно перечитать «Шутку»сегодня, чтобы уяснить себе одну вещь: она уже содержит в себезародыш всего последующего творчества Кундеры, а именно виртуозноеискусство смешивать роман и философию, идеи и фантазию, серьезность ифривольность. Кундера делает политику из постельных историй.Разумеется, контекст устарел, железный занавес разрушен, и в наши дниатмосфера всеобщей подозрительности, царившая в коммунистическихстранах, составляет главную шутку книги. Трудно поверить, чтоЛюдвика, героя романа, могли приговорить к шести годам каторжныхработ в шахте из-за простой открытки, в которой он написал: «Оптимизм– опиум для народа, здоровый дух воняет идиотизмом».Трудно понять, отчего слова «интеллектуал» или«индивидуалист» могли считаться в этих странахоскорбительными, почему адюльтер рассматривался как преступлениепротив партии. В сущности, Кундера, сам того не желая, уподобилсяКафке: он рассказывает те же абсурдные, жестокие истории, что и егознаменитый соотечественник, – с той лишь разницей, что унего-то они – подлинные. Смех берет при мысли, что черезкакое-то время та же страна выберет в президенты писателя ВацлаваГавела. И верно, сегодня революция походит на скверную шутку.Подумать только: гуманистическая утопия послала на каторгу миллионылюдей! Так и кажется, будто к узникам ГУЛАГа вот-вот явится МарсельБеливо 2 с сообщением, что их всего-навсего снимали скрытой камерой дляпередачи «Сюрприз на приз».
Великие романы, в отличие от людей, нестареют: Людвик по-прежнему любит Гелену, которая замужем за Павлом,а тем временем русские подлодки терпеливо ржавеют на дне морском,иногда даже и с матросами внутри, чьих криков о помощи никто неслышит. «Шутка» рассказывает о победе любви и чувстваюмора над скукой и начетничеством. В прежние времена в странахВосточной Европы шутить запрещалось. Отныне по всей земле наблюдаетсяобратное: юмор теперь обязателен, наш мир – одна сплошнаяШутка. Книга Кундеры сохраняет актуальность постольку, посколькужизнь стала беспрерывным празднеством – без морали, без стыда.Теперь уже вполне очевидно, что в начале 60-х годов Кундера, сам тогоне подозревая, был первым романистом Конца Истории. «Выдумаете, разрушения могут быть красивыми?» – говоритКостка где-то уже на двадцатой странице. Ужас, описанный автором,ныне вывернут наизнанку. В своих последних романах (например, в«Неспешности») Кундера увлеченно занимается насмешкой наднасмешкой. Вершина иронии: в эпоху «Шутки» смех былоружием против тоталитаризма, в наше же время смех сам тоталитарен.Что, разумеется, не помешает Кундере продолжать шутить и по этомуповоду.
№46. Фрэнсис Скотт Фицджеральд «ВЕЛИКИЙГЭТСБИ» (1925)
Когда Скотт Фицджеральд (1896—1940)публикует «Великого Гэтсби», ему всего 29 лет, и, однако,он находится на вершине своего творчества. Он понял, что такоеАмерика, и вот тому доказательство: Америка у его ног. Он женат насамой красивой девушке Нью-Йорка, а следовательно, всего мира. И вотон решает рассказать историю бедняка со Среднего Запада, которыйразбогател на торговле спиртным во времена сухого закона и теперьзадает роскошные празднества на Лонг-Айленде, – историюДжея Гэтсби. Гэтсби хочет соблазнить свою детскую любовь –Дэзи, которая вышла замуж за человека из семьи миллиардеров, ТомаБьюкенена. Разумеется, грязные деньги Гэтсби не смогут вернуть емуДэзи, и это единственный анахронизм романа: в наши дни красотка Дэзи,не колеблясь ни минуты, сбежала бы с красавчиком нуворишем. Что можетбыть сексуальнее, чем бутлегер (предок дилера из фильма «Красотапо-американски» 1 )?!
«Великий Гэтсби» –это сатира на американское высшее общество (некоторые даже упрекаютавтора в скрытом антисемитизме), но главное – это роман олюбви, о печалях любви, написанный с той неподражаемой ноткой нежнойгрусти, которую Фицджеральд вложил и в 160 рассказов, написанных им,чтобы оплатить туалеты Зельды: «В его голубых садах мужчины июные женщины прошли, мелькнули, как бабочки-однодневки, средишепотков, шампанского и звезд». Отчасти это иавтобиографический роман: в Гэтсби угадываются некоторые черты самогоФицджеральда. Родившись в Сент-Поле (штат Миннесота), он так никогдапо-настоящему и не стал членом клуба миллиардеров и не был признанснобами из футбольной команды Принстона, чего никак не мог пережить.Разумеется, он не был убит, как его герой, но умер в возрасте 44 летвсеми забытым алкоголиком, за восемь лет до того, как погибла, в свойчеред, его жена, заживо сгоревшая в 1948 году во время пожара всумасшедшем доме, где она лечилась.
Все великие романы – предтечи;еще Колетт говорила, что «все написанное в конце концовстановится реальным». Алчная, эгоистичная Америка, описаннаяФицджеральдом, с тех пор стала только хуже, поскольку добиласьгосподства над всей нашей планетой. Ее мечты о величии вылились вмрачное похмелье. Мир – это party, веселая пирушка, котораяхорошо начинается и плохо кончается – точь-в-точь как жизнь(«процесс разрушения»). Лучше всего вообще непросыпаться. Фицджеральд мыслит как убежденный протестант, если непуританин: он убежден, что за счастье нужно платить, что грех всегданаказуем. Он описал несчастных богачей в Нью-Йорке после того, каксам пожил бедным и счастливым в Париже. Единственный способкритиковать богатых – это жить по их образу и подобию, то естьпьянствовать не по средствам и кончить нищим алкоголиком.
Теперь наконец понятно, отчего Скотттак любил буянить в «Ритце», напившись вусмерть, илизагонять машину в пруды: испоганить свой смокинг было для негополитическим актом, его собственной манерой осудить тот мир, ккоторому он так страстно хотел принадлежать. Фицджеральда можносчитать первым бобо (богемным буржуа), хотя сам он элегантно именовалсвою левизну «потерянным поколением»: «Давно порапонять, что все в этом мире безнадежно, и, однако, не терятьрешимости изменить его» (см. «Крах» 1 );«Все боги – мертвы, все войны – проиграны, всенадежды на человечность – обмануты» («This Side ofParadise» 2 ).Остается лишь его рассказ о нью-йоркских аристократах, такойблестящий, что они были ослеплены им, а потом угасли – угасли,как динозавры.
Мне не нравятся люди, которым ненравится Фицджеральд. Они убеждены, что истинный бунтарь непременнодолжен ходить в лохмотьях. Это грубая ошибка: если я поливаю головушампанским, а затем картинными пинками опрокидываю свое кресло, толишь для того, чтобы вскричать заодно со Скоттом-Геварой: «Bibala Revolucion!» 3
№45. Жорж Бернанос «ПОД СОЛНЦЕМ САТАНЫ»(1926)
Под номером 45 у нас стоит ЖоржБернанос (1888—1948) и его «Под солнцем Сатаны», ноне «Под самым солнцем» – последнее названиепринадлежит песне Генсбура; будьте, пожалуйста, внимательнее!
Должен честно признаться, что до началаэтой моей хроники я никогда не читал Бернаноса. Обычно литературныеобозреватели делают вид, будто знают все на свете; даже под пыткойони будут твердить, что плоть грустна и что они прочли все книги насвете. Но тут я купил себе «Под солнцем Сатаны» виздательстве «Плон» и вопреки своим предубеждениям(Бернанос –известный-католический-памфлетист-тары-бары-растабары-господи-спаси!)был потрясен этой колдовской, абсолютно фантастической книгой,исполненной горькой и возвышенной жестокости. «Экзорцист» 4 просто отдыхает!
Нужно сказать, что Бернанос написалсвой первый роман задолго до смерти Бога: в 1926 году в Него верилитак же, как в Дьявола, и еще боялись ада; сегодня в аду живут, астало быть, к нему привыкли. Итак, Бернанос одним из первых понял,что XX век – это время, когда Богу суждено умереть, а Сатане –извергнуть адский огонь. Трудно даже представить себе, какимтриумфальным успехом увенчалась эта книга сразу после выхода.Бернанос, работавший страховым агентом, совсем как Кафка (только вБар-ле-Дюке, что не так шикарно, как Прага), мгновенно сделалсязвездой в национальном масштабе.
Судите сами: он рассказывает историюМушетты, молоденькой провинциалочки из Па-де-Кале, забеременевшей отнекоего маркиза. Поскольку маркиз не желает признавать ребенка, онаубивает своего соблазнителя, затем лишается ребенка. Уж не одержимали она дьяволом? Появляется деревенский кюре, аббат Дониссан; онвстречает Сатану (переодетого вполне симпатичным конским барышником,ибо в те времена Дьявол еще не принял облик Мерилина Мэнсона) ипредлагает ему свою собственную душу в обмен на спасение от вечногопроклятия души Мушетты (я, конечно, упрощаю, да простит меня святойБернанос!). И все это воплощено в стиле одновременно и насыщенном, иодухотворенном, в полном смысле этих слов. В стиле…сверхъестественном, как называет его Поль Клодель 5 (другой исступленный мистик) в письме, адресованном автору: «Самоепрекрасное – это мощное ощущение сверхъестественного, не всмысле внеестественного, но естественного в выдающейся степени».Я ожидал занудного чтива про сутаны, а нашел мистическое сказание,поистине фаустовский экстаз, захватывающую религиозную легенду;сценарий по такому сюжету нужно было доверить не Морису Пьяла, аМартину Скорсезе!
И потом, как не восхититься первойфразой этого романа: «Вот он, тот вечерний миг, который таклюбил Поль-Жан Туле 6 ,вот он, горизонт, что меркнет, пронизанный струящимся безмолвием…»Не правда ли, это в высшей степени современно и смиренно –начать книгу с цитирования собрата по перу?! Вы можете представитьсебе Пруста, начинающего свои «Поиски» 1 фразой «Я долгое время ложился в постель засветло, чтобыпочитать Сент-Бёва»? (Правда, требовать от него такого подвига– это уж слишком!)