Вадим Новгородский (Яков Княжнин)
Уже Вадим, свершив со славою войну, Приходит наконец в отеческу страну; Но свой возврат почто от всех граждан скрывает И только лишь двоих зреть нас удостояет? Почто назначил он свиданья с нами час, Доколь не осветит луч солнца наших глаз, На самой площади, нам прежде толь священной, Новградский где народ, свободой возвышенный, Подвластен только быв законам и богам, Уставы подавал полнощным всем странам?
Самодержавна власть всё ныне пожирает, И Рурик многих здесь веков плоды сбирает — Вот, мыслю, скрытности Вадимовой вина. Противна для него отеческа страна, Где, уклоняяся пред смертным на престоле, Увидит он себя в одной с рабами доле. Се он; и вслед за ним тех ратников толпы, Которых славы в путь вели его стопы.
Явление 2 [ править ]Я вас ли зрю, Вигор, Пренест великодушны?
Мы повелениям твоим всегда послушны, Для нас священный твой исполнили приказ.
Друзья! В отечестве ль моем я вижу вас? Уже заря верхи тех башен освещает, Которые Новград до облак возвышает. Се зрим Перунов храм, где гром его молчит, — В недействии Перун, злодейства видя, спит! И се те славные, священные чертоги, Вельможи наши где велики, будто боги, Но ровны завсегда и меньшим из граждан, Ограды твёрдые свободы здешних стран, Народа именем, который почитали, Трепещущим царям законы подавали, О Новград! Что ты был и что ты стал теперь?
Героев сонм! Его величье ты измерь; А я от горести, его в оковах видя, Бессилен то свершить, я жизни ненавидя… Вы содрогаетесь. И как не трепетать, Когда из рабства бездн осмелимся взирать На прежню высоту отечества любезна! Вся сила Севера пред оным бесполезна, Его могущество, не знающе врагов, Равняла в ужасе с могуществом богов. А днесь сей пышный град, сей Севера владыка — Могли ли ожидать позора мы толика! — Сей гордый исполин, владыки сам у ног Повержен, то забыл, что прежде он возмог! Забыл! — Но как забыть? Что взор ни поражает, Всё славу падшую его изображает. Воззрим ли на поля — ещё звучит там гром, Которым готф сражён, дерзнув нам быть врагом; Иль очи обратим на внутренности града, Реками где текла с свободою отрада, — Повсюду те стези, где гордые цари Покорство нам несли, по тщетной с нами при. Вот место самое, тех почестей свидетель, Когда здесь наш народ, владыкам благодетель, Гонимого царя варяг прияв под кров, Заставил в трепете молчать его врагов. Граждане! Вспомните то славой полно время; Но вспомните — дабы низвергнуть гнусно бремя. О, стыд! Сей царь, тогда покорен, удручён, С молением представ, в средине наших стен Своё чело на прах пред нами уклоняет; А днесь — о, грозный рок! — он нами обладает — Сей Рурик. Не могу я боле продолжать; Но ваше чувство вам то может докончать, Чего в отчаяньи свершить мой глас не может.
И наше сердце грусть, твоей подобна, гложет. Отечество мы зря низверженно в напасть, В отчаяньи его оплакиваем часть.
Оплакиваете? — О страшные премены! Оплакиваете? — Но кто же вы? — Иль жёны? Иль Рурик столько мог ваш дух преобразить, Что вы лишь плачете, когда ваш долг — разить?
Мы алчем вслед тебе навек себя прославить, Разрушить гордый трон, отечество восставить; Но хоть усердие в сердцах у нас горит, Однако способов ещё к тому не зрит. Пренебрегая дни, и гнусны и суровы, Коль должно умереть, мы умереть готовы; Но чтобы наша смерть нетщетная от зла Спасти отечество любезное могла И чтобы, узы рвать стремяся мы в неволе, Не отягчили бы сих уз ещё и боле. Познаешь сам, Вадим, сколь трудно рушить трон, Который Рурик здесь воздвигнул без препон, Прошеньем призванный от целого народа. Уведаешь, как им отъятая свобода Прелестной властию его заменена. Узнаешь, как его держава почтена И истинных сынов отечества сколь мало, Которы, чувствуя грызуще рабства жало, Стыдилися б того, что в свете смертный есть, В руках которого их вольность, жизнь и честь. Коварством Рурика граждански слабы силы; А воинством варяг наполнен град унылый. Нам должно помощи бессмертных ожидать, И боги случай нам удобный могут дать.
Так должно на богов нам только полагаться И в стаде человек без славы пресмыкаться? Но боги дали нам свободу возвратить; И сердце — чтоб дерзать, и руку — чтоб разить! Их помощь в нас самих! Какой ещё хотите? Ступайте, ползайте, их грома тщетно ждите; А я, один за вас во гневе здесь кипя, Подвигнусь умереть, владыки не терпя! О, рок! Отечества три лета отлучённый, За славою его победой увлечённый, Оставя вольность я, блаженство в сих стенах, На нас воздвигшихся, свергаю гордость в прах; Я подвигов моих плоды несу народу; Что ж вижу здесь? Вельмож, утративших свободу, Во подлой робости согбенных пред царём И лобызающих под скиптром свой ярем. Скажите, как вы, зря отечества паденье, Могли минуту жизнь продлить на посрамленье? И если не могли свободы сохранить — Как можно свет терпеть и как желать вам жить!
Как прежде, мы горим к отечеству любовью…
Не словом, доказать то должно б — вашей кровью! Священно слово толь из ваших бросьте слов. Или отечество быть может у рабов?
Имея праведно дух, грустью огорчённый, Напрасно, против вас ты гневом омрачённый, Тягчишь невиннейших толь лютою виной. Едва пред войском ты расстался с сей страной, Вельможи многие, к злодейству видя средство, И только сильные отечества на бедство, Гордыню, зависть, злость, мятеж ввели во град. Жилище тишины преобратилось в ад. Святая истина отселе удалилась. Свобода, встрепетав, к паденью наклонилась. Междоусобие со дерзостным челом На трупах сограждан воздвигло смерти дом. Стремяся весь народ быть пищей алчных вранов, Сражался в бешенстве за выборы тиранов. Весь Волхов, кровию дымящийся, кипел. Плачевный Новград! Ты спасения не зрел! Почтенный Гостомысл, украшен сединами, Лишася всех сынов под здешними стенами И плача не о них — о бедстве сограждан, Един к отраде нам бессмертными был дан. Он Рурика сего на помощь приглашает; Его мечом он нам блаженство возвращает. В то время, летами и бедством изнурён, Дни кончил Гостомысл, отрадой озарён, Что мог отечества восстановить спокойство; Но, отходя к богам, чтя Рурика геройство, Народу завещал, да сохранит он власть, Скончавшую его стенанья и напасть. Народ наш, тронутый заслугой толь великой, Поставил над собой спасителя владыкой.
Владыкой! Рурика! Кого народ сей спас? Пришед на помощь нам, что делал он для нас? Он долг платил. Но коль его благодеянья Казалися вам быть достойны воздаянья — Иль должно было вам свободою платить И рабство ваше в дар заслуге положить? О души низкие! Падущие под роком И увлекаемы случайности потоком, Ах! Если б вы себя умели почитать! Блажен бы Рурик был, когда б возмог он стать, В порфире облачён, гражданам нашим равен: Великим титлом сим между царей ввек славен, Сей честью был бы он с избытком награждён. Гласите: Гостомысл, геройством убеждён, Вам узы завещал, чтоб кончить ваше бедство. Иль вольность сограждан была его наследство? Иль мог он вас, равно как тех животных, дать, Которых для себя всяк может обуздать? Закрытый в гордости отечества любовью И кровь соединя свою со царской кровью, Под видом прекратить всеобщую напасть, Он сыну дочери своей здесь отдал власть; А я тому дам дочь мою единородну, Имея душу кто не рабску, благородну, Стремясь отечества к спасенью мне вослед И жизни не щадя, всех смертных превзойдёт. Рамида та цена, котору предлагаю. Тиранов враг — мой сын. К ней страсть я вашу знаю. Вы знаете, её прелыценны красотой, Алкали чести быть цари в родстве со мной; Но я пренебрегал приять тирана в сына И, гражданин, хотел новградска гражданина. Явите, имени сего достойны ль вы. Иль, идола рабов воздвигнув на главы, Меня, и честь, и всё ему предайте в жертву, — Увидьте и мою вы дщерь сражённу, мёртву.
Чтобы достойным быть дражайшей толь руки, Готов один презреть несметные полки, Которыми престол свой Рурик утверждает.
Колико счастия сего мой дух алкает И сколько я моё отечество люблю, — С оружием в руках я то тебе явлю.
Клянусь Перуновым я именем священным, Клянуся сердцем я, Рамирою прельщённым, На всё дерзать.
На всё дерзать. Прими ты клятву и мою.
О, жар героев! Вас я ныне познаю! Надежда вы граждан! отечества отрада!
Поборники мои! Оставим стены града И, пользуясь ещё остатком слабым тьмы, В се дебри мрачные отсель отыдем мы, Где ратники мои, победою венчанны, Питая ярости стремленья несказанны, Котору в них зажёг отечества урон, Решились умереть или низвергнуть трон. Вигор к героям сим последует за нами, Пренест останется здесь правити сердцами. Ступайте.
Явление 3 [ править ]Я тебе вверяю нашу часть: Потщись воспламенить к отечеству ту страсть, Которая граждан героями творила, Которую в сердцах держава затворила. Что можешь чувствовать, дай чувствовать то им. Сравняй себя, Пренест, с почтением моим. Хоть в равный путь Вигор с тобою и стремится, Но твой успех моим желаньем становится. Блажен, когда, тебя обязан награждать, К Рамиде возмогу твой пламень увенчать.
И дочерью твоей прекрасною прельщённый, И лестным мне твоим почтеньем восхищённый, Стыжуся я, неся мою на жертву кровь, Что жар к отечеству делит моя любовь. И может быть, твоё почтенье уменьшает Награда, чем Вадим мне сердце утешает. Верь мне, хотя всего превыше чту сей дар, Но должности моей любви не вреден жар, В котором всё моё я счастье обретаю. И если к горести Рамидою я таю, Хотя несклонна мне пребудет навсегда, Несчастен быть могу, бесчестен — никогда! Увидишь ты меня, надежды всей лишённа, За общество в твой след геройский устремлённа, Как и с надеждою равно несуща грудь, Пренебрегая жизнь, в кровавой славы путь.
Сего надеюсь я, Пренеста сердце зная; Но дочь Вадимову так мало почитая, Почто ты думаешь её несклонну зреть И общества в тебе спасителя презреть? В ней кровь моя: она не будет малодушна И — только должности своей всегда послушна — Те сердца слабости умеет обуздать, Которы нега в нас удобна возрождать. Воспитанныя мной, ты будешь в том свидетель, Ей власть моя — закон, а счастье — добродетель. Прости. Уж солнца луч, распространяя свет, В дремучие леса меня отсель зовёт. Увы! Когда уже здесь всё порабощённо, Здесь нет отечества — оно всё там вмещённо, Герои наши где, взносяся над судьбой, Готовы умереть иль скиптр попрать ногой.
Но дочь, не знающу Вадима возвращенья, Почто узреть тебя лишаешь утешенья?
Прибытие мое брегись открыть и ей: Хоть горько для души родительской моей, Что час свидания я с нею отдаляю, Но я отечество себе предпочитаю. Спешу устроить всё, чтобы в грядущу ночь, Свободу здесь узрев, мою увидеть дочь.
Действие второе [ править ]
Явление 1 [ править ]Се приближается тот час, тобой желанный, В который твой отец, победою венчанный, Вадим, прибытием обрадовав сей град, Рамиде принесёт с собою тьму отрад. Узришь возлюбленна родителя, героя, Который, общества спокойствие устроя, Ко прекращению любезной дщери мук Приходит из своих победоносных рук Отдать её в венце пылающему ею. Уверена твоей чувствительной душею, Твоё величие не чту себе в урон. Супруга Рурика, восшедшая на трон, Надеюсь, для меня Рамидою пребудет И дружества вовек Селены не забудет.
Ты знаешь чувствия Рамидиной души. Селена, ты меня сей дружбы не лиши, Которая моё блаженство возвышает; Она равно мой дух пленённый утешает, Как та бессмертная неодолима страсть, Без коей всякое мне счастие — напасть. Верь мне: сей блеск венца, престола возвышенье Для чувств Рамидиных презренно утешенье! В корысти, в гордости я сердца не гублю. Не князя в Рурике, я Рурика люблю.
Душою обладать героя ты достойна; Но в ожидании твоих отрад спокойна, Готовясь к счастью быть спряжённой браком с ним, Не огорчаешь ли предчувствием каким Души, нежнейшею любовью упоённой? Не вопиет ли глас свободы сокрушённой? Не вображается ль великий твой отец Во гневе, в ярости, зря царский здесь венец?
Почто ж смущать моё блаженство сей напастью? И что свобода вся пред Руриковой властью? Верь мне, родитель сам, героя зря сего, Свободу, гордость — всё забудет для него. Возможно ль Рурика кому возненавидеть? Чтоб обожать, его лишь надобно увидеть. Своею вольностью лишённый всех отрад, Не то ли чувствовал, что я, и весь сей град, Как Рурик к нам привёл торжественное войско. Вообрази себе сие чело геройско, Престол божественных его души доброт, Надежду будущих властителя щедрот, Те очи, молнией и кротостию полны, Когда, смирив он здесь смятенья страшны волны, Народ признательный привлёк к своим ногам. Коль может человек подобен быть богам, Конечно, Рурик им единый только равен. Воспомни ты, как он, победоносен, славен, Доволен только тем, что нам благотворил, В своей душе за то награду находил И, мужеством прервав плачевны наши стоны, Отрёкся здешния завидной всем короны. Тогда народ, страшась своих возврата бед, Слезами орошал сего героя след. В какие горести весь град сей погружался; Казалося, нам час последний приближался. Всему отечеству мой дух сотрепетал, И с Руриком весь мир Рамидин погибал. Ты видела то всё, Селена, ты бесстрастна. Скажи: когда б тебе вселенная подвластна С подобострастием у ног твоих была, Иль власти б ты своей ему не отдала? И мира к радости, против себя правдива, Под властью Рурика ты как была б счастлива!
Сомнения в том нет, достоин власти он; Но если б твой отец, которому здесь трон Гражданский всяких бед несноснее казался, Противу Рурика к несчастью ополчался; Когда бы, не смотря на плачущую дщерь…
От мысли сей мой дух трепещет и теперь. Увы! Коль мне судьба толико будет злобна, Хоть скорби не снесу мученья бесподобна, Колико Рурика я смертно ни люблю, Умру, но должности моей не преступлю; И, повинуйся родительской я власти, У ног его мои окончу все напасти… Но нет! почто, почто мне сердце разрывать И грудь стенящую слезами обливать? Чего не может быть — почто мне тем терзаться И горестнейшим толь мечтаньем устрашаться? Мы лютость от себя сих мыслей удалим. Не может к Рурику питати злость Вадим, Не может: и герой героя обожает. Твоё сомнение обоих унижает. Во славе равные, что может их смутить? Что может к зависти родителя склонить? То свойство гнусное лишь подлых душ и чёрных, Чтоб, зря достоинства на высотах безмерных И быв бессильными до оных возлететь, Во мрачности своей их блеска не терпеть. А истинный герой, упитан светом славы, Доволен сам собой, превыше сей отравы. Но пусть Вадима бы встревожил здесь венец — Иль мною Рурику не будет он отец? Отвергнем тщетный страх и лютые толь мысли. Селена, ты мои отрады все исчисли! Но как возможно их себе вообразить! Скажи, счастливее меня то может быть? Се Рурик шествует, и зрак его любезный Являет, сколь твои сомненья бесполезны.
Явление 2 [ править ]На быстрых крылиях уж те часы парят, Которы счастие моё несут в сей град; В которы твой отец, толь алчно жданный мною, Во лаврах возвращён отечеству судьбою, За все труды меня Рамидой наградит И браком всё моё блаженство утвердит. Вельможи и народ мне дали здесь корону И, сердцем моему покорствуя закону, Превыше вольности мою считают власть. Велика честь сия; но мне была б напасть, Когда бы ты меня от сердца отвергала И трон украсить мой собою не желала. Однако пламень мой к тебе каков ни лют, Хоть жизнию не чту я горьких тех минут, В которы, удалён твоей красы, страдаю, Я счастливым себя ещё не почитаю, Коль равной страстию Рамида не горя Мне счастье подаёт, свою в нём должность зря; И за граждан своих, в награду их спасенья, Хоть малые себе потерпит принужденья. Чтоб словом чувствие моё изобразить, Тобой — тебе одной хочу я должен быть. Хоть прелести твои моей души питанье, Хотя, лишась тебя, мне будет жизнь страданье, Но горьку часть сию той части предпочту, Чтоб, зря всегда твою в уныньи красоту, Встречая с ужасом моей супруги взоры, Всечасно находить смертельны в них укоры. Притворства чуждому верь сердцу моему: Стократ приятней мне терзаться самому, Как, из тоски других извлекши люту радость, Вкушати свойственну одним тиранам сладость. Открой мне чувствие ты сердца твоего: Не огорчаю ли хоть мало тем его, Что жизни счастие в тебе одной включаю, Что я в тебе себя с душою сочетаю?
Как можешь, государь! ты то вообразить, Чтобы Рамидин дух умел себя склонить К притворству низкому без страсти принуждаться И узам тягостным к мученью предаваться? И что б, скажи, тому виною быть могло? Или увенчанно короною чело? Верь мне, когда бы кто вселенной на престоле, Открывши гордости моей безмерно поле, Венцами без числа глазам моим блистал И за любовь мою власть мира отдавал, Коль сердцем бы его Рамида не избрала, Она бы скиптры с ним и троны презирала; А если бы свою он призвал в помочь власть, Умела б смертию отвергнуть я напасть. Гражданку здешнюю, возросшую в свободе, Не может удивить ничто во всей природе. Подвластна лишь богам и моему отцу, Всем сердцем я к тебе стремлюся, не к венцу. Ты внемлешь глас души без лести, без искусства; С притворством никаким мои не сродны чувства; И если б Рурика любить я не могла, Я с откровенностью то равною б рекла, Как и теперь мой дух прельщённый то вещает: Коль Рурик счастье всё в моей любви включает, Когда зависит то от сердца моего, Так нет счастливее на свете никого.
О, час драгой! моей всей жизни драгоценней! Я вечно не вкушал отрады совершенней; Внимая сладостным из уст твоих словам, Завистна кажется моя судьба богам. Уверен, восхищен признаньем вожделенным, Я с сердцем, новою днесь жизнью укреплённым, Иду, куда меня правленья долг зовёт: В нём Рурик бремени уж больше не найдёт; И сколь ни тягостны несметны попеченья, Труды, прискорбия, душевны огорченья, Которых требует монархов тяжка власть, Мне будет счастием и самая напасть; Хоть Рурик жизнь свою за свой народ утратит, За всё единый взор Рамиды мне заплатит.
Явление 3 [ править ]Ужасная моё пронзила сердце весть! О, дочь жестокая! Как то Вадиму снесть! Рамида к Рурику любовию пылает… Уже последнего меня тиран лишает… Но се она…
Но се она… Тебя ль я зрю, родитель мой, Герой! Позволь в твоих объятиях…
Герой! Позволь в твоих объятиях… Постой.
Что вижу. Ты моим восторгам отвечаешь Презреньем. Или дочь твою пренебрегаешь? Украшен лаврами, её не познаёшь И в жертву гордости природу отдаёшь?
Несчастна! Если б я тебя возненавидел, Я с равнодушием восторг бы твой увидел И, ласки восприяв, тебя бы не отверг. Но — о, несчастия неизмерима верх! — Воззри и по сему познай прискорбну виду: Гнушаясь, не могу я не любить Рамиду.
Ах, каждая твоя ужаснейшая речь, Вонзаясь в сердце мне, разит, как острый меч. Чем винна я, скажи, возлюбленный родитель? Что дух терзает твой, герой и победитель? Открой мне, плачущей родителя у ног, За что, лиша тебя, мой рок мне столько строг? Чтоб сердцем ты опять к Рамиде обратился, Что делать мне, скажи. Твой боле зрак смутился! Гласи, повелевай — за отческу любовь Мне должно ли в сей час пролить мою всю кровь? Пролей! она твоя! возьми твой дар обратно!
Глас должности твоей как слышать мне приятно! Я, чувств родительских к тебе не истребя, Не жизни требую, но чести от тебя.
Что слышу. Или дочь свою подозреваешь. Ты чести требуешь — или меня не знаешь?
Не знаю… Ты, сама теперь в себя вошед, Отрады полный мне дать можешь ли ответ: Что, чести в правилах Вадиму непременна, Ты та же дочь моя, любезна и бесценна? Блистая, как всегда, заразой красоты, Рамиду прежнюю найдёшь ли в сердце ты?
Меня вопросами, как громом, изумляешь! Ты судию в себе, а не отца являешь… Богами и тобой самим я в том клянусь, Что та ж Рамида я, что век не пременюсь; Что дочь достойная Вадима, но несчастна; Что чести правилам его всегда подвластна; Что паче я всего родителя люблю; Что я, не знав вины, ужасну казнь терплю. Открой преступок мой!
Открой преступок мой! Ты страстию пылаешь К носящу здесь венец, — а ты вины не знаешь. Быть может, клевета Рамиду тем мрачит? Разруши весть сию, чем город сей звучит… Ах, ежели меня не истина сразила; Коль чувствия мои Рамида сохранила; Коль враг мой — враг тебе в сиянии венца, — Дерзай, любезна дочь! в объятия отца… Несчастна! Плачешь ты, и грудь твоя томится. Моё бесславие мне ясно становится!
Когда порок — любить спасителя граждан, Который от богов к отраде смертным дан; Который, прекратя общественные стоны, Отрёкся здесь ему представленной короны; Который, умолён народа током слёз, Небесны благости с собой на трон вознёс; Который, как отца, Вадима ожидает, — Виновною себя Рамида почитает! Достойна казни я. Вот грудь моя, пронзай! Им сердце пленное на части растерзай. Теряя с ним я всё — и небеса и землю, — Удар смертельный твой за дар драгой приемлю.
Обрушься на меня небес пресветлых твердь! Ты просишь смерти — ты вкусить достойна смерть! Злодейским пламенем и пагубным пылая, Отцеубийца ты, меня во гроб вселяя; Изменница! твоё отечество предав, И вольность сограждан, и святость наших прав! О ты, сообщница коварного тирана, Которым с кротостью дана нам смертна рана! Поди к нему, поди, скажи: твой здесь отец, Что хочет он сорвать с главы его венец. Да придет он своё предупредить паденье И, сердце мне пронзя, скончать моё мученье. Поди и меч направь злодея моего На грудь родителя несчастна твоего И, смертию отца препон освобожденна, Взойди на трон, моей ты кровью обагренна.
Постой, родитель мой! Ах, сжалься надо мной! Твои укоры, вид толико грозный твой, Твой гнев — то более мне смерти страх наносит, Которой у тебя дочь бедна тщетно просит… Познай, родитель мой, познай в сей час меня: Тебя достойна я, хоть мучуся, стеня… Сей нежный огнь любви, мне толь приятный прежде, Заслугой Рурика обманута в надежде, Сей огнь, которым я питала жизнь мою, Смертельно мучима, зря ненависть твою, Сей лютый огнь — кляну и в нём порок мой вижу И сердце слабое, терзаясь, ненавижу За то, что я, стремясь в нём пламень потушить, С сим пламенем должна и жизни свет гасить… Оставь мне то, оставь, что, сердце открывая, Кажу его, тебя лишь боле прогневляя; Я искренностию родителю должна, И помощь в горести несносной мне нужна. Отца я в недра грусть смертельну проливаю, Родителя к моей отраде призываю… Отеческим воззри ты оком на меня И пожалей о мне, несчастную виня. Жалей — превозмогусь, явлюсь тебя достойна И, волю соверша твою, умру спокойна. Повелевай! Меня послушну будешь зреть.
Достойна ты меня, а хочешь умереть! Кто? Ты! Вадима дочь! и дочь свободна града! Превозмогись, живи и будь моя отрада. Клянись покорствовать во всём твоей судьбе.
Клянусь. Чем быть могу подобна я тебе?
Из сердца истребя жар гнусныя отравы, Со мною шествуя ко храму вечной славы, К тирану в ненависть любовь преобратить.
Клянусь… хоть не могу сего я совершить… Клянусь… коль должно мне… всечасно умирая, Не зреть его вовек иль видеть, отвергая.
Клянись, — чтоб мог я дочь мою во всём познать И миру без стыда Рамиду показать, — Клянись, что, одолев душ рабских страстну муку, Из наших сограждан тому отдашь ты руку, За вольность общества кто паче всех герой Покажет, что владеть достоин он тобой. Клянись наградой быть тирана за паденье.
Чего ты требуешь! Увы! Сие мученье Превыше сил моих! Иль мало жертвы той…
Поди от глаз моих, исчезни предо мной! Быть дочерью моей я способ предлагаю; А ты… Нет, ты не дочь, и я тебя не знаю! Храня любовь отца, я только что крушусь.
Постой, родитель мой! Я всё свершить клянусь! Коль мало лютых мук, которы предприемлю, Ты вымысли ещё…
Ты вымысли ещё… Я дочь мою объемлю! Не плачь, умерь тоску, что грудь твою теснит. Что может нас терзать, коль слава предстоит?
Пренест! отечества к спасенью есть ли виды? Ужель достоин ты руки моей Рамиды?
Явление 4 [ править ]Все чувства устремя тебе подобным быть И, обществу служа, Рамиду заслужить, Лишь только ты меня, спеша за град, оставил, Тотчас мои стопы к вельможам я направил, Которых гордый дух против венца роптал И гнева молнию в молчании питал. Собрав их, я им рек: «Се час тот наступает, В который небо нам судьбу граждан вручает; В который город наш, сей прежде царь царей, Сие питалище великих толь мужей, С свободой своего сияния лишённый, Под игом скипетра позорно удручённый, Возможет вознестись на высоту опять, Чтоб Северу всему законы подавать. Уже извне на трон направлены удары; Уж с воинством Вадим принёс тиранству кары. Коль так же, как ему, противен вам венец, Паденья своего не избежит гордец, Который, нам дая вкушать соты коварства, Нас клонит к горести самодержавна царства. Великодушен днесь он, кроток, справедлив, Но, укрепя свой трон, без страха горделив, Коль чтит законы днесь, во всём равняясь с нами, Законы после все и нас попрёт ногами! Проникнув в будуще вы мудростью своей, Не усыпляйтеся блаженством власти сей: Что в том, что Рурик сей героем быть родился, — Какой герой в венце с пути не совратился? Величья своего отравой упоен, — Кто не был из царей в порфире развращён? Самодержавие, повсюду бед содетель, Вредит и самую чистейшу добродетель И, невозбранные пути открыв страстям, Даёт свободу быть тиранами царям. Воззрите на владык вы всяких царств и веков, Их власть — есть власть богов, а слабость — человеков! Потом, чтоб яростны против лучей венца И паче раздражить их гордые сердца, Изобразил я им народов страшны бедства: Те самовластия плачевны, люты следства, Вокруг которого с кадильницею лесть, Бесстудно принося богам пристойну честь, Преступников в венцах с бессмертными равняет И кровью подданных на тронах упояет. Гнев боле пламеня моих чертами слов, — «Представьте, — я сказал, — вы смертных сих богов, В надменности свою законом чтущих волю, По гнусным прихотям влекущих нашу долю И первенство дая рабам своих страстей, — Пред ними тот велик, кто паче всех злодей. Дождёмся ли и мы такой ужасной части, Когда властитель наш, в своей спокоен власти, Личину хитрости со горда сняв лица, Явит чудовище под блесками венца? Всечасно окружён свирепостью и страхом, Подножья своего считать нас будет прахом И, присвояя плод трудов несметных лет, Отнимет всё у нас — и даже солнца свет, Чтоб подлость наградить своих льстецов прегнусных. Уж есть событие таких предвестий грустных: Его варягами наполнен весь наш град; Уж с нами становя своих рабов он в ряд, Остатки вольности и наших прав отъемлет; А ваш великий дух на крае бездны дремлет! Проснитесь. » Вдруг их вопль остановил мой глас: «Идём пронзити грудь тирану сей же час!» Их рвенье описать я сколько б ни старался, Как мрак пред пламенем глагол бы мой казался. И как изобразить движенье сих мужей, Сих ненавистников и рабства и царей; Их слёзы на очах от гнева и позора, Летящи молнии от яростного взора, Багряность мрачных лиц, сей образ грозных туч, Из-коих вольности блистал надёжный луч И неминуемо тираново паденье. Впоследок, пременя свой гнев во исступленье, Забыв опасности и все исторгнув меч, Стремятся тот же час злодея дни пресечь! «Друзья, — сказал я им, — безвременно геройство, Отъемля плод, не есть сердец великих свойство. Что в том, коль вашу днесь погибель вы презрев, Повергнете себя в развёрстый смерти зев? Не крови вашея отечество желает: Оно от ваших рук спасенья ожидает. Великим толь делам нам должно дать созреть; В грядущу ночь у стен Вадима будем зреть; В грядущу ночь врата отворим мы герою, А с ним ведущему свободу нашу строю». По сём, как вихрями смущённа бездна вод, Стремленью ярости почувствовав оплот, Стеснённая кипит, ревёт и тщетно рвётся, Таков героев сонм во гневе остаётся И просит солнце путь свой ясный сократить, Чтоб мрак привёл тот час, в который им разить.
Сего я ожидал, героев наших зная И добродетели Пренеста почитая.