Б А Л Л А Д А О Б А Й К А Л Е
Все мы, конечно, не только трудились на благо Отечества, но ежегодно имели право на очередной отпуск — 30 дней отдохновения. Ира Людоговская оставляла свои архитектурные проекты и в отпуск посещала пирамиды в Египте, золотые пески в Болгарии, готические соборы в Германии, на худой конец пляжи Пицунды, Гагры и Анапу. С окончанием весенних экзаменов Татьяна Юрьевна тоже отправлялась путешествовать — Рига, Карпаты, Волга до Астрахани, Кама до Уфы, Вологда-Ферапонтов. Семья консервативного Жени, истомленная космическими трудами в своем «ящике», каждый год играла в волейбол и купалась в море у подножия Кара-Дага.
Но у нас — геофизиков, геологов и океанологов — лето было занято в экспедициях, отпуск дробился на осенне-весенние двухнедельные поездки. Однажды выпало свободное лето, и мы с Женей Моуравовой решили поехать на Байкал. Она решила, живя во Владивостоке, а я — в Москве.
Мы списались, купили билеты на встречные поезда и воплотили в жизнь известную школьную задачку: «Поезд вышел из пункта А, ему навстречу из пункта Б вышел другой поезд. Расстояние между А и Б — 11000км. Когда и в каком пункте они встретились?».
Поезда встретились в городе Иркутске и оба пришли минута в минуту. Мы увидели друг друга в подземном переходе с перронов на вокзал. Не отходя от кассы, сразу хочу заметить, что мы ехали не в санаторий или с туристической группой, а «дикарями». Две молодые и еще весьма привлекательные девицы бесстрашно отправились в «дикие степи Забайкалья» с рюкзаками за спиной. Совершенно одни. Об этом низменной прозой не скажешь, поэтому говорю стихами:
«Прекрасные собою, — мне лгать расчету нет, —
Имели за плечами всего по тридцать лет.
Но, несмотря на возраст и страх своих друзей,
В суровый край сибирский стремились поскорей».
Слово «экология» в те далекие годы мрачного застоя еще не было настолько модным, как сейчас, и флотилии ГРИНПИСа еще не бороздили океанов, морей и озер. Конечно, мы знали о «загрязнении окружающей среды», о Целлюлозном комбинате (по фильму Герасимова «У озера», Шукшин в главной роли), о байкальском омуле, который гибнет. Но перед глазами путешественника Байкал представал во всей красе, и наши впечатления, по крайней мере, в поэтической форме были вполне «экологически чистыми»:
«Не мешкая нимало и не страшась ничуть,
По Ангаре суровой продолжили свой путь,
И вскоре гладь Байкала узрели храбрецы,
За синей далью глади маячили гольцы. /сопки/
Байкал на открытке 1967
Таймень, марал и омуль, и хариус меж них
Плескались в водах чистых у ног девиц лихих…»
(Примечание: Насчет рыб — вранье).
В порту Байкал мы сели на пароход «Комсомолец» — единственное, очень древнее плавсредство на Байкале. На нем мы прошли вдоль всего озера до бухты Хакусы, а на обратном пути высадились на острове Ольхон. Здесь в поселке Хужир мы прожили почти неделю в доме бывших уголовников: белоруса Рубеля и его сожительницы Тани.
Забайкалье — древнейшая лагерная зона, и поселок Хужир не составлял исключения — все его жители были оставшиеся на поселении бывшие заключенные. Наша хозяйка была очень приветлива и предупредительна, но на следующий же день, когда мы ушли, попыталась нас обокрасть: мы неожиданно возвратились и предотвратили преступление. Уговорили ее больше так не делать.
Вид на скалу Шаман на Ольхоне
Прогулка к Шаманскому святилищу. Слева — Н.М. Справа — Е.М. изучает наскальные рисунки.
С Ольхона на пароме мы перебрались на материк в поселок Сах-Юрте и здесь чуть было не умерли с голода. В поселковом магазине совсем ничего не было, кроме пачек толокна. В этом забытом Богом и людьми поселке мы видели чудесный грузинский фильм «Листопад». В клубе было немного зрителей — десять ребятишек и мы с Женей.
Из Сах-Юрте на автобусе добрались до Иркутска, там нас встретил мой друг по Университету, биогеограф Юрка Медведев, и в его доме мы устроили прощальный пир.
«Весь вечер вспоминали дела минувших дней,
Бокалы поднимали во здравие друзей,
И звуки давних песен, — о, юность, где же ты?
В сердцах их воскресили забытые мечты.
Наутро рыцарь храбрый их с грустью провожал:
Когда они увидятся, никто из них не знал.
Глаза девиц отважных туманились слезой.
На этом я кончаю рассказ чудесный мой».
С Юрой мы больше не виделись — в Иркутске ли он? в Москве ли ? А Женя поступила в аспирантуру в ИФЗ, потом жила и работала в Эммаусе под Калининым (ныне Тверь) и в 1979г. вышла замуж за моего брата Женю.
Привет тебе, прекрасная Евгения! // Письмо твое явилось мне видением
Забытых дней отдохновения // Средь диких скал на дальних берегах…
А ныне что же? Скукою осенней // Душа объята. Тени наслаждений
Витают смутной чередой в неверных снах.
Последнее письмо пишу тебе в стихах…»
Берега Байкала. Рис. Н. Михайловой. Пастель. 1973
ПРИМЕЧАНИЕ Н.М. от 17. 05. 2018. На Ольхоне через 45 лет
Привожу ссылку на очерк Насти Лотаревой о чудесном старике под названием
ПОСЛЕДНИЙ. Как жил и живет последний ветеран
самого большого байкальского острова
Ссылка: https://takiedela.ru/2018/05/posledniy/
Очерк начинается так: » Четыре часа от Иркутска, паром, еще час по разбитой дороге до Хужира, центрального и самого туристического поселка острова, потом семь километров до деревни Харанцы. В ней и живет 96-летний Алексей Васильевич Копылов, последний ветеран острова Ольхон…».
Фотограф: Антон Климов
Байкал. Остров Ольхон. Вид на Малое море из дер. Харанцы. 9.05.18
Бессмертный полк 9 мая 2018 на Ольхоне. А.В. Копылов на машине с Красным флагом.
Sat, 10 Nov 2012 22:06:55 +0000
«Кавказ подо мною…»
1978 – 1979
НЕ ПОЙ, КРАСАВИЦА, ПРИ МНЕ
ТЫ ПЕСЕН ГРУЗИИ ПЕЧАЛЬНЫХ
ПИСЬМО ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ и ПЕСНЯ
Нане с любовью. Городской романс.
Моим друзьям — Гиви, Ливану и Нане Рцхиладзе
Нехорошо быть злопамятным, а именно этим грешит мой первый очерк о Кавказе. Он несправедлив, потому что душа народа живет не в торговцах мандаринами, и, конечно, судить о стране и народе по кратким поверхностным путевым впечатлениям нехорошо. Пушкин по прибытии в Тифлис пишет о грузинах: «Они вообще нрава веселого и общежительного. По праздникам мужчины пьют и гуляют по улицам. Черноглазые мальчишки поют, прыгают и кувыркаются; женщины пляшут лезгинку». «Голос песен грузинских приятен». «Грузины пьют не по-нашему и удивительно крепки».
Все это верно, но мало. Они восхищают меня своей щедростью, живостью и непосредственностью в общении, неуловимой поэзией в словах и поступках. На этот раз асскажу о любимых мною грузинах, с которыми судьба свела меня в конце 1970-х годов, когда я работала геологом у В. Наседкина. Ранней весной 1978 года. мы выехали с экспедицией в Грузию, чтобы изучать вулканические породы (перлит и обсидиан) в горном массиве на берегу огромного озера Параван.
На аэродроме в Тбилиси нас встречали местные геологи, уже знакомые по своим приездам в Москву, — жизнерадостный, женолюбивый Гиви и худой, застенчивый, изысканно-приветливый Ливан Рцхиладзе. Конечно, князь. Там очень много князей.
Мы заехали на базар, где Гиви накупил всякие овощи, плоские круглые сыры, зелень, душистый хлеб. И мне подарил три темные розы. Мы тронулись в путь — впереди легковушка Гиви, за нею наш экспедиционный ГАЗ-66. Боже, с какой скоростью мы ехали и с такой же все встречные и попутные машины. Дорога петляла в цветущих долинах, на поворотах ревели машины и громадные автобусы, мелькали ухоженные селения, утопающие в садах. Жизнь казалась прекрасной и сказочной. В середине дня по указанию Гиви мы остановились у придорожной харчевни и уселись за роскошно накрытый стол. Огромные миски с мясом, груды зелени, овощей, сыр на круглых зеленых листьях и вино, вино в глиняных кувшинах. Это был настоящий пир, украшенный витиеватыми тостами и взаимной радостью, которую испытывали мы от непривычного для нас изобилия и Гиви от сознания того, что он эту радость мог нам доставить.
После этой славной пирушки, мы расстались с Гиви и Ливаном: они вернулись в Тбилиси, а мы к вечеру достигли холодного сурового плато, где среди высоких гор лежало озеро. Через два дня в отряд приехала еще одна москвичка, и с ней Гиви прислал нам целый ящик черешни. Каждый день мы поднимались на вулканическое плато, усыпанное шарами обсидиановых «бомб», и на окружающих склонах, безлесных, покрытых травой вперемежку со скалами, следили за медленным передвижением овечьих отар. Иногда, напуганные неизвестно чем, они внезапно срывались вниз и тогда доносились гортанные крики пастухов и разъяренный лай сторожевых собак.
Пастухи — рыцари гор. Мне довелось наблюдать их торжественное шествие со стадами, когда они возвращались с гор в ближайшее селение. Они ехали на прекрасных нервных конях в темных длинных бурках, молча и сурово. Подумать только, что и в наше время продолжается эта патриархальная жизнь. Она не поддается никаким революциям и перестройкам, так же, как душа народа.
После Паравана я должна была ехать в Приморье, и мы договорились с женой Ливана Рцхиладзе, Наной, что она приедет к нам в отряд в свой отпуск и будет поварихой. Нана была микробиологом, кандидатом наук и работала в каком-то научно-исследовательском институте.
Мне осталось сказать совсем немного, хотя весь этот рассказ на самом деле был затеян именно из-за Наны, потому что я до сих пор с отрадой вспоминаю то время, которое она провела с нами. Я встречала ее на аэродроме в Кавалерово, и, конечно, она привезла с собой рюкзак весом более 50 кг, где было невероятное множество всякой вкуснятины — сыр, деревенский окорок, колбасы, пряности, зелень, шесть литров чачи в грелках (вместо бурдюков) — словом, чего там только не было. А в экспедиционных условиях это казалось чудом. За все привозимое в отряд положено отдавать деньги из общего котла. Но, несмотря на кажущуюся мягкость, Нана твердо стояла на соблюдении своих народных обычаев. «Это все в подарок», — сказала она тихо и твердо.
Мы останавливались лагерем в разных местах на неделю, потом грузились и переезжали на новое место. Готовить приходилось на костре. И Нана освоилась со всем этим тяжелым бытом так быстро, и кормила нас так вкусно и приветливо, что все в отряде повеселели. А я особенно, потому что с поварихами бывает иногда очень трудно. Наш шофер, хитрый тамбовский мужик, Иван Александрович, которому я по неопытности в конце сезона выплатила лишние 140 руб. (он отказался мне их возвратить), и он размяк перед Наной и совершенно бескорыстно следил за костром, таскал дрова и воду.
Наночка, голубчик, как давно это было! Помните ту ночь в бухте Святой Ольги, когда, поленившись ставить палатки, мы трое — Надя, вы и я — расположились на раскладушках, на берегу океана. Солнце ушло на запад в темные горы, а здесь медленно наступала ночь, постепенно погружая во тьму причудливые красные скалы, белые полотнища вечернего тумана и зажигая в небе свое обычное украшение — звезды. Завыл маяк на соседнем мысу, далеко в море упал его луч. О чем мы говорили тогда? Разве упомнишь. Может, вы пели тогда нам песни печальной Грузии. Как-то вы там теперь?
Очень трудно писать эти «Путевые заметки». Вчера мне показалось, что у меня не хватит душевных сил продолжать это печальное путешествие по «горячим точкам» нашей изнасилованной страны. К тому же совершенно не во время меня стал преследовать привычный призрак вероятного читателя, которому все это будет скучно читать, — призрак, от которого, как мне казалось, я, наконец, сумела отвязаться. Но долг сочинителя призывает меня отбросить сомнения и преодолеть душевную усталость, ради завершения начатого, и я продолжу. Но прежде еще несколько слов скажу о Кавказе, чтобы и его связать с основной темой моего труда — историей нашей семьи.
Наша семья практически вся живет в Москве и поэтому, по сравнению с другими людьми, которые с развалом Союза уже не могут, как прежде, общаться со своими близкими, в этом отношении не пострадала. Однако своим происхождением, дружескими связями, путешествиями и воспоминаниями мы кровно связаны с очень многими уголками нашей Родины, и их беды отзываются в сердце невольно. Неприятие нынешних властей основано не на доводах рассудка, — оно коренится в памяти сердца и, конечно, лежит в области эмоций, а не интеллекта.
Убийства в Буденовске сверх естественного негодования мгновенно напоминают, что недалеко оттуда в Ставропольском крае жили наши предки Лопатины и в станице Марьинской родился мой дед. И когда я слышу об Армении, мне тут же вспоминается, что дед в Первую Мировую войну воевал против турок на Карском фронте. Отчасти, наверное, и за армян, которых турки, не будь России, давно бы уже вырезали.
А в горах Осетии родился дед маминого внука Мити — Александр Моуравов; в предгорьях Кавказа в казачьей станице — родилась его бабушка Нини Елисеевна. Теперь южных осетин убивают грузины, а северные осетины преследуют ингушей. Казаки рвутся в бой и мечтают восстановить сторожевые линии.
Когда в информационных сводках по радио о войне в Чечне вдруг упоминают Валерик, невольно вздрагиваешь: ужели Валерик?! Ведь это место почти нереально, оно в нашем сознании связано с поэзией, с Лермонтовым, и давно затеряно в прошлом. Но нет — с непонятной жестокостью повторяется кровавый бой на «речке смерти» (перевод Валерик) спустя 150 лет после того, как Лермонтов писал:
«Нам был обещан бой жестокий, // Из гор Ичкерии далекой
Уже в Чечню на братний зов // Толпы стекались удальцов».
Под гнетом России чеченцы давно спустились с гор, расселились по равнине и теперь называют Ичкерией никогда не принадлежавшие им земли. Они хотят получить былую независимость, но вряд ли хотят вернуться к своему прежнему образу жизни, – сколько бы они не кипятились, они уже не те.