Деньги на крови Статьи редакции
Рассказ о рынке донорства плазмы в США — его устройстве, рисках распространения инфекционных заболеваний, грязных центрах и вынужденных пожертвованиях.
Мне нужны были деньги. Именно поэтому я сидел в комнате для доноров плазмы на одной из сорока кушеток, рядом с которыми стояли приборы для измерения давления и центрифуги. Одетый в белый халат помощник (работать здесь можно без медицинского образования и без сертификата медбрата) поднял мою руку. В большой бутылке он отделил мою плазму от крови, а затем вернул кровь обратно в сосуды, чтобы не нарушить поток питательных веществ в организме.
«Мои четверо детей вечно шумят, вот я и прихожу сюда отдохнуть», — произнесла худая женщина средних лет с соседней кушетки и чуть повысила голос, чтобы перекрыть звук работающей машины для плазмафереза. Сотрудник клиники попросил нас сжать и разжать кулаки, словно мы коровы, которые доят сами себя.
Перед уходом мне дали календарь с отметками об оплате. Деньги я могу получить, если буду приходить два раза в неделю. Мне даже обещали бонус в $10 за следующий визит.
Как я там оказался? Нужно было чем-то платить за квартиру. Денег на банковском счёте не было. Мне было 48 лет, а журналистских гонораров от случайных статей и заработков на жизнь не хватало. Тогда я увидел объявление: «$50 за донорство плазмы». «Кровавые деньги», а если точнее, то плата за моё время и небольшое неудобство при экстракции богатой протеинами плазмы из моей крови. Завсегдатаи клиники называют это «плазингом».
В объявлении были изображены улыбающиеся сотрудники, так что посещение донорского центра казалось мне чем-то вроде спокойного похода в больницу. Когда я вошёл в клинику, то услышал громкий шум, словно находился в школьной столовой. Новички ждали завершения первичного медицинского осмотра, а постоянные доноры записывались через автоматизированные компьютерные терминалы.
В помещении всегда находилось 50-60 «плазеров» — толпа толкалась и плыла по зданию. Все мы были похожи: люди с затаённой надеждой в состоянии крайней нужды, которые нетерпеливо ждали, когда им заплатят.
Со мной поговорил врач. Пришлось многое рассказать о моей сексуальной жизни — впрочем, к этому я был готов. А вот повторяющиеся вопросы о наличии татуировок меня смутили. Врач трижды спросил, не лгу ли я, что их у меня нет.
После того, как сотрудники клиники взяли у меня пробу крови, чтобы проверить уровень протеина, я прошёл простейший медицинский осмотр. Эффективность его была сомнительной, поскольку сотрудник так быстро задавал мне вопросы, что приходилось его переспрашивать. На стене я заметил надпись: «Незавершенный сеанс — никаких денег».
«Плазерам» платят через специальную дебетовую карту — каждый раз, когда они ей пользуются, у них вычитают комиссию. Во время осмотра сотрудник клиники замедлился, только когда рассказывал мне о схеме платежей. Знал ли он, насколько отчаянно моё положение? Его отношение в духе «Да не волнуйся, ты пройдёшь» могло быть знаком снисхождения, благожелательности или непрофессионализма.
Процедура прошла гладко. Я ушёл с надеждой, что в следующем месяце смогу заплатить за квартиру деньгами от «плазинга». В американских донорских центрах всем посетителям выдают брошюры с информацией о том, что «донорство плазмы безопасно», а все побочные эффекты — это лишь «усталость и синяки».
В моей, помимо этого, говорилось: «О других возможных побочных эффектах вам расскажут наши сотрудники», хотя я не помню, чтобы мне что-то такое говорили. Однако на следующий день я ощутил куда более существенные последствия своего решения.
Это случилось где-то в пять часов вечера. Без какой-то очевидной причины у меня внезапно подкосились ноги
Я словно стал лизуном, этой склизкой бесформенной игрушкой. Куда ощутимее, чем простая «усталость», и намного опаснее — всё случилось неожиданно.
Вдруг я ощутил себя настолько выдохшимся, что не мог стоять на ногах. Едва добравшись до дивана, я отключился и проспал пять часов беспробудным сном. К счастью, это случилось дома. Я совмещаю работу учителем и фриланс. Проснувшись, я задумался: что, если бы это случилось во время основной работы?
Что это было? Первая ласточка незаметных физиологических изменений, причиной которых стал плазинг (возможно, их усугубила тяжёлая работа и бедность). Тогда я начал своё расследование.
Biotest, CSL Plasma, Yale Plasma. Так называются некоторые из этих компаний в штате Нью-Мексико, где я живу. Может, и в других штатах так же. Или OctaPharma, или Biolife. В США собирают около 70% от общемирового объёма плазмы. Соединённые Штаты известны в индустрии как «ОПЕК собирателей плазмы». Но почему именно плазма?
Протеины, выделяемые из плазмы в учреждениях вроде Biotest, нужны для изготовления множества лекарств, которые производят коммерческие корпорации. Индустрия возникла в 1950-х годах из-за появления множества новых препаратов для больных гемофилией. Центры сбора плазмы в мире донорства всегда носили алую букву А.
Больницы, ячейки Красного креста и некоммерческие агентства, которые полагаются на добровольные пожертвования, отвергают модель работы центров сбора плазмы, поскольку из-за денег доноры могут врать о своём состоянии и сдавать неподходящую кровь. А при сдаче крови риск увеличивается.
До кризиса со СПИДом практики сбора плазмы были почти никому не известны, но медицинское сообщество всё равно предполагало, что стандарты достаточно высоки и все им следуют. Это была большая ошибка. В итоге от рук недобросовестных сборщиков плазмы пострадали больные гемофилией.
В 1960-х и 1970-х годах компании, занимающиеся сбором плазмы, решили снизить затраты и обратились к тюрьмам: заключённые получали от $5 до $10 за сеанс «плазинга». Из-за этого около половины больных гемофилией людей в США заразились СПИДом через основанные на плазме лекарства. Процент заболевших был выше, чем среди мужчин-гомосексуалистов в то время. Из-за вспышек СПИДа по всему миру это стало одним из самых известных скандалов в фармацевтической индустрии.
Больные гемофилией подали на компании в суд. В ходе разбирательства выяснилось, что крупный распространитель препаратов продолжал продавать «старый товар» уже после того, как стало известно, что он инфицирован. Выяснилось, что всё это соответствовало как федеральному, так и местному законодательству, и компанию практически не наказали.
К девяностым годам репутация индустрии окончательно испортилась, американцы перестали сдавать плазму, а федеральное законодательство ужесточилось. Чем больше информации распространялось о «плазинге», тем меньше люди доверяли сборщикам.
Ещё до того, как кризис со СПИДом прошёлся по американским центрам донорства плазмы, случались другие скандалы вроде заражения гепатитом С лекарств на основе плазмы. Чтобы выжить, корпорации перенесли бизнес в бедные страны, где люди с радостью сдавали кровь за деньги.
Тогда же Китай попытался создать собственный рынок плазмы, чтобы конкурировать с западными компаниями: деньги за плазмаферез предлагали жителям Хэнаня — самой бедной провинции страны.
Деревенские жители, которые были настолько бедны, что не могли позволить себе презервативы, вскоре поняли, что на продаже плазмы они способны заработать больше, чем на фермерстве
В пунктах сбора были плохие иглы, мешки для крови и проблемы со стерилизацией. К 1995 году провинция Хэнань стала фермой крови на основе криминализированной экономики. Тысячи китайцев заразились СПИДом и гепатитом С.
Сейчас многие лекарства из плазмы для больных гемофилией устарели, но индустрия процветает из-за продажи альбумина — средства от ожогов — и иммуноглобулина для приёма внутривенно. С его помощью лечат расстройства иммунитета и неврологические заболевания.
В США индустрия вернулась — причём по-крупному: с помощью дружелюбной рекламы с акцентом на помощь обществу и экономических проблем страны. Во время Великой рецессии в Америке возросло количество донорских центров — открылось не менее сотни новых учреждений — и сеансов донорства: с 12,5 млн в 2006 году до 23 млн в 2011 году.
После монополизации индустрия изменилась. Сейчас она состоит из пяти транснациональных корпораций, которые работают в США под надзором Управления по контролю за продуктами и лекарствами: Baxter International из Дирфилда, штат Иллинойс, австралийская CSL, Talecris of Research Triangle Park из Северной Каролины, Grifols из Испании и Octapharma из Швейцарии.
Шестым крупным игроком может стать Biotest AG, коммерческое ответвление нидерландской НКО Sanquin. С 2008 года ежегодная выручка всего рынка фармацевтических препаратов на основе плазмы выросла с примерно $4 млрд до $11 млрд.
В Санта-Фе, штат Нью-Мексико, где я живу, расположен всегда заполненный посетителями, но чистый центр сбора Biotech Plasma. Альбукерке с населением в 552 804 человек, самому крупному городу штата, повезло меньше — там работают три центра, и ни в один я не пошёл бы вне зависимости от того, насколько нужны были деньги.
Yale Plasma, расположенный на бульваре, где собираются попрошайки, напоминает ломбард. На окне фасада вывешены объявления об играх в лото. Внутри мало места. Другой центр, CSL Plasma, побольше, но в нём нет стульев. Доноры сидят на полу или стоят в огромных очередях на плазинг. Когда я спросил молодого сотрудника, можно ли присесть на корточки, он сообщил мне, что CSL отказались от сидячих мест, чтобы «не собирались бездомные».
Плазму собирают в контейнеры (это называется «пул плазмы»), чтобы подготовить к процессу фракционирования, после чего её можно будет использовать. Чем больше пул плазмы, тем дешевле будет её обрабатывать — это лишь один пример того, как индустрия «срезает углы», рассказала доктор Люси Рейнольдс, исследователь в Лондонской школе гигиены и тропической медицины.
Чем больше пул, тем выше прибыль. Хотя крупные пулы плазмы проверяют тщательнее (благодаря современным тестам случаи заражения гепатитом С и СПИДом крайне редки), экспертов из сферы здравоохранения в последнее время беспокоит глобальное распространение донорской плазмы. Если в систему попадёт подобный СПИД-патоген, ущерб здоровью людей будет куда сильнее, чем раньше.
«Некоторые правительства во главу угла ставят защиту прав своих граждан. В таких странах корпорации, занимающиеся сбором плазмы, вынуждены играть по правилам. А иногда они предпочитают и вовсе там не появляться. Но Соединённые Штаты ориентируются на корпорации, а не на людей», — объясняет Рейнольдс, которая недавно опубликовала работу с подробным разбором торговли плазмой. Именно поэтому в США самое мягкое законодательство по контролю за оборотом плазмы.
Также в американских центрах действует политика выплат с ориентацией на людей, которым прямо сейчас необходимы небольшие суммы: $50 за первые пять посещений, затем $60 в неделю, если сдавать плазму два раза за указанный период.
Я считаю этот бизнес грязным, поскольку сотрудники подобных центров намеренно подвергают опасности здоровье американских доноров, собирая кровь два раза в неделю, хотя во всех остальных странах сдавать плазму разрешается только раз в две недели.