Странички из Дневника (3 часть)

Уже сутки я дома, в родном Бресте. Вспоминаю и рассказываю всем о своём элегантном путешествии из Братиславы до Бреста, жаль, не до самого вокзала. Как и в прошлом году, туда поезду не пройти из-за строительно-отделочных работ. Если бы не чужой мужчина и его неохотные, чужие руки, я не смогла бы вылезть или выскочить из уютного вагона на голое каменисто-песчаное поле. Видя его равнодушие и желание поскорее отделаться, я взмолилась: "Пожалуйста, придержите меня, мне без Вас не сойти!"

И мужчина опять, нехотя повернулся ко мне, протянул мне навстречу руку, я вцепилась за неё и плечо мужчины и соскочила с последней ступеньки вагона на сухую и рыжую землю, преодолевая так метровый барьер. "Спасибо Вам, " - благодарила я его, смущённо и виновато улыбаясь, а он поторопился со своими вещами в автобус, который довезёт нас до вокзала. А я стою возле своих двух сумок и чемодана, усиленно всматриваюсь вдаль, так горячо и страстно желая увидеть сына и другие родные или знакомые лица, что, возможно, пришли меня встретить. Но нигде никого.

А тем временем все проходят с носильщиком и без мимо меня и пропадают в небольшом рыжем автобусе. И сама начинаю искать носильщика. Поезд и мой вагон всё ещё на месте, а передо мной стоят молодые мужчины в голубых рубашках и чёрных брюках, а один из них спросил меня:

– А Вы что стоите?

– Должны встречать меня, но, видимо, не дошли ещё по этому полю, а я не могу сдвинуться, и показала на свой скромный, но тяжёлый и неудобный багаж.

– Давай заберём, – сказал один из троих. И приблизившись ко мне, взяли в руки мои сумки, а чемодан с колёсиками забрала я, сказав им обрадованно:

– Это уже смогу я сама, спасибо Вам!

Мужчина отошёл в сторону, а я побежала с чемоданом за своими сумками. Кто-то из оставшихся крикнул мне вслед:

– Чтобы Вы знали, Вам несёт сумки сам начальник станции!

– Спасибо, – отвечаю я на бегу, об этом я обязательно напишу в своём интернет-блоге!

И в самом деле, было чудно и приятно, и немного не по себе, что заслужила такую честь. Вот мы у автобуса. Начальник прошёл вовнутрь и ближе к водителю, к самому рулю поставил мои сумки. В салоне было полно сумок, чемоданов, людей. А тут женщина за мной пробилась вперёд, а я прошу её:

– Подождите, пожалуйста, я подам ещё чемодан, пусть его поставят вместе с моими сумками.

А начальник, как будто бы не понимает ситуацию, не видит, не слышит меня (наверное, устал от тяжелой ноши).

– Пожалуйста, ещё это, прошу Вас!

Он повернулся к женщине и молча брал от неё один за другим её багаж, ставил их там внутри, заваливая мои сумки. Я стояла и страдала, и не знала, как мне влезть в автобус с этим багажом. Женщина вошла внутрь за своими вещами, начальник вышел, не глядя на меня, а я, собрав все силы, подняла чемодан на одну ступеньку и сама вскарабкалась на неё. Мои сумки были от меня далеко, а здесь мужчина хотел ещё как-то протолкнуться в автобус ко мне на ступеньку. Опять мне пришлось поднимать чемодан ещё на одну ступеньку выше. Мужчина втиснулся в автобус, и мы с ним практически стояли на одной ноге. Двери закрылись, автобус тронулся, и все пассажиры, серьёзные и тихие, поехали к железнодорожному вокзалу.

Смотрю в окно, выглядывая знакомые лица среди редких прохожих (кто будет ходить вечером по вокзальным окраинам!) И вдруг вижу: идёт впереди слева от нас молодой мужчина в чёрном, даже в чёрных очках. "Олег!" – мелькнула мысль. Метаюсь, вглядываюсь то в передние, то в боковые стёкла, и, наконец, уверенно кричу:

– Мужчина, постучите в окошко, чтобы он понял, что я в автобусе!

Других слов и мыслей мне не пришло в голову. Мужчина заметался вместе со мной, все возле меня невольно шевельнулись, а водитель остановил автобус и открыл дверь. Я пролезла ещё выше, мужчина стал на моё место, а сын как-то ещё пристроился на нижнюю ступеньку, и мы счастливо приехали на привокзальную площадь прямо в тёплые руки таксистов. Я счастливо вытаскивала свой багаж с колёсиками из автобуса.

– Ещё две сумки! Возле руля, подайте, пожалуйста, мне, – просила я, не зная, кого тут надо просить. И водитель, сидя за рулём, подал мне правой рукой одну сумку за другой, а я из последних сил вытянула их наружу.

Олег подошёл к одному из таксистов, молодому и симпатичному, и через пару минут мы ехали к нам домой. Погода была скверная: не только серые облака, но и довольно неприятный порывистый ветер всё это время помогали нашему настроению. Но вопреки всему, мы не поддавались, а я, как всегда, с любовью и нежными чувствами, сидя рядом с водителем, смотрела на похорошевшие родные улицы, парки и аллеи. Ехали по улице Ленина, мимо площади, возле моего студенческого общежития, где когда-то я выглядывала из окна на втором этаже, что выходит на улицу, и видела, как ожидал меня на свидание молодой и элегантный Жора. А рядом школа № 18, где учились мои дети – Олег и Алла, а я подрабатывала там учительницей языка, литературы и этики. Затем водитель свернул на Московскую улицу, где началась и проходила почти вся моя жизнь в Бресте. Институт усовершенствования, заочная школа, мой двор, а направо торговый центр, здание телекоммуникации, улица Карбышева, куда ходили дети в садик, бульвары Космонавтов и Шевченко, улица МОПРа, строительный институт, Партизанский проспект и, наконец, Гаврилова – улица, которую я ненавидела и которую полюбила вдали от Родины.

25 Июля 2013.

Одна радость – разговаривать по скайпу с Душаном.

Ремонт зала как бы окончился, но все вещи, в том числе большой шкаф, столы, столики, кресла ещё не на местах, не говоря о книгах. Не нравится мне всё это, но как здесь помочь им, моим дорогим и любимым, как помочь себе, не знаю. И думаю, что если до сих пор не удалось решить эту задачу, так сейчас я полностью её решить не смогу.

И приходят на ум всякие замечания, которые только на первый взгляд покажутся не такими серьёзными. Если вы нормальный человек, не богач и не миллионер, а перед собой видите красивую женщину или девушку, прежде, чем предпринять решительный шаг, постарайтесь посмотреть на неё внимательно не только на улице, в кино, театре, ресторане и в постели. А посмотрите на неё на кухне, как она оттуда выходит, в каком виде и где она оставит чашку, кастрюлю, корзинку с овощами и фруктами и даже мусорное ведёрко. Загляните в холодильник и запомните, какие чувства Вас охватят. Одним взглядом проведите и заметьте, где и как она оставляет свою одежду, расчёску и прочее, спеша на работу или выходя в магазин. Обратите внимание, когда и как она стирает и утюжит свои вещи и постельное бельё; когда и как готовит еду, чистит ли плиту, моет ли посуду и как её хранит. Этих несколько замечаний Вам помогут сделать правильный выбор на всю жизнь. Недаром в старину, когда шли свататься, впереди бежала нанятая сватья, которая заглянула в доме невесты во все углы и делала громкое имя невесты – чистюли или неряхи.

– Я – неряха, ну, и что? – с таким вызовом я бы не согласилась никогда.

Вчера ездила на рынок, купила помидоры, мороженую скумбрию и просто поинтересовалась ценами. Спрашиваю у женщины, сколько стоят помидоры – красные, малиновые, жёлтые? Помидоры красивые, свежие, в меру большие, возбуждающие аппетит и интерес. Подходит ещё женщина (хороший товар притягивает покупателя):

– Сколько стоят? – спрашивает.

– Сорок, тридцать, пятнадцать!

Женщина, как ошпаренная, отскочила от тех помидор, а я узнала в продавце старую знакомую. И мне она так же ответила, а я не смогла понять и подумать, что так дорого стоят помидоры в Бресте – ведь август на пороге! И когда я её переспросила, она членораздельно, с расстановкой мне повторила:

– Сорок тысяч, тридцать тысяч, пятнадцать тысяч.

Тогда до меня дошло и стало ясно, что здесь помидоры стоят 4 евро, 3 евро, полтора евро за килограмм. Совсем другое дело, – черника. Литровую банку здесь предлагали за двадцать - двадцать две тысячи. Это за два евро. С грибами тоже такая приятная история. Беларусь славится своими богатыми лесами. Но всё равно это очень дёшево, пусть простят мне мои земляки, что сравниваю цены с братиславскими в Словакии. Люди в Беларуси ценят трудовую копейку и ощущают её дефицит, а так же и то, что здесь нет с кого спрашивать больше. А продать- то надо. Так было и в мои юные годы.

Люблю проходить среди товарных рядов и не раз отмечаю про себя, каков рынок: богатый, дорогой, чистый, культурный, оживлённый, доброжелательный, угрюмый, уступчивый, жёсткий, праздничный , весёлый. И в каждом случае родное белорусское слово, как бальзам на сердце. И весь этот фольклор торговцев и покупателей, их весёлые и грустные, порой угрюмые и вытянутые лица; боевые и ловкие, красивые и привлекательные женщины, с их шутками и улыбками, яркими одеждами и привлекательным товаром. Человек, который хочет купить, не к каждой из них подойдёт, а подумает и решит, выберет, с кем будет ему лучше и приятнее общаться и у кого легче покупать.

Жемчужиной этого дня была прогулка по улице Советской, богатой на всевозможные архитектурные конструкции домов, домиков и зданий. Широкая и привольная, с многочисленными, милыми глазу кафе, ресторанчиками и ресторанами, уютными павильонами и местами для отдыха, ожидания встречи, размышления – скамейками и лавочками, пушкинскими фонарями, памятниками, яркими зазывающими рекламами. На улице Советской собрались и перемешались эпохи и поколения тысячелетия, и сама она представляет прекрасный и чистый образ будущих людей, города и всей страны. Всё это проявляется в движении, различных звуках и разговорах влюблённых в эту улицу, свой город и страну симпатичных и красивых, молодых и постарше, и совсем ещё маленьких белорусов. Всё здесь перемешалось, слилось воедино: и время, и люди, и звуки, и краски. И всё здесь живо, полно движения и сил. Вспоминаю слова поэта Я. Купалы:

– А хто там iдзе, а хто там i дзе?

– У агроимн i стай такой грамадзе?

Белорусы многое пережили и много одержали всяких побед, но кто знает, сколько ещё им предстоит пройти, чтобы заживить раны прошедшей войны и перестройки, чтобы их плечи выпрямились и стали сильнее, а руки перестали кровоточить, и на их ногах была сшита современная обувь своими мастерами на меру. В каждом случае, и сердце, и мысль, и душа твердят воедино: " Счастливо тебе, Беларусь! "

30 Июля 2013.

Сегодня успешно начались мои процедуры в поликлинике. Ранним утром на 8.00 я бежала на ИКВ, массаж на 8.30, контроль дыхательных путей на 8.50, экстрасенс на 9.00.

Ведь это прекрасно, верю и надеюсь, что мне станет лучше. Это раннее утро во мне и в моих глазах: пассажиры автобуса выходят, переходят проезжую часть и большой группой идут вовнутрь поликлиники: в регистратуру, к врачу, на процедуры. Все такие красивые и милые, хотя каждый со своим недугом. И я вместе с ними, чувствую уже лучше себя от этой приветливой атмосферы. Мне приятно сознавать, что в государстве, в городе, и в самой поликлинике заботятся о людях, об их здоровье и самочувствии. Нельзя при этом забывать, что человек, в первую очередь, должен сам позаботиться о себе.

31 Июля 2013.

У меня всё идёт своим чередом: встаю в шесть, умываюсь, одеваюсь, делаю свои физкультурные упражнения, причёсываюсь, побыстрее делаю мини-макияж, выпиваю чашку чая с бутербродом – на одну из процедур нужно придти, немного перекусив. А что тут хитрить с едой? Убираю за собой (показываю всем пример, но уже двадцать четыре года всё без внимания. ) и бегу на остановку, как в молодые годы.

А сегодня ещё внучка встала сразу за мной и проделала всё то же, что и я, за исключением зарядки. Даже я ей заметила:

– Как приятно, что мы вместе собираемся в такую рань! (хотя на самом деле мы мешали одна другой).

Но надо как-то укреплять хорошие отношения, склеивать их по крупинке, что у меня далеко не всегда получается. А внучка тут же ответила:

– Только жаль, что ты в одну сторону, а я в другую.

– Ни о чём не жалей, отвечаю я. Между нами пятьдесят лет, так что каждому своё.

Она у меня чувствительная, попросила:

– Не говори так, бабушка!

И в лифте мы вместе, только во дворе она побежала на остановку налево, а я умеренным темпом пошла на свою остановку – направо. При этом подбодрила Алису:

– Если пойдёт дождь, тебя спасут твои длинные волосы!

Как чёрные змеи, они покрывали её плечи, обвивали тонкую талию и тянулись ниже пояса.

Всё вчера изучив, я прямо пошла на ИКВ. Мне указали кабинку, я зашла и расстелила свою простынь, разделась до пояса, а медсестра что-то уложила мне между лопатками, что согревало меня, мысль, и душу, если учесть приятные, ласковые движения и тон медсестры. Как только процедура закончилась, быстро схватываюсь, одеваюсь, складываю простынь, сыплю на стол несколько карамелек, благодарю и бегу на массаж. Хорошо, что всё рядом, в одном секторе. Там ещё поджидаю немного, через минут пять - семь приглашают заходить. И опять расстилаю свою простынь, раздеваюсь до пояса, при помощи маленькой подставки влезаю на стол, ложусь головой в специальное отверстие, а ноги на валик, и медсестра уже готова со мной поделиться своей энергией, прикосновением пальцев, рук. Стараюсь молчать и только всячески гримасничаю от силы и от характера этих массажных движений и трюков, исполняю редкие команды, реагирую на предупреждения, отвечаю на информационные вопросы. Чувствую себя с каждой минутой расслабленной и утомлённой, но свежее и сильнее. И третья процедура – экстрасенс. Доктор - физиотерапевт пообещал, что это, наряду с первыми двумя, поможет мне бороться со всеми проявлениями моего хронического бронхита. Я верю, стараюсь верить и боюсь.

Опять проделываю все те же движения (складываю простынь, одеваюсь) и со всеми вещами прибегаю назад в сектор электропроцедур, предупреждаю, что у меня на 9.00 экстрасенс, прохожу в девятую кабину, а девушка-медсестра прикладывает мне на левую руку (вчера была правая) трубочку, похожую на телефонную, из головки которой пробиваются красные лучи (на них нельзя смотреть!) и десять минут меня лечат лазером.

– Когда перестанет щёлкать, – отложите это в сторону, – учит меня сестричка, а сама идёт к другой пациентке. Когда звуки прекратились, я не только отложила эту трубочку, но и поставила её в гнездо на пульте, откуда взяла её сестра.

На этот раз мне не надо было раздеваться, и я, сложив простынь и немного поправив свои волосы, одела на себя свой летний жакет, взяла сумку и отправилась на автобусную остановку.

Автобуса ещё не было, а на скамейке, где сидела женщина, лежал большой серый кот, и ещё было место присесть между ними.

-- Хорошо, не стоять, да и кота приласкаю, – подумала я и уселась. Когда я его гладила, приговаривая ему, кот вывернулся и улёгся на спинку, принимая мои прикосновения. Вспомнила, что ношу с собой фотоаппарат, достала, навела, сфотографировала, и пришёл автобус. Ещё раз щёлкнула фотоаппаратом и успела вскочить в автобус, где спросила женщину:

Женщина задумалась, автобус тронулся и поехал, а я услышала:

– Идёт по Орловской!

Это мне ответила женщина на мой неожиданный вопрос. А я, спрятав фотоаппарат, улыбнулась ей, поблагодарила и сказала: «Прекрасно, это – то, что нужно!»

Дома, отдохнув от всех этих приятных моментов, я решила сходить ещё в социальную защиту Московского района. Увидеться, поговорить, поблагодарить за внимание и помощь в нужные моменты жизни. Туда я захожу и звоню. Нам нужно быть в контакте. В прошлом году, после поездки в Брест, спустя месяц - два, я вдруг обнаружила, что у меня оканчивается срок договора-счёта. По телефону я связалась с отделом социального обеспечения, а именно с Юлией Николаевной (я её не знала), рассказала ей о своей беде, что мне неприятно ехать снова, да ещё с пересадкой и такими дискомфортными условиями на вокзале в Бресте. Попросила помочь мне без моего присутствия продолжить мой пенсионный счёт. Сказала, что меня у них знает Елена Анатольевна и другие.

Было очень мило и приятно, что мне помогли и защитили на самом деле. Спасибо Вам, Юлия Николаевна! Благодарю Вас, Елена Анатольевна! День был насыщенный приятными событиями. Люблю такие дни, уважаю их и себя.

1 Августа 2013.

Сегодня, по моему предложению, зашли к нам дети моей сестры Лены – Оля и Алёша. Лена часто подчёркивала: "Они хорошие дети!". Глядя на них, я мысленно с ней соглашалась, но не стала их хвалить, чтобы не напустить порчу. В Алёше уже внутренне живёт француз, но белорус только подвинулся – места хватает!

Причёска французcкая, речь из уважения к нам – русско-белорусская, свободная, умная, в меру шутливая, весёлая. Старается вести себя без аффектов и жалоб. Похвалился, что у него уже есть разрешение на французcкое гражданство. И белорусское хочется оставить. Этот вопрос гложет всех, кто остался в чужой стране.

Вспомнился его приезд ко мне в Братиславу, как мы расшифровали слова:

– Тётя Соня, как расшифровать " Братислава "?

Не задумываясь, я тогда ему ответила:

Помню, как ему это понравилось: ведь его отец Слава – Ярослав! А я и сейчас улыбаюсь, вспоминая этот момент и теперешнюю нашу встречу. А в другой приезд любопытство тоже не оставило Алёшу. В этот раз он спросил меня:

– А как расшифровывается слово "летиско" (аэропорт)?

– Лети, скот! – сказала я ему без запинки. И опять мы с ним тогда долго и весело смеялись. Можете мне верить: и сейчас я и смеюсь или просто улыбаюсь. Чтобы Алёшу поддержать морально, я не утаила, а сказала, что видела:

– В этот раз я вижу в тебе белого лебедя (о котором мы говорили в его второй приезд в Братиславу). Только крыльев ещё нет у него. Вот когда доведёшь до конца детали, тогда ты превратишься в белого лебедя окончательно.

Моя сестра, а его мама, отец и все родные и близкие хотели бы его видеть со своими детьми. Годы проходят, не ожидают. Алёша согласился, понимает. В этот раз я ему запустила ещё одну фразу, которая, надеюсь, будет поддерживать его в жизни:

– Большому кораблю – большое плавание! – перечислив его поиски своего места дома и за границами,– сказала ему.

Разговор был приятный, и это всем облегчило встречу. Олег что-то поставил на стол, Алёша и Оля есть не хотели, они принесли торт и шампанское. Мы не виделись более десяти лет и были рады нашей встрече. Между тем я с Ольгой пошла в спальню и заставила её выбрать подарки: примерить, сходить на кухню на обзор и за мнением.

– Буду уже тебе привозить подарки, а ты будешь заезжать ко мне в Брест за ними, – сказала я Оле, обнимая её и жалея.

Оля – скромная, хорошенькая и очень вежливая молоденькая женщина, замужем, живёт в Минске с мужем Сергеем и сыном Ильюшей. Ильюше четыре года. Вместе с мужем окончили строительный институт, работают, получили квартиру. В Минске живут родители Сергея. И я ей припоминаю, как хорошо было, что послушалась почти во всём маму; кто и что мама для них и для неё лично; а сейчас пусть покажет папа, какой он хороший. Уже нет за кого прятаться.

– Пусть своим детям будет отцом и помогает им, – в заключение говорю ей. Оля сквозь слёзы улыбается, она немного ошарашена моими скромными подарками, а я ей объясняю:

– Я и раньше тебе привозила что-то. Но ты не приезжала к нам, а я передавать их не хотела и автобусом развозить не буду.

Присели за стол, пришла Алиса. Съели по кусочку торта, вспомнили, как внезапно умерла Лена, и слёзы пробили себе путь у каждого из нас. Никто о таком не думал и не гадал, никто такого не желал. Но уж этого у нас не спросили… Сделали несколько совместных снимков.

– А ты замуж собираешься? – спросил Алёша Алису, посмотрев на неё с ног до головы.

– Нет, – скромно ответила Алиса, глядя на стол. Они с Алисой, наверное, только познакомились, и было видно, что понравились друг другу. А Алиса продолжала:

– Сперва машина, потом квартира, тогда замуж.

Все замолчали, а я и говорю:

– Да и университет надо окончить.

– А сколько ещё осталось? – спросила Оля.

Ну, а бабушка – сердце горячее, спросила:

– А когда это у тебя (у вас) квартира и машина будут? Как поседеешь?

Ни Олегу, ни Алисе этот вопрос мой не понравился.

– Бабушка меня замуж выдаёт, а я не тороплюсь, – окончила разговор с достоинством Алиса.

На прощанье дала им денежку – по триста тысяч. Оля и Алёша покраснели, не хотели брать.

-- Мне не надо, тётя Соня, у меня хорошая зарплата, уже работаю тренером. А Ольга совала молча мне их назад.

– Мне очень приятно, что вы такие самостоятельные и успешные, но уже возьмите это немного. Кто знает, что дальше, а это как память.

Наконец, всё было так, как задумано, а я Алёше подчеркнула:

– Всё-таки тебе эти могилёвские дорожки помогли, я рада.

Дети (Алёше 38 лет, Ольге 29) поторопились к отцу, к своему дому, да и на кладбище надо зайти. А Ольга в Минск после обеда уезжает. На другой день мне позвонила Ольга и виновато сказала:

– Тётя Соня! Я забыла у вас в прихожей пакет с подарками. Алёша придёт забрать и пошлёт их почтой.

– Подожди, Олечка! Я посмотрю!

На самом деле, среди других отложенных вещей, наверху лежал пакет Оли.

– Олечка, ты мне скажи свой адрес, я сейчас же пойду на почту и перешлю тебе, – сказала я ей.

Этим, как мне показалось, я развеселила немного племянницу, и, записав её адрес, пошла на почту (рядом, почти во дворе) и послала ей пакет. Я это быстро оформила и послала, но подарки Оля долго не могла получить – больше десяти дней. Позвонила мне, а я ей сказала номер квитанции и посоветовала позвонить в их минское почтовое отделение, узнать в чём дело, ведь всякое бывает. На другой день Олечка радостно выдохнула мне в телефон:

– Спасибо, тётя Соня! Уведомление о посылке пришло!

С Олей общаюсь по скайпу и в одноклассниках, передаю приветы Алёше, и хочу, чтобы они чувствовали во мне что-то родное, что осталось, возможно, от их мамы.

2 Августа 2013.

Как будто в той сказке, что повествует, как приехали гости к своим друзьям или родственникам: на первый день угощали их едой и приятными разговорами; на второй атмосфера изменилась: вместо приличной беседы между хозяевами перед гостями начали вспыхивать ссоры одна за другой. На третий – они начали биться между собой, да так, что и гостям попало. Нечего было делать, и гостям пришлось убегать, не солоно хлебавши, чтобы спасти свою шкуру.

А я то в гостях и нет – у себя дома, в своей квартире. Всегда приезжаю в Брест, меня встречают на вокзале и дома за накрытым столом; раздаю подарки, обмениваемся мнениями; мне всегда приятны минуты, когда я вижу, что я угадала вкусы и желания своих взрослых детей – сына, невестки, внучки, даже Мироновне всегда знаю, что привезти из Словакии. Я счастлива, что они улыбаются, довольны, благодарны, и никогда не пропускаю такие прекрасные мгновения. А на другой день замечаю пыль и неумытую посуду и другие нерадостные и немилые детали.

– Да, София Ивановна, я – неряха, – ну, и что? – заявляет мне иронически невестка.

Марина Николаевна прямо с кухни идёт по своим делам или на работу. Молодая и красивая, причёсанная и накрашенная, со вкусом одетая, бросает мне на ходу слова:

– Приезжает сюда, как королева, – а я ей за прописку плачу!

Свою трёхкомнатную квартиру в Барановичах невестка сдаёт, а в моей в Бресте живёт с моим сыном и их дочерью Алисой. Алисе уже двадцать и у неё хорошие планы и дела. Только не знаю, каковы её мечты, и, вообще, мечтает ли она? С малого мы с ней вместе: проводила её в первый класс, следила за её успехами и старалась пробудить в ней мечты и направить их. Всё, чего достигла Алиса (учёба и работа) меня радует, и я думаю и верю, что так будет дальше. Пусть поможет нам Бог.

Собираюсь ехать в родную деревню, спешу увидеться со всеми, кто мне дорог и близок. Не могу найти свои летние белые модные туфли к новому платью, что надену, как пойду в церковь. Это же надо! Когда приехала, показывала их Алисе, когда разбирали подарки, а сейчас нигде не вижу, не придумаю, в которой моей сумке, мешочке они могли быть, если всё уже я проверила по всем возможным местам. Где они спрятались от меня? Взваливаю сумку на плечо и выхожу из дома, так и не найдя свои туфли.

На остановке стояли две женщины и пристально смотрели на меня, когда я переходила дорогу. Скорее всего, их внимание привлекла эта моя большая чёрно-рыжая сумка, в которой было несколько моих вещей, чтобы переодеться, подарки для маленькой Полинки, её маме, Оксане, Ивану и всем, кто окажется при мне. Когда я перешла дорогу и пришла на остановку, я узнала Лиду и её дочь Настеньку. Ещё в прошлом году Лида и её мама рассказывали мне, какая Настя трудолюбивая и стремится учиться, как быстро и хорошо овладела английским языком и нашла себе интересную работу по своему профилю. Я Настеньку видела маленькой – лет семи, когда мы ехали в троллейбусе из центра города на Восток. Сейчас мы вместе поедем в троллейбусе до центра, а Насте уже немногим более двадцати лет.

Мне приятно в ней видеть и представлять образ маленькой черноглазой девочки с пышными тёмными волосами, которая так внимательно прислушивалась тогда к нашему разговору с её мамой. Я узнавала в ней ту девочку и спросила её:

– А ты меня помнишь?

– Да,– ответила Настя, – помню. Подошёл троллейбус, женщины помогли мне войти с моей сумкой, извинились и оставили меня. За руку Лида держала двухгодовалого сынишку от второго брака (это символ счастья, о котором я тогда Лиде горячо говорила и внушала ей надежду и веру в будущее) – брата Насти.

На их место ко мне продвинулся высокий, симпатичный мужчина и начал со мной разговаривать, а я его слушала и соглашалась, стараясь больше молчать. Вдруг перед остановкой МОПРа из передней части салона троллейбуса к средним дверям подошла женщина.

– Раиса Владимировна! Раиса Владимировна! – громко позвала я её. Женщина, не торопясь, оглянулась на мой голос, посмотрела вопросительным взглядом на меня, и вдруг вся засветилась улыбкой изумления и радости: брови её поднялись ещё выше, а из карих серьёзных глаз высыпались искорки радостной улыбки и счастья неожиданной встречи.

Раиса Владимировна – моя однокурсница на литературном факультете в Брестском пединституте. Мы с ней никогда не были близки ни в учёбе, ни в дружбе, ни в идеалах. Но когда я однажды, уже будучи в Словакии, обратилась к ней за помощью, она не отказала, а сделала всё возможное, что было в её силах. Уже более десяти лет мы с ней не встречались – она ушла с работы на пенсию, а её домашний адрес я не знала. В университете я узнала её фамилию, но мне всегда было достаточно её девичьей.

Раису Владимировну я интенсивно разыскивала последние три года. Богу было угодно, чтобы мы опять сошлись и увиделись, обменялись новыми адресами и телефонными номерами, чтобы опять могли встречаться. И уже не по делу, а по велению души. Ведь Раиса Владимировна – одна третья часть истории моей жизни с детьми, когда я уехала в Словакию. Отдаю свои долги, стараясь добрым словом вспомнить эти тревожные, неспокойные дни, месяцы и годы.

Раиса Владимировна уже вышла из троллейбуса, попрощавшись со мной, а я, подъехав ещё две остановки до конечной, выхожу из троллейбуса, перехожу дорогу, иду по мосту, карабкаюсь, тащусь, задыхаясь, вверх по ступенькам, чтобы пройти к билетным кассам, а потом и к поезду. В кассе покупаю льготный билет по пенсионной книжке, прохожу большой отрезок пути по перрону, затем через тоннель, выхожу на третий путь.

Чувство одиночества только охватит меня, как сразу же и отпустит. На перроне спрашиваю кучку мужчин, чтобы уточнить, не ошибиться:

– Ожидаете на Минск?

– Да, на Минск, – отвечают мне хором и с любопытством посматривают то на меня, то на мою сумку.

– Я тоже, – говорю им, широко и радостно улыбаясь. Дорога, как хорошая знакомая, гладит меня и успокаивает, снимая печаль, как бы старается мне сказать, что всё будет хорошо, как у людей. А я смотрю в окно и думаю, что сейчас меня одолевают совсем неподходящие мысли. И как бы я ни хотела, они не отступают от меня: живу в Словакии, квартиру имею в Бресте, а в ней живёт мой сын с женой и дочкой, моей внучкой. И мне там места, как будто нет. Родной дом в родной деревне стоит обиженный и недоступный, печальный и заброшенный. А я сама, одна осталась из нашей семьи, как последний из могикан. И мне не хочется умирать в чужой стране, хочу вернуться домой, на свою Родину.

Проезжаю Ивацевичи и свои мысли обращаю на мельчайшие детали, которые уже передо мной, совсем близко: « Наверное, Ваня уже из деревни едет за мной на станцию Лесная! Как мы встретимся? Где остановится поезд?»

Я знаю, что Ивану не будет трудно меня увидеть или узнать: моя шляпка сразу засигналит ему, куда обратит он свои глаза и движения. А я его узнаю в тысячной толпе.

Высокий и рослый, скажем, могучий Иван, с чёрной и пышной шевелюрой волос, показался мне на немноголюдном перроне за метров триста - пятьсот. Мы вдвоём торопимся друг другу навстречу, обнимаемся, даже целуемся в щёчку. Он берёт мою сумку, и мы с радостными улыбками и оживлённым разговором идём к его авто, загружаемся и едем в Подгорную к нему на его двор, где живёт теперь Иван с Оксаной – хозяйкой, а время от времени приезжают к ним их уже взрослые дочери из Минска.

Смотрю на знакомый лесной пейзаж, обнимаю глазами стройные сосны и белые нарядные берёзы, зовущую вперёд дорогу и со щемящими чувствами горечи и любви готовлюсь к встрече со своим домом, соседями и друзьями. Непривычно мне сейчас заехать в деревню и сказать всем или просто чувствовать, что из всей нашей семьи я осталась одна: непривычное и неприятное чувство этого фатального одиночества охватило и не покидает меня.

И вот мы в гостеприимном дворе. Встречает нас Оксана, их дочь Катя, маленькая внучка Полинка (у бабушки Оксаны на руках), вся сонная, розовощёкая. Её мама в Минске сдаёт вступительные экзамены в медицинский институт. Мы все уже, как родные. Я всегда знаю и чувствую, что у них и с ними я могу быть сама собой и что нас объединяет не только уважение, но и любовь, родство душ.

– На минутку пройдусь, – говорю им, а сама, поставив сумку в доме и, взяв с собой фотоаппарат, иду через дорогу к своему дому, останавливаюсь у калитки, смотрю на него, здороваюсь с ним. С трудом открываю калитку, вхожу на свежепокошенный двор (Ваня к моему приезду покосил бурьян), заглядываю в каждое из окон со двора, ступаю на крылечко, как бы заходя вовнутрь, заглядываю, открыв калитку, в сад, в летнюю кухню, которая едва стоит, вот-вот упадёт. Иду дальше к хлеву и маленькому сарайчику, выхожу за пределы двора, окидываю взглядом заросшее бурьяном картофельное поле, в начале которого, у куриного домика, стоит открытый настеж, как-бы приглашая зайти, туалет. Подхожу, заглядываю, закрываю, фотографирую. "Возвращаться к соседям пора (домой!)", – говорю сама себе, обращаясь к моему дому.

Справа у забора, что отделяет соседский двор, небольшая скамейка. Стоит, как всегда, как бывало. И, кажется, что сейчас на неё присядет отец и закурит свою папиросу, а к нему на несколько минут подсядет мама, и, улыбаясь, спросят меня:

– Ну, как там живёшь в Словакии? Не пора ли домой возвратиться? Дом - то пустой, без хозяина, хиреет.

Постояв у скамейки, я им отвечаю:

– Что написано пером, не вырубишь топором.

А из соседнего дома, через огород, пробивается ко мне молодой мужчина, так похожий на моего одноклассника Федю. Поздоровались.

-- Спасибо, что подошли ко мне. Так всегда ко мне подходила тётка Павлина, – говорю я ему, – ваша бабушка, как могу догадаться?

– Да, – отвечает, – я Федин сын.

У нас завязался разговор, тем было предостаточно, но надо было идти к хозяевам, и я его спросила:

– Можно Вас сфотографировать?

Молодой муж замялся, а я, увидев это, нажала на него:

Его лицо смягчилось и прояснилось улыбкой, и он разрешил мне сделать фотографию. Сейчас жалею, как это у меня не блеснула мысль, чтобы он сфотографировал меня на фоне родного дома! Какая простая, но необходимая мысль, а вовремя не пришла! Жаль. Увидим, на будущее будем мудрее, если Бог позволит.

Попрощавшись, я пошла в хозяйский дом под шум, как тихий плач, яблоньки и сливы у самой дороги, что когда-то ещё посадила мама, закрыв калитку, которая упрямилась и не закрывалась, как будто уговаривала не уходить, а остаться и навести здесь порядок, вдохнуть жизнь в эти окна и двери, в этот двор и сад, в этот дом.

У своих хозяев привожу себя в порядок с дороги, разбираю и раздаю скромные подарки Ивану, Кате, Оксане и маленькой Полинке. Она у нас сейчас выглядит как принцесса. Вместе пообедали, обменялись новостями, замечаниями, рассказами о проблемах, и, как всегда, в день приезда пошла на кладбище – поклониться родителям, посмотреть на родной деревенский пейзаж. Зашла к Любе Аркадиковой, поздоровались, угостила её сладостями из Бреста, посидели вместе, поговорили о себе, о жизни.

– Держитесь, Любка! К кому же я зайду? – на прощанье сказала я ей и пошла на кладбище. Шла и фотографировала дома и дворы в цветах и подсолнухах, гнездо аиста, которое в прошлом году как-то не зафиксировала, а на скамейке увидела женщин, остановилась, поздоровалась с ними, узнались. Вышло это у нас без особого труда. Я их узнала и вспомнила, ну, а они ещё не забыли Соню Вайсову. Поторопилась навестить могилки, а женщины пригласили меня придти завтра в церковь.

На кладбище быстрее, чем в прошлом году, нашла могилки родителей с оградкой, постояла, помолилась и призналась: тяжело мне быть одной; один Бог у меня защитник, и, верю, что поможет мне в жизни и в смерти. Зашла и поклонилась могилкам тётки Марьи и дядьки Александра, дядьки Павлюка и тётки Любы, Кати-Полячки – Ириной, моей подруги, маме. Ещё мне надо навестить и поздороваться с Катей Ековой. "Она меня уже из дома не выпустит. Нужно отметиться у хозяев, "– решила я. Катя, как и в прошлом году, вцепилась в меня глазами, словами и руками. За чаем, что вместе приготовили, рассказывала о себе, что начала видеть ещё хуже и как ей тяжело сносить эти, уже старческие годы. О своей поездке в Америку, куда после войны попала её сестра Фаня. Показывала фотографии с Фаней и её мужем, а я восхищалась её умом, смелостью и красотой. Как и в прошлом году, она опять (дай ей Бог здоровья!) стлала себе и мне постели, а я ей говорила, как переживаю за неё и молюсь. Утром я ей сказала, что есть не буду – пойду в церковь. С её одобрения, я поторопилась к своим хозяевам, чтобы переодеться и собраться.

– Пошли за мной Оксану! Я тоже пойду в церковь! – сказала мне моя добрая и милая соседка.

3 Августа 2013.

Ещё вечером у Кати я позвонила директору школы Владимиру Борисовичу, что я в Подгорной, и мы можем встретиться, увидеться и познакомиться. Владимир Борисович – мой первый читатель и, можно сказать, ценитель, мог бы быть и критиком моих Страничек из Дневника. Он сказал мне по телефону, что завтра, в воскресенье, не сможет, так как будет в церкви (исполнилось десять лет со дня смерти его мамы), и нашу встречу мы наметили в понедельник, в день моего отъезда.

Когда зашла в церковь, сразу же у двери меня встретили вчерашние соседки – собеседницы, и мне это было приятно и мило. Они показали, где я смогу купить свечи и заказать панихиду. На пути за свечками я здоровалась и раскланивалась со всеми, хотя многих уже не узнавала. Нет сомнения, что, наоборот, все узнали меня. Зато я сразу узнала директора школы, хотя он представляет третье поколение большой и почётной семьи Сэсков. Вся его фигура, голова и особенно глаза говорили, что это родственник Павлика и Насти, Аркадика. Как договорились по телефону, мы только тихо поздоровались, и мне было вдвойне приятно, что мы узнали друг друга и увиделись. Нет сомнений, что я до конца своей жизни буду вспоминать и благословлять своё решение придти тогда в церковь. Пока я покупала и ставила свечки, заказывала панихиду, ко мне подходили мои подруги, знакомые и друзья моей юности. Мы узнавались, скорее я их узнавала и нет, а они мне называли себя, припоминали о себе. В радости встречи мы обнимали друг друга, целовались, пожимали друг другу руки. Вдруг все расступились, и ко мне подошла средних лет женщина. Её лицо мне показалось знакомым, но я не могла вспомнить, откуда.

– Сестра Дмуховского, – ответила женщина, и здесь я поняла, откуда она мне такая с виду знакомая. Это сестра Дмуховского Коли, и, хотя я её никогда в жизни не видела и не разговаривала с ней, она показалась мне знакомой, потому что так сильно похожа на брата.

– Николая Васильевича, с Доброго Бора?

– Да, – немногословно, глядя на меня с какой-то чудной улыбкой, – сказала она.

– Это моя первая любовь, – сказала я.

– Да, подтвердила женщина.

– А он живёт? Где? – спросила я.

– Живёт. В Жлобине.

– Передайте ему большой от меня привет,– попросила. Вы не уходите просто так, оставьте мне его адрес, телефон.

– Пожалуйста! – с улыбкой и изумлением, а также радостью и счастьем ещё раз попросила я. Думаю, если Бог поможет, мы с Николаем встретимся. Мне хочется ещё раз посмотреть в его голубые глаза, пожать его руку и сказать ему нежное: "Прости. " Мне хочется увидеть в нём нашу юность, прикоснуться и ощутить нашу современность. Сестра Коли оставила мне адрес и телефон, и мне уже ничего не остаётся, как поздравить его с Новым Годом и установить между нами контакт. Ко мне подходили многие женщины, которых я всегда любила и помнила, а в церкви узнала не всех. Конечно, годы нас изменили, и было трудно мне, глядя на симпатичную чернобровую женщину, чуть помоложе меня, узнать мою Надю Гончарук, в юности с которой я так любила поговорить о школе и других делах.

– А Вы кто? – спрашиваю я женщину, и своим вопросом уже ей говорю, что я не узнала её. Прости меня, Надя. Я очень рада, что мы встретились и так напомнили друг другу о себе.

– Ты меня узнаёшь, Соня? – спрашивает меня высокая светловолосая, спокойная, как царица, красивая моложавая женщина. Смотрю на неё, на шаль, покрывающую светлые волосы, смотрю в её чёрные глаза, полные внимания и интереса, и кратко отвечаю:

– Нет, – а кто Вы? – виновато улыбаясь, спрашиваю её.

-- Таня Кузнецова! – отвечает.

– Таня! Ой, Танечка, спасибо тебе, что подошла, спасибо. Какое счастье, что я тебя вижу! Я тебе позвоню, мы должны встретиться, что ты на это скажешь? – спрашиваю Таню, и она соглашается:

– Конечно, обязательно! Тогда в церкви я увидела многих дорогих моему сердцу друзей и подруг, знакомых, соседей. Проходя возле них, здоровалась с ними, жала их руки, обнимала их и целовала, и многим говорила:

– Как я счастлива, что Вас вижу, что Вы живёте!

– Сонечка, ты так змянiлася, – сказала мне Женя Войтеховская, а я ей не успела сказать, как она похорошела, совсем молодая и румянец из-под кремовой шали так молодит и украшает её.

– А Вы кто? - спрашиваю следующую, немного согнувшуюся, женщину с палочкой, которая также подошла ко мне. Если бы я внимательнее посмотрела, я узнала бы в ней Настю, с которой уже и здоровалась.

– Настя, – отвечает, – ты же со мной здоровалась, – с укором смотрит на меня и говорит мне Настя, та самая Настя из большой родни директора.

– Настенька, прости меня, – обнимаю её, – спасибо тебе.

Когда все расходились, я не могла быть с ними – осталась вместе с директором, Настей: мы заказывали панихиду, и ещё более часа стояли в церкви со свечами в руках и вместе с батюшкой молились за наших дорогих усопших. Когда всё закончилось и в церкви никого не осталось, я набралась отваги, подошла к батюшке и попросила позволения сфотографировать церковь изнутри. Батюшка был молодой и современный, он не делал никаких проблем по поводу моей просьбы, а когда я не могла открыть камеру, опять подошла к нему с просьбой помочь. Мне было немножко неудобно, но интересно: "Поможет или нет?" На службе говорил, чтобы все друг другу помогали и к тому, кто нуждается, чтобы не были равнодушными, не проходили мимо. Конечно, моя просьба о помощи имела совсем не тот характер, о которой в своей притче говорил батюшка, и я это вполне осознавала. Какая радость меня наполнила, когда батюшка, выслушав меня, настроил мне фотоаппарат и, поблагодарив его, я смогла сделать несколько снимков.

Если Бог даст, у меня есть план, батюшка, наверное, сможет и поможет мне в третий раз.

4 Августа 2013.

По дороге из церкви домой я остановилась у кирпично-красного дома с таким же тёмно-красным забором, отделяющим дом и двор, заполненный красными циниями и гладиолусами, а также высокими жёлтыми цветами, от дороги, при которой у самого забора, как при многих домах, стояла скамейка такого же тёмно-красного цвета.

На скамейке сидела женщина пожилого возраста в сиреневом свитере и голубой косынке, повязанной поверх головы, а из неё пробивались на невысокий загоревший лоб чёрные, с густой сединой волосы, которые ещё больше подчёркивали голубизну и чистоту глаз женщины. Я поздоровалась с ней и спросила:

– Как Вы поживаете?

Женщина не спросила у меня, кто я, может, уже знала, что приехала Соня Вайсова, сказав мне:

– Добра. Ды Вы прысядзьце на хвiльку, – и продолжила:

– Жыву са сваiмi дзеткамi ý дзярэўнi. Кожны на сваiм.I мяне даглядаюць. Усе прыходзяць да мяне: i свае i чужыя. Во паглядзi на тую хату! Ніхто там не ходзiць. Адзiн жыве. Да мяне iдуць вады набраць, лапату папросяць, серп цi сякеру. А ён: "Вядро разаб'юць, лапату не прынясуць!" А я ўсё даю. " Бярыце, бярыце,-- гавару, – што трэба."– I бяруць, i прыносяць, i дзякуюць мне. З усяго сяла да мяне людзi iдуць.

Я не удивляюсь и понимаю, что тётка Люба (Маланка) говорит правду. Напротив её дома кладбище, и многим, кто туда зайдёт, всегда что-нибудь понадобится. Понимаю, с какими чувствами они приходят и уходят с этого просторного двора.

– Бог усiм людзям ваду дараваў, хай бяруць, i вёдра няхай б'юцца. Абы да мяне людзi хадзiлi. I бяруць, i прыносяць, i на места паставяць, а я iм: "Бярыце, бярыце, ýсё, што трэба, бярыце". Як карабель па вадзе плыве, так абы да мяне людзi хадзiлi.

Тётка Люба (Маланка) вздохнула, улыбнулась и снова указала мне на хату слева:

– Паглядзi, там усё травой зарасло i прайсцi там няможна. Жыве сабе адзiн i нiкога яму не трэба, а вады не дасць набраць са студнi. "Вядзёрка разаб'юць!" – гаворыць.

–А яшчэ табе скажу, як цяжка нам у лесе жылося: дзеткi маленькiя – трое, чацвёрты на руках i я з мужыком. А тут пераязджаць кажуць у дзярэўню, дом строiць. А з чаго? Адзiн прыехаў, паглядзеў, гаворыць: " Вы сама паедзьце ў райвыканкам з дзецьмi." – А што? I паехала. З калыскай за плячамi. Там мяне ваенны запынiў, пазванiў начальнiку, прапусцiлi мяне. Пра ўсю сям'ю распытаў i сказаў: " Выпiсаць ёй талон на дзерава. " А было ў нас тры каровы, прадалi iх i ўсе грошы на гэты дом аддалi. Так i пабудавалiся. Мужык памёр, дзяцей вырасцiла. Добрыя ў мяне дзецi, ласкавыя да мяне. Ванька i яго жонка- вучыцелька – залатыя. Да мяне прыдуць, парадкi мне паробяць, паўмываюць, есцi навараць. А як я зайду да iх, так не ведаюць дзе мяне пасадзiць, чым пагасцiць. Нiколі слова дрэннага не пачула – калi разам жылi i яны будавалiся. Старэйшыя таксама дамы паставiлi.

– Я немного знаю Ваших детей, – поддерживаю разговор с тёткой Маланкой. – Вот Ваша дочь, что напротив нашего дома живёт, очень вежливая и милая.

И рассказываю ей, как в прошлом году, под вечер, я возвращалась к своим хозяевам, а на скамейке, возле кирпичного дома у дороги сидели две женщины, с которыми я поздоровалась, и одна из них меня спросила:

– Ваша соседка, – ответила я. Женщины удивлённо рассуждали вслух – из какого дома я здесь по-соседству? Я им дала простор для фантазии. Молоденькая, с короткой причёской быстро перечислила и поименовала рядом и напротив стоящие дома и подошла к нашему (моему). Тогда я им сказала:

-- Да, я – Вайсова Соня.

Молодая подбежала ко мне, обняла и спросила:

– А где Вы остановились?

– У Оксаны с Ваней, – ответила я им.

– Это была Ваша дочь, – говорю я тётке Маланчихе.

– Яна, бедная. Мужык яе памёр, а дзяцей трэба расцiць. Сама, як былiнка ў полi, – вздохнула тётка Маланка. Ещё мне рано идти к моему гостиному двору и в дом, смотрю на тётку Любу и спрашиваю:

-- А как детей-то растили, денег не было?

-- Грошай не было ў нiкога, – говорит тётка Люба. – Вунь Каця Сакатунава гаворыць мне раз: "Мой усё п'е i прапiвае. Хлеба няма за што купiць! ". Я ёй на гэта: " А ты тваражок прыпраý, сама ёй клiнчыкi такiя малыя дала, як раз на руку (показывает ладонь, выставивши пальцы вперёд), сырчыкi парабi, ражанку прыпраў, у саганкi налiй, яйкi дзясятак-два назбiрай. Паедзем, папрадаем у Слонiме. " I раз сабралiся, пайшлi. Яна хустку з галавы зняла, разлажыла на яе гэтыя сырчыкi, саганкi з ражанкай паставiла. А я стары абрус разрэзала на такiя квадратныя паўмятровыя кавалкi, абрубiла iх, прамыла у вадзе i высушыла, а ý Слонiме, паклала на iх свае сырчыкi з маслам, яйкi кучкамi паўкладала, а на другi – саганкi з ражанкай паставiла. Людзi iдуць i ўсё мiма Кацi, а ў мяне той неча купiў, другi прыпынiýся. За нейкую гадзiну-паўтары – па маём тавары!

– "Маланка, дык Маланка, " – гавораць мне падружкi. А я ўжо да дзяцей лячу, булку, хлеб iм купляю, нясу! – говорит мне с улыбкой тётка Люба.

– Вы уже старались оправдать эту прозывку – «Маланка» и перед собой, и перед другими? – спрашиваю и утверждаю я. Тётка Люба соглашается со мной, её голубые глаза блестят и отражают спокойствие и мудрость.

– А сколько Вам лет? -- спрашиваю.

– Многа, ой многа. Ужо за восемдзесят.

– Вы хорошо сохранились, радуйтесь.

– Ах, Божачка! Што тут казаць: ужо два гады, як я сама засталася з усёй нашай сям'i. Два гады назад прышла да брата ў бальнiцу, прысела каля яго на стульчыку. Гаварылi мы аб усiм патроху. I ý жо хацела iсцi дадому, а ён сказаў:

– Яшчэ сядзь трошку ля мяне. Ужо ты сама застаешся, сястрычка мая. Сказаў– i галава ўтапiлася ў падушку! Памёр. Паглядзi, хацеў пры мне памерцi, не дазволiў мне адысцi. Мой браток залаты, я ўжо сама засталася. – сухо заплакала тётка Маланка..

– И я одна осталась, – трогаю её рукой и говорю ей

Люди проходят, здороваются с нами, задерживаются ненадолго, коров погнали с пастбища по дворам. В церкви готовятся к венчанию, и женщины приглашают меня придти ещё раз: "Будет больше встреч, "– обещают, зная, что я хочу видеть своих земляков.

5 Августа 2013.

Попрощавшись с тёткой Маланкой, тороплюсь домой и думаю, что каждое её слово, как золото. Не зря у нас в деревне говорят: "Захочешь собаку ударить – палку найдёшь!" А я скажу: " Захочешь жить – способ найдёшь!" Когда придёт к Вам мечта и прочно осядет в Вашем уме, Вы будете думать, выдумывать и делать все возможное на пути к её достижению. И только так можно идти вперёд по жизни. Дома (у моих хозяев) ожидал меня Иван, и как только я пришла, обратился ко мне со словами:

– Хоть и барахлит мотор, но в Добрый Бор рискну Вас отвезти, а в Селец не смогу. Я утешала его со словами:

– Сельцы могут подождать до следующего воскресения. Буду в Энергетиках, может, племянник отвезёт.

Немного поев, я собралась и вышла к Ивановой машине, и мы поехали в Добрый Бор. Все мои действия и мысли в первую очередь привели нас к Вадиму (родственнику),

но с ним так и не увиделись: Иван позвонил ему на мобильный, оказалось, что Вадим на работе в Подгорной. В другой раз буду умнее – для чего мобильные телефоны?!

Подъехали к магазину. Здесь можно навести справки о Рае Пытель, моей однокласснице. Всё здесь мало изменилось, выглядит как и тридцать - сорок лет назад. Только дома некоторые состарились, а другие, наоборот, помолодели и похорошели. И дом, как человек: его внешний вид Вам много скажет о нём. Возле одного знакомого и постаревшего дома на скамье сидит женщина. Подхожу к ней, здороваюсь и спрашиваю, кто теперь живёт в этом доме, где хозяева, дети.

Меня интересует Рая. Но женщина не разговорчива, да и память, как говорит, ей не служит. Сказала только, что хозяев нет, а дети иногда приезжают. Посоветовала мне зайти в жёлто-зелёный дом напротив, там молодые, они больше знают. Я угощаю её конфетами, а сама иду к Ивану, мол, поедем в Старое Село. Но он, чувствуя свою какую-то ответственность за происходящее, настаивает, чтобы я зашла туда. И я послушалась, не торопясь, иду по дорожке, по ступенькам – дом на пригорке. Какая-то совсем молоденькая девушка с голубыми с поволокой глазами встречает незваную гостью, которая и сама не знает, что хочет.

– Хотела бы узнать что-нибудь о Саванцах Николае, Иване, Пытель Рае, Саванец Елене, – поздоровавшись с ней, говорю я.

Она меня мило приглашает следовать за ней выше, где сидят человек пять молодых женщин и мужчин, которые, по всему видно, отдыхают здесь за круглым зелёным столом и такими же стульями, загорают и просто все вместе приятно проводят время. И смотрятся, как семья, свои. Среди них девочка, как я угадала – дочь молодой женщины, что привела меня к ним, Настенька. Женщина сказала, что в доме есть Иван, «он немного старше Вас».

– Я – его зять,– сказал молодой мужчина и улыбнулся.

– Так Вы – его дочь, – сказала я, обратившись к женщине. -- У Вас глаза, как у него, есенинские, – добавила. Все радостно приняли мои слова, засмеялись, зашумели, а меня пригласили присесть.

– А я – Настя – его внучка, – сказала девочка и посмотрела прямо на меня своими чистыми голубыми глазами. Было видно, что мой приход их оживил, они начали мне предлагать всё, что имели и пригласили подождать:

– Он сейчас придёт с женой из леса, мы ему уже позвонили.

Я вышла на дорогу посмотреть, как там Ваня всё терпит. Оказывается, он с кем-то заинтересованно разговаривал и внушительно разрешил мне подождать. Я вернулась к молодым, они уже принесли мне телефон Раи. Прошло пять, десять, пятнадцать минут, и мы увидели двух людей, что шли со стороны леса. Все замолчали, притихли, как будто ожидали чего-то невероятного. А мы с Иваном смотрели друг на друга – и не узнавали один другого. Я всем сказала: "Он мог быть тем Иваном, с которым мы встречались в Бресте, пока я не уехала со студенческим отрядом на целину. "

Вспомнила фотографию, где с ним сфотографирована и так уж там страшно улыбаюсь. А он вдруг сказал:

– Я и сейчас её храню.

Все облегчённо и радостно вздохнули, заулыбались и засмеялись.

– Уже настала пора обняться и поцеловаться, – подбадривали нас, – с юностью. Ведь уже лет пятьдесят прошло!

Мы обнялись и поцеловались на радость молодым, у меня был фотоаппарат, и хотя батарея была на исходе, у нас получилось несколько снимков. Я такого счастья и удачи не ожидала, что в этот раз, благодаря Ивану, я получила столько информации и пережила такую милую встречу. Мне даже интересно, что всё так происходит в моей жизни: моё сердце и мой ум зовут меня встретиться, увидеться и поговорить с людьми, которые когда-то оставили в моей душе добрый след, были мне близки, симпатичны. Всё оценить и поблагодарить Бога за радость встреч и судьбу, за силы, которые помогли мне и помогают идти по жизни. И хоть нелегка моя дорога, я люблю её и желаю, чтобы она была, как можно длиннее.

Дальше наш путь с Иваном был недалёк – мы отправились в Малое Село Доброго Бора. Всегда хочется зайти на тихое на пригорке у реки кладбище, над которым с утра до вечера летом светит и греет солнце, раздаётся клёкот аиста, а внизу шумит и бежит река. Хочется поклониться своим дорогим и милым сердцу тётке Лизе и Ивану Венедиктовичу, сказать им, что помню их. И как хочется мне зайти во двор их уютного дома и пройти вниз к реке, опустить руки и ноги в её воды, умыть лицо, увидеть, как она сузилась и заросла, как будто постарела. Из машины плохо увидела и не так зашла на кладбище, и как ни пыталась пройти к могилкам, ничего не получилось. Была вынуждена спуститься по крутому склону на дорогу, где стояла машина. Уже не было много времени до вечера, и я, попросив Ваню потерпеть, пошла вперёд рассчитывая все-таки зайти на кладбище. По дороге решила посмотреть на их дом, что скрывался в густой неухоженной зелени. Хотела пройти во двор или около – невозможно – всё заколочено, загорожено какой-то металлической сетью.

Подхожу к соседскому дому. Однажды его новый хозяин (из дачников) пускал меня по двору пройти к реке, а там и дом тётки Лизы хорошо виден. Навстречу мне показался мужчина, лет шестидесяти, и я узнала в нём того же симпатичного хозяина, с которым мы были знакомы. Поздоровалась, и мне показалось, что он сегодня какой-то не в духе, да и люди по двору ходят, наверное, гости. не одни они с женой здесь.

– Здравствуйте! Могла бы я пройти по Вашему двору к реке? – спрашиваю я его вежливо.

– А чего Вам там делать?

– Да дом хочу увидеть моих дяди и тёти Елизаветы Романовны. Вы уже раз пускали меня. А жена Ваша приглашала заходить, если здесь буду. Я из Словакии приехала.

Мужчина не взял ничего во внимание из моих слов, а зацепился за выражение «моя тётя Елизавета Романовна здесь жила».

– Какая тётя и какая Елизавета Романовна?! – возмущался он.

– Да вот у меня по двору ходит хозяин этого дома, – продолжал он резко критиковать меня.

– Какой хозяин? – голосом, не допускающим ни капли доверия (все хозяева умерли) словам мужчины, спросила я.

– Да вот этот, – и он мне указал на полураздетого мужика, тоже лет шестидесяти, широкоплечего, полного, гологлавого со сверкающими голубыми глазами.

– Позвать его? Чтобы Вы убедились? – спросил мужчина. Сегодня он был чрезвычайно неприятный: всё в нём всё отрицало и не показывало никаких признаков доверия, интереса или сочувствия.

– Зовите! – решительно сказала ему,– разберёмся, какого Вы здесь хозяина имеете.

– Коля! Подойди сюда! – зычно и уверенно позвал мой неприятель мужика с голубыми глазами. Ещё всего не поняла и не осознала, только услышала это имя «Коля», как острая мысль охватила и пронзила меня сверху донизу физически и психически, и застряла у меня в голове и на языке. Мужчина приблизился, я спросила его:

Не сказав больше ни слова, я набросилась на него со своими объятиями и поцелуями, гладила его щёки и голые плечи, а он меня придерживал и смотрел на меня удивлёнными глазами. Мой собеседник не молвил ни слова, стоял, как оглушённый.

– Колька, Колечка, я Соня, ты помнишь меня?

Я думаю, что он меня никогда не забывал, как и я его, наши встречи, игры у его бабушки, а моей тётки Лизы. Хозяин был прав в одном: Коля в доме моей тётки родился. Когда его отец женился, они все трое жили в этом дорогом для нас и незабываемом доме, пока не построили неподалёку свой.

– Колечка, я так боялась, что мы уже никогда не увидимся! – плакала и смеялась я одновременно. Все смотрели на нас (в этот день одни чудеса открывались мне).

Кажется, Коля быстро сообразил, кто здесь такой концерт закатил. Он узнал меня, и сказал моему собеседнику:

– Это моя тётя! – и повёл меня ко всем остальным, кто были во дворе, и начал нас знакомить: "Это моя жена Людмила. Это моя дочь Оля. Это внучка Анечка. А это внук Иван. А вот другая наша дочь – Мария".

Не только я, но и он быстро сосчитал годы, что мы не виделись, и всем радостно говорил, что более пятидесяти лет мы не встречались, что вместе росли, ходили в сад, к реке, что мы просто дружили, а между нами разница 4 - 5лет. И ещё раз мы проверили, кто мы друг другу: его отец Иван Иванович был старшим сыном моих тётки и дядьки. Я Иванова двоюродная сестра. А Коля (Николай Иванович) – мой племянник. Времени у меня не было – Ваня ожидал в машине, завтра уезжать, да ещё зайти в школу и к Насте. Посидели немного в беседке, пили чай с вареньем, разговаривали, вспоминали; немного лучше познакомились, и я в нём, в его детях и внуках узнавала дорогих и любимых, которых нежно любила. Пришёл за мной Ваня. Оказывается, он всех их знает.

-- Полковник милиции в Москве, – рассказывал мне по дороге домой о моём племяннике. – Мы с ним давно встретились и познакомились.

На просёлочной дороге, когда у него случилась проблема с машиной. Вся семья в машине сидела. Срочно нужна была помощь. Хорошо, что я был на своей.

– Да, Иван, видишь, как далеко ты достаёшь: и в Москву, и в Брест, и в Минск, и в Словакию. Хороший ты человек, – говорю ему, ошарашенная этой чудесной встречей. Когда прощалась с Николаем и его семьёй, попросила:

– Зайди на кладбище, поклонись и скажи им «спасибо», что помогли нам свидеться.

Эта великолепная встреча в Малом Селе уже принесла, и, верю, принесёт ещё много различных хороших чувств, воспоминаний и контактов. Такую встречу просто так человеку нельзя организовать без телефона или письма, без договорённости, без желания, без адреса, без плана. О такой встрече я не могла и мечтать. Только в душе жило чувство протеста и несогласия: "Неужели мы никогда не увидимся с Колей? Как это?" Я искала его следы в Добром Боре, в Минске и в интернете, но безуспешно.

Встреча произошла, и наши связи возобновились – мы сможем увидеться, когда будем желать. И нельзя не верить, что на всё есть воля Божия.

6 Августа 2013.

Такого насыщенного дня, тем более, воскресения, у меня давно не было. Такого невероятного. Как будто кто-то раздвинул леса и горы, звёзды и облака, сдвинул их и сотворил в этом Малом селе Доброго Бора так, что на краткое мгновение мы увиделись с Николаем и его семьёй. Наверное, мы оба так сильно желали этой встречи, и Бог подслушал обоюдное движение наших душ и сердец.

Чувствую себя необычайно спокойной, счастливой и богатой, щедрой. И всё это поддерживает во мне радость того, что мы не потерялись, а встретились и навсегда останемся в контакте.

Общаюсь с дочерями и женой Ивана, восторгаясь, рассказываю им о своих волшебных встречах с моим детством и юностью. Девочки смотрят на меня и, наверное, думают:

– Совсем из ума выжила! Надо ей это!

Может я и ошибаюсь, всегда навожу на себя критику, чтобы быть поскромнее, хотя бы перед собой, потому что каждый сказал мне в Беларуси и в Словакии:

– Ты,Соня, от скромности не умрёшь!

Сначала меня это даже огорчало: Как это? Я уже так в этой жизни терплю, тружусь, забочусь и делюсь, а все, как договорились, в одно слово твердят всё то же:

-- Ty o d skromnosti Son´a nez o mrieš!

В последнее время я решила отбросить хотя бы 30-50 процентов этой скромности и жить нормально: хотеть, добиваться желаемого. Мне это понравилось. Для окружающих ничего не изменилось, а для меня много: я начала писать, читать, пользоваться интернетом, больше заниматься и интересоваться собой, уплотнять свои права, потому что уже столько в моей жизни этих обязанностей на мне и во мне, что моим правам места и времени не осталось, даже в моём сердце и мыслях, не то что в сердцах и мыслях моих ближних и отдалённых.

Я вполне убеждена, что скромность – это хорошее качество, но она также мало (скромно) помогает мне в жизни, не только мне, но и каждому. Если человек слаб, чувствует себя несчастным или счастливым, нельзя об этом молчать или скрывать это. С радостью, и с бедой хорошо поделиться. Радость станет ещё большей, а горе сожмётся, уменьшится, и вы на него посмотрите с другой стороны, точки зрения деловой: как, например, с ним бороться, одолеть его?

Шутя и рассказывая им немного о себе, слушая их, радуюсь их успехам, играю с Полинкой – нашей маленькой принцессой, которая, как мне показалось, в этом году капризнее. Оказывается, зубки у неё растут один за другим. А здесь и папу давно не видела, скучает – ребёнку требуется тепло и забота обоих родителей.

7 Августа 2013.

Живу деревней и знаю, что буду долго вспоминать встречи, разговоры, солнце и разнообразные цветы во дворах и огородах (целыми загонами), что притягивают взгляд, приветливо качаясь от лёгкого ветерка, как бы зазывая в гости. Сочетание самых необычных тонов и оттенков, чистота и свежесть пробуждает у Вас чувство радости, удивления и восхищения. Иду по улице вдоль деревни, и понимаю, как мне эти обновлённые, чистые домики, как небольшие дворцы, знакомы и дороги.

Влажная асфальтовая дорога, в которой отражается солнце, люди, что с любопытством и достоинством отвечают на моё «Здравствуйте!» Иногда останавливаюсь и фотографирую утопающие в цветах дворики и дома, как сказочные небольшие замки. При этом удивляюсь и фантазирую, что, наверное, все договорились или получили команду насадить и насеять эти великолепные цветы, поставить и покрасить весёлые заборы, напоминающие цветочные горшки и говорящие о своих хозяевах, об их чертах и характерах.

Как прекрасно и романтично было наше свидание с Таней Кузнецовой! Встретились совсем под вечер, уже начинало темнеть, у самой церкви. Переговорили о многом, главное, о любви к родному дому, деревне, людям. И хотя Таня маленькой девочкой с родителями, братьями и старшей сестрой Людой приехала из России, было по всему видно, что вся душа её заполнена любовью и самыми нежными чувствами к своему дому, что строили всей семьей в рыбхозе; к селу, где каждого узнала и помнила, к лесу и звёздному небу над ним.

Опять собираюсь идти ночевать у Кати – она одна, места хватает, а завтра мне уезжать, но перед тем ещё надо зайти и посмотреть школу, навестить Настю. Позвонила ей и извинилась, что в церкви не смогла поговорить.

– Не хочу так уезжать, рада была бы к тебе зайти, – сказала ей по телефону.

– Заходи, я дома, – ответила мне сердечно она.

Катя меня уже давно ожидала, переживала, где и с кем хожу. На кухне за чаем, я рассказала ей о своих встречах и впечатлениях, а она опять переживала, чтобы я не голодала у неё, на что я ей шутливо и всерьёз отвечала:

– Посмотри на меня, мне ведь худеть надо!

А Катя опять переживала и горевала, и уже тяжело и безрадостно говорила:

– Не только ноги, да и ручки мои бедные болят (когда-то на колхозной работе поранила кисть руки, как трепали лён), ещё и глаза почти перестали видеть.

Я обнимаю её и так стараюсь облегчить её боль и горе, говорю ей слова благодарности и любви, искреннего признания:

– Катенька, моя милая, ты мне как сестра. Не волнуйся обо мне, не старайся так, ты и так постаралась вместо меня при моей маме. Пусть Бог тебе, Катька, поможет. И мне пусть поможет отблагодарить тебя, моя ты милая, хорошая, моя ты родная.

Признаюсь ей, что всегда видела в ней свою старшую сестру, и что очень её любила и уважала.

– И, вообще, я уважала всю Вашу семью: твою маму (бабку Тосю), Ольгу (сестру), твоего брата Володю, и Полю, и Нюшу, – заканчиваю я и обнимаю свою дорогую хозяйку и соседку.

–Дай Бог тебе, Катька, здоровья, дай Боже нам увидеться на будущий год!

8 Августа 2013.

Ночь прошла опять, как и не была, а рано утром спешу присоединиться к Оксане. Кате обещаю перед отъездом забежать на минутку – проститься. Переодеваюсь, собираюсь на встречу с моей школой и её директором – первым читателем моего Дневника. Волнуюсь, как школьница.

И вот я иду по деревне: ноги у меня болят после операций галуксов, обувь мало подходящая, зато дорога после дождя приятная – асфальт блестит на солнце и как бы подбадривает меня идти вперёд. Иду, здороваюсь со встречными людьми, с трактористом, что обгоняет меня. Машу ему рукой, думая, что это Федя, мой одноклассник. Уж очень он мне улыбался и махал рукой. А, может, это Ваня, его сын, а мой сосед по дому. Они очень похожи. Скорее всего, это Ваня. Не может уже Федя ездить на тракторе в 68 лет. А дальше муж с женой красят забор:

– Помогай Вам Бог, – говорю, а они смотрят и не знают, откуда им Божья помощь является и в чьём лице.

– Спасибо, – отвечают, а я иду дальше и с горечью отмечаю, что на месте Марусиного дома уже пусто. Ирин стоит, как всегда, приветливый и молодой, хотя его хозяйка (Катя Полячка – мама Иры) уже оставила этот свет. Машин дом я как бы узнаю и нет (он мне снился несколько раз и берёзы во дворе). Нет времени пройти во двор и спросить, Иван приказал:

– Где бы Вы не ходили и с кем – в половине первого Вы должны быть на месте, здесь!

Тороплюсь и с бьющимся сердцем вижу свою школу и окна учительской, из которых мои учителя смотрели на меня, когда я шла в девятый класс. Ориентируюсь размышляя: пойду, как тогда – слева. Несколько шагов прошла и поняла, что надо идти справа: здесь закрытый двор. Возвращаюсь, иду с правой стороны, и, ступив на незнакомое мне крыльцо, захожу вовнутрь, прохожу по узкому коридору (это всё мне незнакомо). И было бы неплохо, если бы кто-нибудь встретил меня. Но как всегда, иду, иду вперёд по довольно длинному, узкому коридору и подхожу к главной, старой части моей школы. Сейчас это как вестибюль. Впереди меня стоят и сидят несколько человек, среди них узнаю директора, здороваюсь, рассматриваю всё, узнаю все рабочие и торжественные места в моё время: где строилась линейка; проходили вечера, учительскую, классные комнаты. Директор сам взялся показать мне школу.

– Классы, – попросила я. – А учительскую – первым долгом, – добавляю. Сердце стучит, как тогда, когда приходилось туда заходить не по своему желанию.

Кажется, что откроется сейчас дверь, и увижу я их в полном составе: и Ивана Григорьевича, и Софию Савельевну, и Фёдора Никифоровича, Василия Антоновича, Софью Николаевну, Александра Михайловича, Тамару Павловну и других. Но всё уже не так. Ещё только начался август, и школа, чувствуется, готовится к новому учебному году. Пахнет свежей краской. Это только что покрасили кабинеты и учительскую, которая не на том самом месте, а неподалёку – справа. Директор открывает мне дверь, чтобы я увидела, как она выглядит сейчас. По-моему, немного уютнее, не бросается сразу в глаза, как контрольно-пропускной пункт. Теперь даже становится понятно, почему я не смогла с дороги по старой школьной тропе слева пройти в школу. Среди классов обращает на себя внимание кабинет информатики. Кажется, что всё на уровне – учащиеся имеют возможности жить в мире событий и взаимосвязей.

Владимир Борисович предлагает заглянуть в его кабинет. Это небольшое прямоугольное помещение, чуть шире и длиннее одного школьного окна, в котором стоят два стола – один побольше, видимо, директорский, а другой поменьше (для посетителей) и два стула. Слева от кабинета директора до ступенек (с них начинается новодостроенная часть школы) ещё два класса – и мой взгляд привлекли ученические столы, вместо наших старых школьных парт со спинками и поднимающимися настольными половинками. На этом месте за партой я сидела много лет, а в девятом классе со мной здесь сидела Тихончик Нина, иногда Дейко Коля. Когда кому надо было, мы могли поменяться местами в рамках школьной демократии. Смотрю на доску – сейчас хорошая, грифельная, вполне новая. Мы любили дежурить по классу и следить за порядком, за доской. На уроки географии приносили карту, возле которой мы толпились целые переменки, а на уроках биологии, когда начиналась тема, здесь долгими временами у окна стоял человеческий скелет. И в том же окне часто задерживался взгляд с мечтой выйти из этих стен, чтобы заняться любимым делом и утвердиться в жизни. Столов в классе было немного, шесть - восемь плюс учительский. И столько лет спустя, задержав дыхание и взгляд, я глазами остановилась там, где сидели Тарасюк Мария, Дмуховская Ира, Кузнецова Люда, Юрени - Евгений и Александр, Юрени Яни (две), Пытель Рая, Саванец Лена, Саванец Николай («Егорович» – называли его мы), Дейко Николай, Клеменя Ростислав ( Чёрный ) . Их лица, взгляды, слова и дружеские отношения – всё в одно мгновение ожило во мне и моём сознании.

Потом директор предложил посмотреть мне школьный музей, и мы по ступенькам прошли наверх. Я больше там фотографировала, чем смотрела, потому что материал музея богатый и содержательный, и сейчас я большую часть его имею, благодаря фотографиям. Очень ценная и нужная работа – школьный музей в моей родной деревне. Он собирает по крупинкам историю села и его жителей, чтобы люди помнили и знали, кто они и откуда. Директор скромно заметил, что к осени оканчивают в школе строительство внутреннего санузла и удручённо пожаловался, что в школе ежегодно уменьшается число учащихся, потому что молодые семьи уезжают за работой в город. Я же знаю, что такова ситуация не только в Подгорной и в Беларуси, она в целой Европе.

Ещё раз осматриваю вестибюль школы, где был вход, мастерские, физкультурный кабинет. И в глазах всплывает картина: все учителя, а впереди Иван Григорьевич и Софья Николаевна стоят у учительской, смотрят на построенные напротив ряды учащихся классов и в гнетущей тишине ожидают от меня слова извинения за «сорванный вечер»… Мне приятно было увидеть, а теперь сознавать и вспоминать мою школу на таком уровне – оснащённой, просторной и обновлённой, молодой, полной заботы о растущем человеке.

На прощанье делаю несколько снимков, и с незабываемым чувством состоявшегося свидания, помолодевшая от нахлынувших, будто оживших, воспоминаний, иду к Насте, стараясь узнать её дом. И предполагая, что я уже у цели, для верности, спрашиваю соседа:

– Настя в этом доме живёт?

– Не знаю, – неохотно ответил молодой мужчина. – Я здесь приезжий.

9 Августа 2013.

Наверное, более тридцати лет назад, я заходила к Насте по настоятельной инициативе её мужа Григория. И уже иду, не спрашивая никого, по двору, ступаю на крылечко, захожу в сени, в кухню, а из неё в горницу – нигде никого, но по фотографиям, знаю, что я там, где нужно. Выхожу из дома, иду налево – там, за зелёными шапками деревьев и кустов, виднеется летняя кухня. Дверь открыта.

– Так вот где ты спряталась! – радостно и шутя говорю, здороваюсь с хозяйкой, а Настя тянет меня в хату.

– Я уже там побывала, не торопись, дай рассмотреть твой двор.

Она берёт чайник с плиты и приглашает:

– Идём, чаю по чашке выпьем, поговорим.

И мы вместе заходим, я помогаю ей с чайником, а она накрывает стол ещё одной, «очень знаменитой», по её словам, скатертью, устраиваемся поудобнее и начинаем вспоминать, когда это я к ним заходила и сидели мы с Гришей – её мужем, а моим милым приятелем. Сейчас Настя живёт здесь одна – дети живут со своими семьями в Барановичах, в Минске, а Гриши нет уже между нами двадцать лет. Говорю ей, что хочу спросить её о людях из деревни, ведь всю свою жизнь в сельском совете работала, вот, например, о самой деревне Гавеновичи.

– Что за название такое?

– Видишь, – отвечает, – Гавеновичи, от слова «говеть», но сравни: Жировичи (Слонимский район) – богатые.

– Кто знает, сколько нашей деревне лет? – спрашиваю задумчиво я Настю. А Настя мне сразу подставляет такие данные:

– Наша церковь построилась в 1817 году, а двадцать шестого июня 2017 года ей будет двести лет. Представь, что церковь строилась не на пустом месте. Здесь уже люди жили.

– Конечно, – соглашаюсь я. А Настя продолжает:

– Церковь реставрировать надо. На ней была надпись: храм Антония Печерского. А в алтаре голубой потолок и белые звёздочки. Это Алесь Равенко побелил потолок и всё закрыл.

– Да, Настя, ведь я тоже помню этот голубой потолок и звёздочки белые. Мне в церкви чего-то не хватало, а я не могла понять, чего, – с горечью и пониманием говорю я своей собеседнице. Как-то невзначай коснулись моих родителей, конкретно, отца.

– Откуда это имя в деревне – Карп (мой отец – Иван Карпович)? Довольно редкое.

И вдруг Настя опять заговорила:

– Да, имя Карп – редкое. Твоего отца мать – родная сестра Бесарабцев: Василя Ивановича, Гаврилы Ивановича и Ивана Ивановича, а в Слониме ещё две сестры – Ксеня и Евгения, потом Катя Винничева. Я удивлённо смотрела на Настю:

– Никогда об этом ни от кого не слышала. Впервые слышу. Почему об этом никто никогда слова не говорил?

Моим вопросам и удивлению нет объяснений.

– Как это так? Почему все молчали? Потому, что мы такие бедные были? Но работящие и старательные.

И Настя не знала, что сказать мне на это. Я должна в этом разобраться – одно ясно. Пусть Господь поможет мне. Можете себе представить, человек прожил более пятидесяти лет сознательной жизни, а ничего о себе не знал. Как-то дома у нас никто особо не вспоминал и не рассказывал о родителях отца. Сам отец о них никогда и словом не обмолвился, только мама говорила, что свекровь её любила. А я только гребанула без цели и умысла и получила такие невероятные сведения! Как представлю Василия Ивановича и не самые приятные воспоминания о нём. И как подумаю о Гавриле Ивановиче, его жене, их доме, таком для меня значительном и важном учреждении, как почта.

Сколько раз я там ходила, спрашивала совета, просила помощи и всегда получала их. Самый приятный человек для меня в моей жизни был Гавриил Иванович – интеллигентный, всегда уравновешенный, внимательный и добрый. А рядом с ним его жена Антонина. Они, их дом, почта, на которой они служили деревне и околице всю свою жизнь скромно и с достоинством, были для меня, как космическая станция, которую я использовала для связи с миром с самого раннего возраста. Боже, как я им благодарна! Но ничего о каких-то родственных связях я и от них никогда не слышала. Об Иване Ивановиче я мало что знаю, изредка видела его, встречаясь по соседству. В одно время он работал заведующим фермой, где моя мама работала дояркой. У Ивана Ивановича жена Соня рано умерла, а у Василия Ивановича жена Тося повесилась, когда я была ещё в пятом классе. Каждый из братьев имели только по одному потомку, а о сёстрах ничего не знаю, кроме Винничевой Кати. Как помню, мама несколько раз говорила дома:

– Катя позвала меня и отрезала хлеб, намазав маслом с мёдом, ешьте,– давала нам мама по кусочку, – это вам от неё угощение.

У Кати, как помню, две дочери – Тамара и Мирка. Буду очень стараться встретиться с Тамарой и поговорить на эту, довольно неожиданную и интересную тему, что подкинула мне при нашей встрече Настя.

Оканчивая рассказ о Насте, я понимаю, что это далеко не всё, что можно ещё написать, сказать о ней. Я в своём дневнике только вспоминаю нашу встречу, а факты говорят за меня и за Настю. На прощанье я попросила у неё несколько фотографий – её и наших земляков в Канаде. За очень краткое время, что мы посидели за чаем, Настя рассказала мне историю одной нашей деревенской девушки, которую вместе с другими девчатами и парнями из нашего села гитлеровцы увезли в Германию. Когда война окончилась, некоторые вернулись на Родину, но Мария осталась. Всё время, работая в коровнике или в свинарнике, она не могла знать, что всех депортируют домой, а когда хозяева сказали ей об этом, было поздно: все по её направлению уже уехали. Стремясь попасть на Родину, Мария примкнула к чужим людям, что тоже уезжали домой. Но они направлялись в другую сторону. На счастье, Мария в этой неразберихе и страхе встретилась с белорусским парнем. На Родину они добраться не смогли, и судьба им уготовила путь в Канаду.

Прошли годы. Мария и Миша жили в Канаде одной семьёй, и у них выросла дочь Кристина. Настя мне рассказывала, как она была очевидцем, когда мама Марии нетерпеливо ожидала свою дочь, и всех, кто приезжал домой, спрашивала о ней. Однажды старенькая соседка Насти получила письмо из Канады. В письме её дочь сообщила о себе, своей семье и попросила маму прислать ей вызов. Они с мужем и дочерью приедут в родную деревню, в родительский дом. Они встретятся! В сельском совете сначала царило долгосрочное молчание, а потом решили:

– Вызов не дадим! Эта женщина не сможет принять гостей из Канады по своим, более чем скромным условиям жизни.

Насте было жаль несчастную женщину: ведь она была свидетелем материнского горя от разлуки с дочерью. Она видела, как женщина просветлела от счастья в надежде увидеть свою дочь. Она увидела, как потемнело её лицо, а на глазах показались скупые слёзы и ещё больше осунулись её плечи, когда дрожащим старческим голосом выдавила из себя:

– Бог судья. Бог вам судья.

А у Насти созрел план, о нём она поделилась с председателем:

– А что, если вызову её я? Давайте, поможем им встретиться!

Учитывая то время и обстановку, и всякие другие обстоятельства, нужно отдать честь участникам, благодаря которым Настина соседка через несколько месяцев встретилась со своей дочерью и её семьёй из Канады в Подгорной. Настя указала мне на скатерть, которой при мне накрывала стол:

– Это мне подарок знаменитый из Канады.

Вынула из серванта стопку писем и фотографий нашей подгорненской канадки. Среди них фотографии семьи Марии, дочери Кристины с внучкой Евгенией. Все письма и фотографии написаны и подписаны на родном, прямо подгорненском языке. Стоит поклониться нашим канадкам за память белорусского слова, за его жизнь там, в Канаде, за то, что оно у них живёт, что успешно летит из Канады в Беларусь и обратно. И несёт в себе чувства и тепло, пожелание «добрага здароўя, добрага беларускага жыцця!».

И как не сказать тебе, Анастасия:

– Спасибо! За эту тонкую нить, что ты протянула из Подгорной в Канаду!

Настя – тётка директора школы, былая сельская красавица и певунья. Второй Зыкиной называли её не только в деревне и её околице, но и в Москве, куда она с некоторыми родственниками приезжала на свадьбу. Рассказывая об этой ситуации, она удивлялась и смущалась, всегда вспоминала, что среди москвичей им пришлось не солоно. Никто с ними (чужими) не разговаривал, никто не притронулся к их грибочкам, которые они из Подгорной привезли на свадебный стол. И так одиноко стало им. Но тут появился какой-то гость – полковник милиции (не мой ли племянник?) и, мгновенно разобравшись в ситуации, предложил:

– А ну-ка, давайте попробуем белорусских грибков!

И с таким аппетитом и восхищением он смаковал один гриб за другим, похваливая белорусов, что всем вдруг захотелось отведать этих необыкновенно вкусно приготовленных хрустящих грибочков! Все потянулись к тарелкам, с этой исключительно хорошей закуской и тоже начали нахваливать да приговаривать, как белорусы хорошо готовят грибы и грибные солянки, и другие деликатесы! И наши гости зашевелились, заговорили, заулыбались и просто расслабились за свадебным столом. И чувства дружбы и уважения наполнили их речи и движения. А когда начали петь, Настя решила показать москвичам – «где раки зимуют. ». И как запела она песню, все сразу узнали в ней Людмилу Зыкину. Свадьба продолжалась, всем было приятно и хорошо, и все здесь чувствовали себя, как дома, в родной деревне.

Настя рассказала мне много интересного. Не знаю почему, вдруг объяснила, что её дед, когда был малый, в каждом слове «сыкал», где только возможно говорил «с», отсюда Сэско, видимо, как у моего дядьки Саши – Шешко. Он право же «шикал», здесь в слове подобие звуков – «с» и «ш». Наши люди внимательные: они всё видят, слышат и даже оценивают или прикрепляют ярлык.

От Насти едва ушла, её рассказы, письма и фотографии, которые не только показала, но и дала с собой, взволновали меня, вызвали огромный интерес. Я пообещала ей и себе, что, если Бог даст, встретимся будущим летом. А стихотворение, что мне сказала на дорогу, попробую получить от неё как-нибудь раньше, может, по телефону, по Skype.

– Пойду, не могу задержаться, надо ехать. До свидания, дорогая Настя!

Иду по деревне опять, делаю снимки. Весёлые разноцветные калитки, заборы и дома так и просят, чтобы их сфотографировала. Впереди идёт машина, как пожарная – оказывается, это всего лишь мусор убирают. У остановки автобуса остановилась, а из неё вышел наш сельчанин, подмёл, мусор собрал, высыпал в машину, сел в кабину рядом с шофёром, поехали к следующей остановке. А тут Ваня с машиной подъезжает за мной:

– Ивановна, садитесь, надо поторапливаться, – говорит. – Вас поезд ожидать не будет.

11 Августа 2013.

Со станции Лесная я вскоре приехала в Брест, полна впечатлений от встреч и свидания с родной деревней, полна размышлений от наших разговоров с Настей. Мне было жаль и теперь всё ещё переживаю, что не смогла записать себе стихотворение, что так Настя хотела мне подарить. И только утешает меня мысль, что это стихотворение я постараюсь получить от неё до Нового года. И знаю, что об этом надо позаботиться самой.

В Бресте меня никто не встречал и не ожидал, а я была настроена всё пережить и преодолеть, и начать решать ситуацию. Каждый день со вторника я вставала в шесть часов, делала зарядку, умывалась, причёсывалась, собиралась, бежала на автобус, чтобы попасть в поликлинику в восемь утра на процедуры. Между тем встретилась с Наташей. Как хорошо мне было с ней поделиться своими радостями и переживаниями!

Сходила к адвокату и написала письма своим детям. Так пробежала неделя, а в пятницу после процедуры, я поторопилась опять в дорогу той же электричкой до Баранович и в посёлок Энергетиков. Помог мне добраться и добежать до электрички Олег, но оттуда выскочил, как ошпаренный, когда сказала, что всем им троим я написала письма.

До посёлка Энергетиков я ехала и переживала все свои впечатления из Бреста и деревни, и уже тогда я знала, что по дороге обратно в Брест я остановлюсь в Барановичах: мне нужно зайти к адвокату и нотариусу по поводу родительского дома в Подгорной. В этот мой приезд из Словакии, кроме встреч по велению сердца, у меня интенсивно начались деловые встречи. Все они были ещё впереди и впечатления тоже, а я с настроением их достойно и с Божьей помощью пережить приближалась к посёлку Энергетиков. Дорога не близкая, но не прошла, а пролетела. Ко мне обратилась с вопросом женщина лет пятидесяти, и у нас завязался разговор. Женщина работала учительницей в деревенской школе. На меня посматривала со скрытым любопытством: всё на мне, я сама и мои замечания к её словам, и утверждениям (я видела это на её лице) было ново, несколько необычно и для неё удивительно. Женщина рассказала о себе, своей семье и работе, и как-то ей пришлось с гордостью отметить:

– Надо брать пример с политиков.

– Это с каких? – спросила я.

Женщина опять удивилась, но сказала:

– С Путина, например.

– Если Вы такая семейная, любящая мать, так могли бы знать, что Путин разводится, говорю я ей. – И вообще, что значит брать пример с политиков? Что Вы собираетесь стать политиком или детей своих готовите стать ими? – спрашиваю я. Женщина смущается, отрицает моё утверждение в вопросе, а я ей внушаю дальше:

– По - моему, надо брать пример с людей, с которыми Вы живёте, общаетесь или работаете. Ведь что Вам известно о жизни политиков и их поступках? – заканчиваю я только начавшуюся тему. А женщина смотрит на меня и начинает следующую, рассказав мне историю о семье, где было двое детей.

– Все видели, какая это была красивая семья: и соседи, и школа. Но однажды муж и отец не пришёл домой, и на следующий день не пришёл. Как стало известно, он заночевал у одной дамы и остался там навсегда. Удивительно, не правда ли? Как могут мужи-отцы просто так, ни с чего не встречаться со своими детьми, не придти домой? Каким зельем опоили этого несчастного? Я слушала рассказ женщины с печалью и грустью. А она продолжала дальше:

– В школе увидели все, что дети изменились, стали замкнутыми и невесёлыми, задумчивыми. Было видно, что дома что-то неладное творится.

А когда узнали – ахнули: такая была образцовая семья, а тут на тебе!

– Но ничего не поделаешь, жизнь продолжается,– дальше рассказывала женщина. – А через некоторое время, Вы знаете что? Эта покинутая женщина отдаёт детей отцу, в его новую семью. И что Вы думаете, уезжает куда-то в Чехию на заработки! Я бы никогда так не сделала! – с уверенным преимуществом говорит учительница.

– Вы никогда не были в такой ситуации, – отвечаю я ей.

– Как она могла? – с осуждением спрашивает женщина.

– А как мог он? – спрашиваю я её и продолжаю: – А что с ними теперь?

– Вернулась через лет пять-семь, привезла немного денег, обновила свой дом, вышла на работу и забрала к себе уже почти взрослых детей, – сообщает мне спутница.

– Вот это женщина! говорю я ей. – Думаю, что хуже его жены не выглядит, судя по Вашему рассказу?

– Нет, нет, что Вы! Красивее стала ещё, смелая.

– Ну, вот видите, а что было бы лучше, если бы всё время гнулась с двумя детьми? Кто бы её уважал за это? А так, по крайней мере, проучила своего бывшего мужа и его семью.

– Наверное, много они раздумывали и слов немало там упало обо всём происшествии, – вслух догадываюсь я. – Хорошо, что есть такие характеры, – говорю ей на прощанье, а сама уже продвигаюсь со своей чёрно-рыжей сумкой к выходу.

На перроне, умытом дождём и залитом солнцем, меня встречал с велосипедом Ваня, мой двоюродный внук, наследник родительского дома. Он всегда встречает меня. Выше среднего роста, до тридцати, стройный, спортивной фигуры. Ваня добрый и внимательный, разговорчив. Всю свою жизнь с детства провёл в поездках в Москву на операции по пересадке кожи и по офтальмологии. В детстве он обварился горячей водой, а в ранней молодости после автокатастрофы едва выжил, но остался без глаза. И теперь научился жить и работать с искусственным. Но Ваня не сдаётся, он мечтает, строит, общается. Каждое утро ездит с бригадой строителей в Минск на работу. У него хорошо развито чувство юмора и необходимости повышать свой уровень. На следующую весну Ваня хочет поступить на заочное отделение строительного института.

Дома меня встречает невестка Кати Света. Мы любим общаться. Мне нравится, что Света такая прямая и умная, внимательная. Она замечательная и чистоплотная хозяйка. Я люблю с ней общаться на кухне, где так чисто, уютно и всё на своих местах. Люблю ей читать свои стихи и тексты и очень ценю её замечания и критику. Со Светой я разговариваю обо всём по душам. Её муж, а мой племянник, Николай Николаевич (как привычно все его называют, кроме меня), всегда стороной, как будто бы в чём виноватый или ещё что. Я его не беспокою понапрасну: ведь он председатель, и дел у него по работе всегда много. Хотя и на этот счёт у меня свои объяснения, но пока их я не услышала от него. Когда - то в его ранней юности мы были очень близки. А сейчас, может, заважничал или обиделся, или, действительно, его что- то угнетает. Думаю, что чувствует свою ответственность за дом в Подгорной. Я не трогаю его лишний раз. Не может – пусть соберётся с силами и сможет. Я тоже умею молчать. Но время идёт, а диалог нам помог бы расставить всё на свои места, пока ещё есть какое-то время.

В этот приезд я, как и прошлым летом, съездила из Энергетиков в Минск и встретилась со своими землячками – Аллой Круглик и Аллой Бусик. Я их уважаю и люблю. В них я вижу связь как с Подгорной, так и с Минском. Мне всегда хотелось обновить с ними бывшие связи и отношения. Алла Круглик – моя соседка в деревне, старшая сестра Оксаны. Она встретила меня на вокзале, и мы ехали к ней домой.

– Я тебе сделаю экскурсию по своему району в Минске,– пообещала мне она и показывала в окне дома и парки. Все в автобусе вдруг повернулись направо, а Алла с улыбкой указала мне на резиденцию Лукашенко А.Г. Все тоже улыбались, а я сказала:

– Это очень солидно и хорошо, что у белорусского президента есть достойное место для работы, жизни и приёма гостей. Мне это нравится, и я это одобряю.

Через несколько минут все опять зашевелились и смотрели в окно. И опять на их лицах играла улыбка, а Алла мне тоже с улыбкой сказала:

– Смотри внимательно,– и показала мне в окно направо, – здесь только что отстроили Площадь Государственного Флага Республики Беларусь!

Я смотрела в окно. На широкой большой, круглой площади, в её центре, высоко над всеми строениями воздвигся белорусский флаг и свободно реял в голубом просторе. Невольная улыбка изменила моё лицо и состояние души, и я сразу поняла значение этого монумента, внимания к нему, и улыбок. Это было скромным выражением государственного и национального достоинства белорусов, их свободной воли.

Зашли в один из супермаркетов, я подождала её в большом и просторном холле. Алла позвонила нашей общей приятельнице, сделала покупки, мы вышли из магазина и перешли на другую сторону улицы. Через несколько минут увидели нашу Аллу Клавдиевну, которая быстрыми шагами переходила дорогу, чтобы, наконец, встретиться с нами. Эта встреча, как прекрасная музыка и цветы, всё ещё живёт в моей душе и стоит в глазах. Я очень благодарна своим милым подругам, что они приняли меня, и на несколько мгновений я заглянула и побывала в Минске, увидела его площади и дворцы, почувствовала ритм его жизни и слилась воедино с людьми этого молодого и прекрасного города. Была бы рада им ответить тем же: встретить и показать, рассказать и познакомить их с Братиславой. А пока Мухамед не идёт к Горе, Гора идёт к Мухамеду. Думаю, что будущим летом нам Бог поможет, и все мы встретимся в посёлке Энергетиков, а я провожу их до самого Минска, чтобы свидеться с Розой Петровной. В этом году у нас с ней встреча не состоялась, зато был долгий разговор по телефону.

На другой день с Энергетиков на полустанок меня проводила Света, хотя тогда у неё болела нога. Ваня рано утром уехал в Минск с бригадой строителей на работу. Света отправляла меня прямо в Барановичи, где я должна буду выяснить у нотариуса и адвоката, что можно и нужно предпринять, чтобы, наконец, справедливо разобраться с моим родительским домом. Как всегда, Света была мила и доброжелательна. В Барановичах, после длительного ожидания у дверей государственных учреждений, я получила у адвоката Езерского неутешительный ответ: "Уже поздно Вам этим делом заниматься, есть там наследники (мои двоюродные внуки) – вот они пусть сначала этот дом оформят на себя, а потом могут дарить и продавать его кому захотят, например, Вам! "

В Бресте меня ожидала суровая атмосфера военного положения. Впервые за двадцать четыре года в сложившейся ситуации я сказала своим детям:

– Не хочу спать с внучкой. Мне нужна отдельная комната (в моей квартире. ) – Всеми это было принято в штыки, и мои дети получили от меня письма от адвоката.

Дома никого не было, и я догадалась, что Олег поехал в Минск Аллу встречать. Как всегда,– непорядок, неприятный взгляд. Хоть засучи рукава да начни с уборкой. Ведь дочь приезжает, да и сама не снесу этого безобразия. Что там обида, что унижение? Надо с этим как-то кончать. Все ресурсы имеются, чтобы всем было нормально жить, только надо это понять и захотеть. Как приезжаю, все мои вещи в мешочках, чемодане, частично в моём шкафу.

– Твоя квартира, – говорит мой сын. Но ты в Словакии живёшь, – значительно оканчивает разговор. А что мне плохо и неудобно и даже неприятно в моей квартире, ему наплевать.

– Налаживай отношения с невесткой сама, – говорит мне сын.

–Я буду налаживать отношения? – возмущаюсь я. – Мне её и даже твои налаженные отношения не нужны, – говорю я.

Пришла Марина, а за ней Алиса. Может, убирать начнут, пылесосить будут? Вышла из дома, пусть делают, что хотят. Алла приехала с Олегом утром в шесть часов. Я знаю, что Олег с ней разговаривал всю дорогу, тем более, сидели, не спали. Встретились, но радость встречи омрачала начатая мною домашняя война. Попили вместе чай, и я побежала на процедуры, Алла и Олег могли поспать. Как только могла, я поддерживала отношения: по желанию Аллы мы трое – Алла, Марина и я сходили пройтись по Гаврилова, заглянули в буфеты и киоски, зашли в магазин – купила им, кто что хотел:

– Я сегодня плачу, выбирайте что хотите! – сказала я им. Желания были скромными, и я сама покупала им, что потом пригодится. Много фотографировались. Все смотрели на нас, а больше на Аллу и её мусульманские одежды. Долгие годы жизни в мусульманской семье в Иордании сделали своё: Алла изменилась и внутренне и внешне. Мне очень жаль её, но я и горжусь ею: для меня удивительно и непостижимо, как она вырастила пятерых детей. Не совсем вырастила, но дети уже самостоятельные как дети: Айе уже через несколько месяцев будет шестнадцать, а самому младшему Гади – шесть лет. Дети все такие красивые и ухоженные. Это мои внуки. Я ещё никогда не прикоснулась к ним и не обняла их. Видимся только по интернету, но мы не понимаем друг друга: они не знают русский язык, а я не знаю арабский.

В эти дни ко мне зашла Наташа, а Марина (невестка) собиралась в поездку к морю. Я заплатила ей за телефон, дала ей несколько евро на такси. Оставив свой паспорт на тахте, я пошла проводить Наташу и о нём забыла. А на другой день, после процедур, в магазине мне надо было взять в паспорте, который я всегда ношу при себе, деньги. Но паспорта в сумке не было. Я всё просмотрела, но нигде не нашла его.

Мои дети – Олег и Алла были вместе в зале. Я пришла им сказать:

– Мой паспорт пропал. Всё просмотрела – и в сумке, и в шкафу,– нигде его не нашла.

Я видела, что они меня сторонятся, и мне было понятно почему. Это всё потому, что я поставила вопрос об отдельной комнате для себя.

– Посмотри лучше, – сказал мне сын и замолчал. Алла тоже молчала. – Ведь никогда ещё такого не было за двадцать три года. Я всегда его ношу с собой или вместе с билетами прячу в шкаф. Ответом было молчание. Никто из моих детей не поднялся с места и не помог мне смотреть и искать мой паспорт. Что такое искать? Ведь я знаю и помню, где он у меня находится. Опять я пересмотрела каждую бумажку в сумке, а в шкафу не только заглянула в папку с билетами, но все вещи свои и своих детей выбросила по одной и заново сложила, но паспорта так и не нашла. И опять я подошла к комнате, где закрылись мои взрослые дети, и снова им сказала:

Я была несчастной уже со всего, что произошло, а здесь ещё паспорт. Мой сын на второй зов о помощи ответил:

И не шевельнулся с места. Я знала, что без паспорта у меня возникнут проблемы с отъездом. И мои дети были ведомы того. Олегу всегда говорила, чтобы документы всегда хранил в одном месте, а Алле приказала хранить свой русский паспорт в Иордании, как зеницу ока. Если я не найду паспорт, я не смогу уехать. Ещё раз я зашла в комнату, и моё внимание притянула какая-то знакомая бумажка на телевизоре. Одно мгновение, и я ушла бы – не знаю куда -- в овир Московского района города Бреста – один путь. Ведь я на телевизор свой паспорт никогда бы не клала. Но я решила проверить все «подозрительные места». И каково было моё удивление, что в этой бумажке на телевизоре был мой паспорт! Как будто его там с деньгами кто-то подложил! Я опять подошла к комнате, где были мои дети, и сказала неуверенным голосом:

– Паспорт нашла на телевизоре, но я его там не клала.

Надо было видеть и слышать реакцию моих детей. Если Олег молчал, то Алла в мгновение ока прибежала ко мне и закричала нехорошим, угрожающим тоном:

– Что ты делаешь с моим братом?!

Не знаю, чем бы это окончилось, если бы Олег не оттянул Аллу назад к себе в комнату. Так началась и продолжалась встреча с моими самыми дорогими этим летом. А через день – два у меня День Рождения и встреча с сестрой и племянницами отца моих детей.

Когда Олег открыл мою страничку в «Одноклассниках», ко мне в гости (на страничку) пришли племянницы Жоры – сначала Ирина, потом Лена, затем Люда отозвалась, а так же Валентина. Мне это было очень приятно. Мы общались, и договорились встретиться, когда я приеду в Брест. Сразу, в первые дни в Бресте, я позвонила им и сказала:

– Я уже здесь. Когда встретимся? Решайте. Через неделю – другую Алла приедет, может, тогда? Все согласились, а я пообещала им:

И вот наступил момент приглашать. Ещё по Skype я рассказала Алле об её и Олеговых двоюродных сёстрах. Обстановка в доме не самая приятная. Здесь скорее не видели бы меня, не только моих гостей. Но приглашать надо и встретить надо. А здесь – как на войне.

Пришла Алиса. Я лежала на нашей тахте, несмотря на то, что день был в самом разгаре – так мне было плохо со всего пережитого. Алиса вскоре уселась за столом у своего ноутбука, а тут позвонил телефон. Это была Наташа. Ещё тогда, как я её проводила, я попросила её и приказала, чтобы она мне позвонила за несколько дней перед Днём Рождения, сказав, что мне будет нужна её помощь.

– Как дела? Что нового, хорошего?

– Новое есть, да нехорошее, ответила я ей и рассказала о ситуации с паспортом. Разговаривая с Наташей, мне пришло в голову тут же спросить Алису, чтобы слышала и Наташа:

– Алиса, ты ничего вчера на постели не находила, например, мой паспорт? – спросила я свою двадцатилетнюю внучку.

– Нашла какие-то бумажки, я не смотрела, что там было.

– А куда ты это положила, – спрашиваю далее, – или выбросила?

– Нет, не выбросила, положила их на телевизор.

– Ну, видишь, говорю я и внучке, и Наташе, – как дела развивались. А что если бы тогда поднялись и пришли мне на помощь мои дети. Наверное, сразу бы нашли мой драгоценный документ. И не было бы этого напряжения, – говорю я в телефон Наташе и внучке. И тут же прошу Наташу:

– Ты же приди ко мне в воскресенье к десяти утра, поможешь мне всё сделать, подать на стол. Чтобы я тебя не ждала и не переживала! – приказываю своей подружке. Советуюсь с ней, что купить из холодных закусок, а что я приготовлю горячее.

Наташа у меня подруга испытанная, добросердечная и всегда найдёт возможность мне помочь. Не забуду, как когда-то лет двадцать пять назад, когда Олег ещё служил в армии, я попросила её по телефону купить мне туфли-лодочки, если найдёт, да ещё за её же деньги. Мне тогда нужно было приодеться на начало учебного года в школу, на линейку. Уже тогда мы с Аллой жили на Гаврилова и только приехали из пионерского лагеря. Надо было её собирать в школу, а на себя уже не хватало ни времени, ни денег. В этих туфлях, что купила мне Наташа, я ходила в Братиславе со своим мужем - словаком. В этот раз Наташа наказала мне:

– Не волнуйся, всё будет, как надо. Я приду вовремя.

Сразу у меня полегчало на сердце, и я начала заниматься своими приготовлениями, а Алису, что была свидетельницей и участницей моего разговора попросила:

– Ты, Алиска, расскажи им, в комнате, как это произошло с моим паспортом, потому что я не могу им это объяснить.

Среди всех приготовлений на первом месте была задача – всех обзвонить, пригласить и договориться о времени встречи. Не откладывая, я принялась за это не совсем простое дело. Долго не могла связаться с Леной и с Надей, Ирину и Валентину нашла быстро; с Людмилой по телефону разговаривала впервые за сорок лет, и были мы счастливы взаимно, что слышим голос друг друга. И со старшей сестрой Жоры – Марией. Боже, все эти звонки и разговоры, как живая вода, исцеляли мои раненые сердце и душу! Все хотели придти и пообещали, что будут в воскресенье с двенадцати до трёх у меня. Мой милый друг и сын возмутился:

– Как это ты созываешь пятнадцать человек, ничего не сказав?

– Сказав. – ответила я. Ты давно знал, что я их хочу видеть. И твоя задача посадить их! – решительно, без обсуждений ответила я.

– А, вообще, ты можешь здесь не присутствовать.

18 Августа 2013.

И вот наступил солнечный и светлый День моего Рождения. Я встала раньше шести, запекла с вечера приготовленные фаршированные перцы. Ещё вчера занесла Мироновне цыплёнка и попросила его запечь к двум часам. Сама сварила картофель «мундирах», сходила в ближайший магазин, принесла несколько бутылок шампанского и торт. Между тем покрасила волосы, сходила в парикмахерскую – мгновенно решила остричь немного волосы, не маяться самой с причёской. "Хоть отдохну там немного, пока придут мои молодые, красивые гости, " – решила. – Я должна быть на уровне!" – сказала и сделала.

Когда я с покупками пришла домой из парикмахерской, было десять часов утра. Мои дети принесли мне цветы – розовые прекрасные гладиолусы. В последние три-четыре года Олег каждый раз покупает их мне у одной и той же женщины, и всегда они одинаково свежи и прекрасны. И в этот раз он купил такие же цветы у той же женщины и такие же прекрасные и свежие, как и в прошлые годы. Мне очень хотелось их взять в руки, но так и не смогла, как тогда в День Рождения, так и в день отъезда. Было так много негативного, что эти цветы были бессильны нам помочь.

Было немногим больше десяти утра, как раздался продолжительный звонок и голос за дверями:

– Гости! С Днём Рождения! Открывайте!

Я бежала к дверям, открыла их, а на пороге с цветами и розовым пакетом стояла моя милая Наташа. В одно мгновение она начала меня обнимать, целовать, поздравлять с моим праздником. Прекрасные розы и хорошее настроение Наташи начали проникать в меня, как солнечные лучики, которые согревали моё сердце и душу. Я подала ей все свои заготовки: красную рыбу, сыр, салями, помидоры, огурцы, брынзу. Ещё раз решила сходить в магазин, потому что в доме началась уборка. Перед отходом обратилась к внучке:

– Алиса, я тебя приглашаю сегодня на свой День Рождения. И прошу тебя – встречай моих гостей. Здоровайся с ними, знакомься и всем представь мою подружку Наташу!

Алиса согласилась, а я пошла в магазин купить что-нибудь покрепче для мужа Нади – Алексеевича и несколько коробок зефира. А Наташа весело рассказывала нам, как она ошиблась дверями и позвонила в другую квартиру к посторонним людям. Через минут двадцать вернулась домой: в доме был уже порядок, посередине комнаты около дивана стоял раздвинутый стол, стулья вокруг.

Решила одеть своё новое платье, хотя свои белые туфли к нему я так и не нашла. Несомненно, что этот факт не добавил мне настроения. А гости наступают полным фронтом: сперва Людочка – дочь Марии, с цветами и тортом, с улыбкой и открытым сердцем. Потом Надя с Алексеевичем, и я с огромным желанием и радостью встречаю её. Когда я вышла замуж за её брата (Георгия) за пять лет жизни в одной квартире произошло много событий, которые не сблизили нас, а разъединили, да так, что кто бы сказал, что мы захотим когда-нибудь встретиться! Но время делает своё, и если всё осталось таковым, как было, изменились мы сами: вдруг я почувствовала её родной, своей. Знаю, что этому помогли два обстоятельства: её дочери (Ирина и Елена) нашли меня в « Одноклассниках» и, конечно же, Вера, её сестра, что умерла немногим более двух лет назад. И сейчас мне хочется видеть, сколько Бог даст, и Надю, и Марию, и Николая – среднего брата моего мужа. Жизнь не только прекрасна, но и удивительна, как сказал поэт, а я убеждаюсь довольно часто в этом. Восхищаюсь и благодарю жизнь за предоставленный случай. Опять звонок в двери – Мироновна с курицей на блюде приходит к нам, с поздравлениями и подарком – пятьдесят тысяч!

– Боже, Мироновна, зачем Вы так? – спрашиваю и обнимаю свою соседку – мою крепость.

Наташа с улыбкой и радостью старается на кухне, носит на стол, ей помогают Алиса и Алла. Олег заходит и на кухню, и в зал. Оживлённый разговор. Молодые знакомятся с Аллой. Они ещё не видели её взрослой, не знают её. Опять звонок – бегу сама открыть и встретить. Пришли две Елены – одна дочь Нади, другая Коли. Ирина не пришла: вчера она хоронила подругу. Ирочка при мне росла, была всегда очень мила, приветлива и красива.

Спустя несколько лет, у Нади родилась Алёнка. Я их всегда вспоминаю с улыбкой. Они ко мне имели какое-то притяжение. Колина Лена мне всегда очень нравилась, я даже была у неё на свадьбе. Как-то мы повстречались с ней давным-давно, лет тридцать назад, в Бресте, обменялись приветствиями и замечаниями о жизни, о себе, а она мне сказала:

– Тётя Соня, Вы ещё выйдете замуж.

Прошли годы, и эти слова надежды, что вселяла в меня тогда ещё очень молоденькая женщина, я никогда не забыла. Позже, перед моим отъездом в Чехословакию, Ирина тоже сказала мне слова признания, веры и надежды. Алёнка приходила к нам в гости, когда они переехали на новую квартиру. Моя радость была велика: я их видела, я их так любила! И мне было ясно, что эти две Ленки также полны ко мне своих лучших чувств. Принесли мне замечательные красные розы и такие же исключительные конфеты «Для Вас».

– Зачем ещё конфеты? – огорчалась я. Эти розы так прекрасны, как вы, – нежно говорила им, обнимая их и целуя.

– Это сколько лет мы не виделись, посчитайте, примерно! – предложила я.

– Выходит около тридцати, – согласились мы все, и я из кухни повела их ко всем, к столу.

Действительно, молодые женщины, пробудили во мне это чувство любви, и мне показалось, что оно было у нас всегда. Алёнка попросила:

– Покажите какие-нибудь фотографии!

– Хорошо, я как раз их здесь перебирала, смотри, сказала я ей и принесла капроновый мешочек с фотографиями. Подала меньший из него и сказала:

– Все должны быть в этом же мешочке. Потом другой достанем.

Мне было приятно, как обрадовалась она, когда нашла фотографию, где были Олег, она и Дима. Оказывается, у неё такой фотографии нет. Лена рассматривала все мои фотографии и передавала дальше, и каждый высказал своё мнение о лицах и о времени на них. Девочки признались:

– Вы были всегда такая красивая и интересная! То с книгами, то с какими-то папками бумаг ходили.

Наташа уже принесла на стол, что приготовила, налили шампанское, и Олег проговорил слова поздравления с Днём Рождения, а за ним я сказала слова благодарности, что ко мне пришли такие дорогие и знатные гости.

– А почему Вы не сказали, что у Вас День Рождения? – спрашивали и тихо возмущались девчата.

– Не сказала, потому что не хотела, чтобы вы начали выдумывать что-то. Я хотела, чтобы Вы пришли без подарков. Цветы, что Вы принесли – это прекрасно в мой День Рождения. Но ещё прекраснее, что здесь Вы и что я Вас вижу. Это наилучший подарок за всю и на всю мою оставшуюся жизнь. Спасибо Вам, мои дорогие, любимые, родные!

– С Днём Рождения! – все подняли ещё раз шампанское.

Девочки и женщины активно общались, а я всем представила:

– Это Валентина Мироновна, моя соседка. Она готовила еду моим детям, когда я уехала, присматривала за ними. А сейчас ещё крепче дружит с ними.

Валентина Мироновна добавила:

– Алка всегда ко мне заходила или просила, чтобы я зашла. А сначала не хотели, чтобы я готовила им.

– А мне сказали, – опять вступила в разговор я, – Валентина Мироновна готовит лучше, чем ты. Так мне было спокойнее на душе. Надя смотрела на Мироновну и удивлялась:

– Как это Вы так сумели?

– Да так: дома наварю, а им принесу, на плиту поставлю горячее к приходу Алки со школы. Олег придёт с работы, подогреет себе. А вечером приду к ним, спрошу, как дела, что ели, понравилось им или нет. Спрошу, что завтра или попозже им приготовить.

– А я приезжала, рассчитывалась с Мироновной. Алла давала деньги на питание с алиментов, что получала от отца, а Олег с зарплаты. Определили сумму, – дополнила я свою спасительницу.

– Потом Марина пришла, уже не хотели, чтобы я варила, – говорит опять Мироновна. Но Аллочка всегда приходила ко мне, – рассказывает.

И Алла здесь, подходит к ней, обнимает. Что сказать? Как идиллия какая! Но за всем этим много всего. Слава Богу, что всё хорошо. Спасибо Вам, моя дорогая Мироновна!

Представляю гостям свою подружку:

– Посмотрите на эту красивую женщину: Наталья – моя лучшая подруга. Мы с ней дружим более тридцати лет. Она меня никогда ни в чём не оставила: и деньги мне одолжала, и Алку смотрела, когда я поехала на экскурсию в Чехословакию, словом, всегда со мной. Вот и сегодня помогает мне встретиться с Вами. Наташа, конечно же, была здесь и, как всегда, мило улыбалась.

– Спасибо тебе, моя милая подруга, за твоё доброе сердце, за то, что ты всегда и сегодня со мной.

Так уже все познакомились, и я попросила Олега включить Skype – должен из Братиславы выйти на связь с нами Душан. Пока связь устанавливалась, я рассказывала своим гостям, как встретилась и живу с Душаном, какой он ко мне добрый и отзывчивый, в чём похож на Георгия. И что часто окликаю его «Жора» вместо «Душан», сама не желая того. Вот уже Душан на связи, и я говорю своим дорогим:

– Вчера попросила Душана, чтобы он познакомился с Вами, не стеснялся. И вы не стесняйтесь, подойдите, познакомьтесь с ним.

Все согласились. Я первая подошла к монитору, поздоровалась с ним, а Душан начал поздравлять меня с Днём Рождения, хотя, как говорит, он не привык к таким «спростостям» – глупостям, но я своим примером учу его быть галантным.

– Ты же помнишь, как тебе было приятно, когда мы с Олегом поздравляли тебя с твоей «семидесяткой» (семидесятилетием)? Мои гости будут хотеть увидеть тебя и познакомиться. Им же интересно, из-за кого это я не возвращаюсь домой! – так уговаривала я Душана. Все мои гости, в том числе и Алексеевич, подошли к нему, поздоровались, представились ему. А мне было приятно:

– Пусть видит Душан, какая у меня красивая и молодая родня от первого брака. Детей моих он уже давно знает. Так что недаром я была замужем за Георгием. Его уже нет, но живут наши дети и могут общаться между собой. Жаль, что уже нет Веры, его средней сестры, она тоже сегодня пришла бы к нам. Жаль, умерла Лена, моя сестра, может, она не пришла бы, но удивилась бы, как это случилось, что все мы собрались, спустя столько лет и событий. А ты, Коля (средний брат Георгия), извини меня, не осмелилась тебя потревожить встречей, но на будущее лето, Бог даст, мы обязательно встретимся с тобой и Марией. Я очень хочу увидеться с Вами.

Когда мои гости уходили, мы расставались до будущего лета. По- моему, все мы были приятно возбуждены и настроены. Молодые договорились встретиться во вторник – съездят на кладбище, а потом Алла их угостит арабскими кушаньями. Я же завтра уезжала в Словакию. Наташу попросила проводить меня. Жемчужиной моего Дня Рождения была Валя. Она позвонила, что едет. Едет из Дрогичинского района, совсем недавно в этот мой приезд мы её с Наташей там нашли. Проводив своих милых и дорогих, я с Наташей вышла на улицу встретить Валю. Вдруг показалась машина, что неуверенно направлялась к нашему дому. Мы сразу поняли:

– Это Валя! Это она!

Замахали руками, засмеялись, подбежали к ней и помогли нашей подружке выбраться из машины со всеми её помидорами, яйцами, свёклой, картошкой и цветами. Ещё долго мы сидели за уже убранным столом. Наташа угощала Валю: принесла с кухни горячую еду, наливала шампанское. Алла носила на стол орехи и финики, конфеты, всё что привезла. Потом Наташа резала торт. Позвонила Мироновне, чтобы ещё пришла к нам.

Наша Валя пела и плясала, рассказывала всем нам о себе. И даже Олег загляделся и заслушался. Не знаю, какие у него пробегали мысли, но был настроен миролюбиво, а Алка фотографировала и записывала Валю на свой мобильный телефон. Я тоже сделала несколько фотографий. Разошлись поздно. Наташа забрала Валю с собой. Валя сняла в мой День Рождения боль и тревогу с моей души. Когда она пела и плясала, все мы, кто был дома, влюблённо и с восхищением смотрели на неё, а я впивала в себя её энергию и радость от жизни и встречи. Этот День Рождения был чрезвычайный в моей жизни. Ещё с утра мне сказала Наташа:

– Это твой День Рождения! Будь весела и счастлива! Это твоя победа! Твой праздник!

Нелегко, но праздник получился, хотя не был это День Победы, но то, что мы все так красиво и по обоюдному желанию встретились, была Победа Молодости, Жизни, Времени и Добра. Я счастлива, что живу, общаюсь, внимаю и следую.

19 Августа 2013.

Назавтра, девятнадцатого августа, я с утра пораньше собиралась на вокзал ехать в Словакию. Дома все ходили надутые и молчали, а я остановила на ходу Олега и спросила:

– Можешь купить Душану бальзам, дам деньги?

Согласился, а я его так долго ждала, что была не рада, что возложила на него эту задачу. Искала, но так и не нашла свои туфли и решила всё оставить пока как есть. Дала Алке денег – всего четыреста евро, когда, наконец, пришёл Олег, дала ему всего пятьдесят евро и четыреста рублей. Больше у меня не было денег на раздачу. Спросила его при этом:

– Ты меня проводишь на вокзал? Потому что из этих твоих денег нужно заплатить за такси и оплатить носильщика, – добавила я.

Вещей много не было. Подарки раздала, осталось всё, что брала себе, и несколько бутылок белорусского бальзама для Душана. Это то лучшее, что я могу привезти из Белоруссии в Словакию. Олег ответил кратко:

Пришла Мироновна и смотрела, как я укладываю вещи. Меня будет провожать моя Наташа. Валя сказала, что придёт. Я же посоветовала ей:

– Ты, Валечка, езжай: у тебя дорога неблизкая, с пересадкой, мама дома в постели больная. Я и так тебя забрала в свою душу и буду благодарна тебе до конца своих дней за твой приезд ко мне в Брест, за твои песни и доброе сердце.

На вокзале меня ожидала Наташа. Олег пошёл за носильщиком, а в это время с поезда позвонила Валя, извиняясь, что поехала, не проводив меня.

– А что бы ты делала со мной, Валечка? Тебе домой надо. Езжай счастливо. И мне будет приятно и спокойно, что ты на месте скоро будешь. Со мной Наташа и Олег.

– Сонечка, счастливого тебе пути! Передай привет Душану, может, когда-нибудь встретимся! – сквозь шум и гул вокзала кричала в телефон мне Валя.

– Валечка, спасибо, держись там при маме, пусть тебе поможет Бог! – кричала ей в ответ я.

Подошёл носильщик, и мы начали продвигаться в таможенный зал. Простились быстро, по-деловому, со всеми скопившимися чувствами, которые каждый из нас держал на узде. Я с носильщиком подошла к поезду, к моему вагону, что в последние три года стоит в самом хвосте, до которого надо пройти почти всю длину вокзала, и я без посторонней помощи не имею шанса попасть в свой вагон, на своё место. Носильщик, очень приятный, деловой и вежливый, сделал всё, чтобы на душе у меня было спокойно: отнёс в вагон мои вещи, вернулся за мной и, почти на руках, перекинул меня с перрона в поезд, завёл в купе и спросил:

– Что с вещами? Может, забросим наверх?

– Нет, нет, спасибо Вам, вы очень милый, – глажу его сильные плечи и целую в щёчку. – Слава Богу, что есть такие люди, как Вы! – говорю ему на прощанье.

А он, немного смущённый, но довольный, идёт отнести багаж другой женщине. В поезде из Бреста до Брецлава ехала прекрасно – одна в купе. Проводник принёс постель и чай, а я тут же попросила его принести ещё два чая и сразу же заплатила ему пять евро, сказав:

– Это Вам за то, что поможете мне в Брецлаве перейти в другой вагон в этом же составе, только в самом конце, если будете так добры? – с просьбой окончила я. Проводник был очень милый, и утром в четыре часа, отдав мне билеты и взяв мои вещи, отнёс и поставил в вагон, который пойдёт в обновлённом составе до Братиславы. Самой мне почти невозможно было сделать этот переход. В вагоне было так много людей, что часть их стояла, сидела на полу в коридоре. Я осталась стоять со своими вещами в тамбуре, у окна. Там находились мужчина с женой и ребёнком. По их вещам и поведению я угадала, что они направляются в Братиславский аэропорт и полетят на самолёте куда-то к морю. Их сын, лет шести, сидел на средних размеров сумке и играл в какую-то игру. Всю дорогу от Брецлава до Братиславы мы стояли, а в конце пути я обратилась к мужчине:

– Может, Вы поможете мне выйти? – мужчина в знак согласия кивнул головой. На вокзале в Братиславе он выгрузил сначала свои вещи, а потом вернулся и снял из вагона на перрон мой чемодан и сумку. Я поблагодарила всех троих и пожелала им счастливого пути.

В толпе я увидела серебряную, как месяц, голову Душана и закричала:

Все вокруг оглянулись, а Душан увидел меня и поторопился навстречу, широко улыбаясь. Поздоровались. Без слов Душан забрал мои тяжёлые вещи, и мы, не спеша, останавливаясь и отдыхая, пошли к автобусу. В автобусе уже сидели мои охотные попутчики, и я сейчас точно знала, что шестьдесят первым номером они едут в аэропорт. Когда мы с Душаном выходили, чтобы перейти в другой автобус, я пожелала им:

И вот уже я дома. Душан, не задерживаясь, поторопился на работу. Усталость одолевает меня. Пока не разберу свои вещи, не положу, не поставлю их на место, не прилягу и не присяду. Окончив с чемоданом и сумкой, убрала за собой, протёрла на кухне полы, приняла душ, переоделась, причесалась, и вся моя усталость прошла. Подумала:

– Надо открыть Skype. Может, они уже все дома, вдруг кто-нибудь захочет видеть меня, а мне интересно, как они съездили на могилу к Георгию -- их отцу и дяде, а моему первому мужу. Вскоре они мне позвонили, и я увидела их всех только на экране, и мы немного поговорили. Я рассказала, как доехала в Братиславу, а они мне рассказывали, что были не только на могиле Георгия, но и его мамы, Веры и её детей, Ивана, Павла и мужа Нади, – всех родственников, похороненных на городском кладбище. А за всё благодарны Лене (дочери Коли) и её мужу. Это они завезли и показали все могилки и памятники.

Все теперь были у нас дома. Алла заранее приготовила свои кушанья и носила их к столу. Пришла и Наташа, принесла ей луковицы тюльпанов и гладиолусов.

Алёша ещё не уехал в Париж и пришёл повидаться с Аллой. Все подходили к экрану, и я со всеми переговорила, а потом выключила ноутбук:

– Пусть уже общаются сами!

На душе было горько и радостно от всего пережитого. Я сознавала, что в эти последние дни я заложила новые отношения и традиции, которые, если молодые захотят, будут поддерживать в своей жизни. Сколько радости и счастья почувствуют и переживут они от того, что будут вместе, будут поддерживать и помогать друг другу. Возможно, придут те радостные дни, что и их дети продолжат традицию встреч, хороших отношений, будут знать и помнить о себе, своём происхождении. Мне хочется, чтобы их родственная связь росла и крепла.

10 Сентября 2013.

Прошло лето, и завершён мой путь из Братиславы в Брест и обратно. Как уже принято, жизнь не даёт останавливаться на месте. Новые события и вопросы, встречи и впечатления наполняют её, делают стремительной и разнообразной. Я заметила, что всё это разнообразие и устремлённость жизни зависит от самой меня. Не представляю, какой она была бы, если бы я не заехала в Минск, в посёлок Энергетиков, в свою деревню, не зашла бы в свою школу.

Все эти действия всколыхнули во мне воспоминания и чувства. Сейчас наступило время рассказать Вам о моей жизни, учёбе, мыслях, поступках и действиях, о моём окружении и всех вопросах, что стояли передо мной в девятом - десятом классах.

Пишу, вспоминаю, плачу и смеюсь, благодарю Душана, что освободил меня от всех обязанностей, и я свободно предаюсь воспоминаниям и встречам с самой собой в моём девятом классе. И ещё раз чувствую, понимаю, какой это был для меня упорный и тяжёлый год, какой он значительный был для всей моей жизни.

Кроме основных общеобразовательных предметов, в девятом классе появились предметы по производству, и в нашу школу к нам на уроки приходили колхозные специалисты – агроном и зоотехник. Нина Ивановна нам что-то читала и рассказывала, в основном, о коровах и молоке. Сельский агроном отличался незаурядными знаниями не только устройства трактора и проведению посевной или уборке урожая. От него и от его слов о земле и других простых вещах веяло новизной и фантастикой. И сам он был необычный: высокий, почти блондин, разговорчивый и доступный, он носил в себе идею, в которую мало кто верил, особенно я. Прищурив свой косой глаз (а он у него всегда был прищуренный), он улыбался и говорил:

– Увидишь, Соня, этих болот уже не будет. Это прошлое. Я их осушу. А там, где они были, посеем пшеницу, посадим огурцы и помидоры.

– А куда болото пропадёт? – спрашивала недоверчиво я.

– Потечёт это по пути, который я ему укажу, – утвердительно и серьёзно отвечал агроном.

– А какой это будет путь? – спрашивала я. – Где он будет?

– А будет это на болоте канал, по которому вода пойдёт, куда прикажу.

– Например? – настойчиво спрашивала я.

– В водохранилища. А в них рыба будет плавать! – победно завершил агроном.

– Совсем как в сказке, не верю, – с ухмылкой ответила я.

Однажды мы шли вместе с ним в школу. Было весеннее утро, и солнце ласкало и грело, светило в глаза. Опять говорили об этом же, а он добавил:

– Ты так выросла! И вся, как спичка, можешь мгновенно зажечь всё и всех.

Я не расспрашивала у него значение этого высказывания, но чувствовала, что его слова намекали на мой прямой и открытый характер. А тут и школа. Не было времени расспрашивать и выяснять значение сказанного.

В классе у нас были дружеские и тоже прямые отношения, все мы уважали слова «честь», «честный». Когда мы писали диктант или сочинение, ко мне ближе садились Коля Дейко, Славик Клеменя, Юреня Александр. Когда же писали контрольные работы по математике, я спрашивала, кто из них сядет ближе ко мне и поможет мне справиться с задачами и примерами или к кому могу присесть я. У нас были дружеские отношения с Марией Тарасюк, Голубец Яней, Юренями, Кузнецовой Людой, Тихончик Ниной. Но самой близкой и верной моей подругой была Дмуховская Ира, с которой мы встречались в коровнике и возле клуба, и у неё, а также у меня, дома. Летом мы вместе собирали ягоды и грибы, ходили в рыбхоз, навещали Люду.

Пешком мы сходили с ней несколько раз в Гать навестить Тихончик Нину. Наш класс владел большими возможностями в плане организации вечеров отдыха, концертных программ. У нас были свои певцы, чтецы, музыканты, редакторы настенных газет. Интересно было то, что всем нам нравились такие мероприятия, и в этом нам очень много помогли наш новый классный руководитель Александр Михайлович Олехнович и учительница географии Тамара Павловна Мележ.

Однажды Дмуховский Коля (он учился в десятом классе) написал к своему сочинению по русской литературе эпиграфом слова из моего стихотворения «Родина». Это разнеслось по всей школе. Все восхищались его поступком и моим стихотворением. Конечно же, об этом знали и учителя. Все ученики и учителя ожидали, что с этого будет. Но ничего не было, никто Дмуховскому Коле не сделал замечания по поводу его такого зачисления меня в поэты. А я ходила среди учащихся гордая и счастливая: мои слова и авторитет выросли в одно мгновенье.

Но уроки математики, как я ни старалась, не вызывали у меня восхищения, ни радости, ни удовольствия. Я прекрасно понимала, что во всём виновата сама: так запустила алгебру, а оттуда всё остальное – геометрия, тригонометрия – не шло на ум. Даже физика с химией при решении задач! Сколько я не возвращалась сама, в одиночку, назад к понятному материалу, надеялась разобраться и искоренить свой недостаток знаний, чтобы идти вперёд к актуальному материалу, ничего у меня не получалось. В этом усилии было всё: борьба за знания по предметам, борьба за лучший аттестат в будущем и борьба за себя и свою честь:

– Ведь не такая я глупая, чтобы не одолеть школьную программу по математике!

Учитель математики Фёдор Никифорович предлагал свою помощь всем в классе, но кто бы из нас тогда его помощь хотел?! Мы были рады, что уроки кончились, а он идёт домой. После его старательных и чётких объяснений алгебра ни в какую не хотела входить в мой ум. Никто в классе не мог похвалиться нормальным отношением к математике, а я очень переживала по этому поводу. Мне хотелось взять и штурмом выучить физику, разобраться во всех её формулах, выучить взаимодействия и реакции по химии. Но не тут-то было! Один в поле не воин. Наступила ситуация, что нужно было смириться с оценкой «три» и не только смириться, но ещё и за неё бороться всеми возможными средствами.

И только литература раскрывала мне какие-то возможности, будила мои мысли и мечты и позволяла строить планы на будущее. И хотя я тяжело и мучительно переживала потерю своих учителей Антонины Антоновны и Ивана Антоновича, наша новая учительница литературы София Николаевна удержала во мне интерес и любовь к литературе, личному творчеству. Из литературы девятого-десятого классов, несомненно, и из примеров жизни, кино, я поняла тогда, какой и кем я могу и хочу стать в жизни: как я буду выглядеть, какие черты характера у меня будут ведущими. И я представляла себя молодой, конечно, красивой учительницей или писательницей, приятной в общении, элегантно одетой, где должен быть зелёный свитер и розовая блузка, а на голове шляпка, тёмная или светлая юбка, туфли ей в тон, а в руке обязательно книга. Я в жизни имела всякую одежду, юбки и туфли разных цветов, но вместе зелёного свитера с розовой блузкой у меня не было. А сейчас я уже немного постарела на такие яркие краски, но посмотрю, что можно придумать, чтобы осуществить эту мою мечту.

«В этот раз я не заслужила оценку «пять», а «четыре», – самокритично, с достоинством и укором не однажды я сказала своей учительнице. В школе продолжались традиции выпускать настенную литературную газету; раз в месяц устраивались вечера, готовились и проводились концерты художественной самодеятельности.

Однажды, кажется, осенью, мы сидели внутри школьного двора на скамейках, на одной из которых стоял бочок и ведро с водой и кружкой. Был перерыв, ребята затеяли вокруг нас беготню, а девчата то подбрасывали им какие-то слова, то, набрав в уста воды, брызгали, чтобы охладить их. Я, набрав воды, пустила её из уст на пробегавшего мимо Дейка Колю. Видимо, как раз угодила, потому что Коля на мгновение остановился рядом, схватил ведро и всю воду из него вылил на меня. Я вся была мокрая, одежда прилипла к моему телу. Плакать и жаловаться я не привыкла. Решала: куда идти? Домой? Через всё село? Или в класс, где все будут смотреть на меня, в промокшей одежде? И я решила, что в таком виде через всё село мне не будет нормально идти со школы домой. Я должна идти в свой класс! Немного отжав волосы и концы платья, я вошла в свой класс и села на своё место за партой. Кто-то из учащихся ещё позднее зашёл на урок и сказал:

– Иван Григорьевич за дверями стоит. Подслушивает! Тебя, наверное, Соня!

Урок вёл наш колхозный агроном, и я попросилась выйти из класса. Когда подошла к двери, я сильно толкнула её вперёд. Думаю, завуч понял, почему я тогда вышла. После урока объявили, что будет комсомольское собрание. Я почувствовала, что собрание созывают из-за случившегося, из-за меня, что я мокрая пришла на урок.

– Но куда я ещё могла идти?

Все остались, а я, сказав, что мне надо переодеться, пошла домой, добавив:

– Ведь я ещё не комсомолка, всё ещё хожу в пионерском галстуке.

Не менее интересный случай произошёл, когда наш класс с концертом поехал в Добрый Бор. В эту субботу у нас был вечер в школе, и мне София Николаевна давала выучить наизусть небольшую поэму о несчастной любви. Я эту поэму прочитала на концерте в Добром Бору, где вела программу. Наш классный руководитель Александр Михайлович был с нами. Мне было нелегко решить для себя вопрос, где быть: с классом в Добром Бору или самой на вечере в школе. Я не устраивала два мероприятия в один вечер. И выбрала свой класс, романтическую поездку с концертом в соседнюю деревню. В понедельник Александр Михайлович мне объявил, что я должна попросить у Софии Николаевны прощения, так как я, якобы «сорвала вечер в школе». Так как у меня, когда нужно, была мгновенная связь и хорошие, дружеские отношения со всеми учащимися в каждом классе, я прошлась по классам и спросила:

– Были на вечере в школе в субботу?

– Да, были, – получила ответ.

– А мне сказали, что вечер был сорван, не было вечера.

– Нет, неправда, вечер был.

– Нормальный был вечер, – твердили мне все.

– Cегодня я думаю:

– Кто его сорвал? Ведь я не заказывала машину в колхозе, чтобы ехать в Добрый Бор. А моё желание быть с классом – тоже нормальное.

И тогда в классах я попросила учащихся:

– Помогите мне! Я вас спрошу, был вечер или нет в субботу, а вы все хором ответите мне правду.

Через урок - два построилась линейка. Учителя напротив в центре. Завуч вышел вперёд и сказал, что Козел Соня имеет слово. Завуч морщился и крякал, его левый глаз дёргался, брови хмурились. София Николаевна стояла скромно по его боку, чуть отставив назад своего мужа – учителя химии. Нашего Александра Михайловича нигде не было видно.

– Ну, пожалуйста, Козел, – вежливо промолвил директор Комаров.

Обстановка, спустя секунду – две, накалилась донельзя, и я, выступив шаг вперёд, приступила к делу. Всем корпусом повернулась влево, потом вправо, при этом спрашивая:

– Пятые, шестые, седьмые, восьмой класс, десятый! Был в субботу вечер в школе?!

– А мне сказали, что я его сорвала.

Я стала на своё место, а от классных поступила команда разойтись всем по классам. Через несколько минут прозвенел звонок на урок. Все шло в этот и последующие дни, как ничего особенного не случилось. Учителя вели свои уроки, мы учащиеся, жили своей жизнью: оценками, тревогами, встречами и мечтами. Конечно, я опять прошла по классам, и сказала всем учащимся школы, как здорово они меня поддержали в борьбе за справедливость, за правду.

– Спасибо Вам, – благодарила их, – я всегда буду отстаивать добро и справедливость, – искренне обещала я им. Иногда Дмуховский Коля передавал мне записки, которые укрепляли во мне чувство достоинства и самостоятельности.

Несколько раз брала велосипед, по его разрешению, и вместе с девчонками (Ирой и Яней) ехали в Ежоны, где была сельская больница и зубной кабинет, и там брали справки о состоянии здоровья, надумав поступать после девятого класса, сознавая своё бедственное положение на уроках математики. Лечили зубы. Однажды молоденькая стоматолог с большим усилием, терпением и ответственностью выдернула мне зуб и сама удивилась:

– Он совсем здоровый. Его надо было лишь немного подлечить. И показала мне со словами:

– Посмотрите, какой белый и чистый корень. Совсем здоровый зуб вырвала, – удручалась врач. А я её утешила, сказав, что в будущем мы будем лучше обращаться с моими зубами.

Мне нравились уроки истории и обществоведения, на которых изучали Конституцию БССР. Их вёл новый директор школы – Комаров Максим Александрович. Эти предметы мне были близки и понятны, а статьи из Конституции запоминались прямо наизусть целыми абзацами. Я часто спорила со своим учителем на темы кодекса строителей коммунизма и никогда не соглашалась с лозунгом: "От каждого по способностям, каждому по потребностям!" Мне тогда уже было ясно, что у каждого способности не могут быть одинаковыми, и потребности могут превышать способности человека и его отдачу обществу.

– Где же тогда справедливость? – задавала я один и тот же вопрос своему учителю.

Всё шло своим чередом, медленно и серо. Мне не было покоя ни в школе, ни дома. В школе мучило сознание своей беспомощности в математике, дома – эта беспросветная нужда и работа. Никакой радости, никакого светлого момента. Чтобы как-нибудь оживить это понимание, изменить свои ощущения и мысли, я часто в субботу или воскресение навещала свою тётю и Ивана Венедиктовича в Добром Бору. Там я находила понимание, чувствовала тепло и уют дома. Я любила реку, и не только летними днями, когда на ней раздавались голоса, всплески вёсел и плыли плоты с весёлыми и загоревшими плотогонами, что каждую минуту были настороже и багром в руках направляли бревна на середину реки, заставляя их плыть по течению. Я любила смотреть на них и думать о их жизнях, полных поворотов и неожиданностей, представляла, где они окончат свой путь или остановятся отдохнуть.

Я любила реку, когда она становилась холодной, а воды рябили от осеннего порывистого ветра и мчались, свободные, вперёд, но с каждым днём замедляли своё движение, потихоньку застывая и затягиваясь тонкими пластинками льда. И, наконец, прибежав к ней, обнаруживала, что моя река замёрзла, а через несколько дней и недель надолго покрылась белым одеялом из холодного и белого снега, что блестел и синел на солнце. И всё тогда казалось странно и тихо, просто чудно, как в другом мире. Эта тишина и голубой снег, ночное, прямо космическое, тёмно - синее небо, яркие звёзды на нём; большие и маленькие, едва заметные, но удивительно живые, мирные небольшие домишка у самой реки и на пригорке на другой стороне дороги, у самого кладбища, под столетними соснами, в ветвях которых повисла серебристая луна.

В такие вечера я мечтала встретиться с Дмуховским, мучалась, что теперь нахожусь в его деревне, но не вижу его. Иногда мы с тётей шли в клуб, а по пути она мне рассказывала о прочитанных книгах.

– А ты прочитала роман Тургенева «Накануне»? – спрашивала меня она.

– Да, как раз в школе проходим,– отвечала я.

– Я бы хотела, чтобы у тебя была жизнь, похожая на жизнь Елены, – искренне доверилась мне тётя. Я не продолжала с ней разговор о Елене, мои мысли были в Добром Бору, около Дмуховского. Я не искала с ним встреч, мне было достаточно того, что виделись в школе, интересовались друг другом, иногда передавали записки.

Мечтая стать учительницей или писательницей, я уже тогда представляла, как мы с ним встретимся, а я буду в розовой блузке под зелёным свитером, в тёмной или светлой юбке, а в тон ей туфли на каблучке, обязательно буду в шляпке и с книжкой в руке. Уже тогда у меня пробуждалось чувство тяготения к определённому образу жизни. Откуда это было или приходило в меня, я не знаю и сейчас. Но этот образ, представление себя, видение себя остаётся неизменным. Я думаю и удивляюсь:

– Как прекрасен этот образ! Я не променяю его ни на какой другой! Никогда.

– Откуда это? – спрашиваю. И отвечаю себе: – Из книг, из школы, из моей семьи, моей деревни… Из того, что взяла сама для себя по своему желанию, по своей воле. Оттуда что-то коснулось моей души и задело струну, что дремала во мне, а потом пробудилась, заговорила и запела, потребовала, подтолкнула и повела.

А я ей пробивала дорогу, давала простор, все свои возможности, всё, что могла. Берегла её в себе, поддерживала, хранила и защищала. И так до сих пор.

По-моему, здорово! Не правда ли?

10 Сентября 2013.

Незадолго после линейки Александр Михайлович сказал мне на переменке, чтобы я домой после уроков не уходила – придёт в школу моя мама.

– Вызвали её, – ответил мне мой классный руководитель.

– Как вызвали? Почему? А кто коров доить будет? – с сознанием чего-то страшно неприятного спросила я.

– Подоят сегодня за неё, – ответил Александр Михайлович.

Делать было нечего, уроки кончались, оставалось ждать маму. Собрав все свои силы, пообещала сама себе:

– Не буду унижаться и плакать. Всё выдержу!

Прозвенел звонок, все разошлись, а меня позвали в учительскую, где у входной двери сидела моя мама. Мне было жаль её, что она оказалась в совсем чужой, незнакомой ей среде, среди учителей (а не среди коров, где чувствовала себя хозяйкой). И неизвестно, что это будет. Мне позволили стать возле ней. Больше всех говорил Иван Григорьевич. Рассказал, как я не осталась на комсомольском собрании; что не извинилась перед Софией Николаевной за «сорванный вечер в школе». Другие учителя рассказали моей маме о моих успехах и неудачах на их уроках, о моём поведении. Моя мама плакала навзрыд, я стояла возле неё и прикасалась к ней рукой, утешая её словами:

– Не плачь, мама. Прошу тебя, не плачь! Я не виновата, не плачь, – время от времени повторяла я, дотрагиваясь к ней рукой.

– Я не пушчала яе ý дзявяты клас, магла бы даяркай рабiць! Дык яна пашла да прадсядацеля грошы ý мяне на кнiжкi патрэбаваць! – с рыданиями пыталась рассказать обо мне всю правду мама. София Савельевна, наверное, сжалилась надо мной, громко и внятно проговорив:

– Ничего, Соня, не переживай. За одного битого – десять небитых дают!

Я стояла возле мамы, как солдат, молчала и стойко переносила всё. А София Савельевна опять повторила, чтобы слышала только я, стараясь меня, наверное, поддержать:

– За одного битого – десять небитых дают.

Всё-таки, была моей классной четыре года. Но мне страшно не хотелось, чтобы меня линчевали сегодня за моё лучшее завтра. Ни одной слезы не капнуло из моих глаз, и гордость наполняла меня, что я такая стойкая.

– Только жалко маму, – думала я, представляя, как ей тяжело было так неожиданно придти в школу, не доить, как обычно, коров, а слушать всё, что так великодушно ей преподнесли мои учителя. С этого момента и до конца школы у меня не было любимых учителей. Никто из них, кто сидел тогда в учительской, не сравнился в моём понимании с Марией Александровной, Ниной Николаевной, Тамарой Васильевной, Антониной Антоновной или Иваном Антоновичем.

Александр Михайлович и Тамара Павловна были начинающими молодыми педагогами, они отличались от всех других наших учителей своей молодостью, красотой и эрудицией, нестандартным мышлением. В коллективе учителей они были ещё слабы, и защитить меня, как - то повлиять на события ни с одной, ни с другой стороны они не могли. В своём последнем слове Иван Григорьевич сказал маме:

– Ещё одно замечание, – и мы Соню исключим из школы.

Мама плакала, я её утешала. И сейчас недоумеваю, как это там, при учителях, она на меня не ругалась? Да, и дома в те дни и потом я не услышала от неё ни слова по этому поводу. Может, у неё было понимание моей невиновности, ведь она каждый день видела, как я готовилась и бежала в школу, как приходила домой, сама показывала ей свой дневник и хвалилась или удручалась своими оценками. Собственно, все мои действия ей были известны и знакомы, и они не выходили за рамки установленного неписаного закона. Может, и она, как я, прониклась чувством, что меня не хотели видеть в этой школе, не могли смириться с тем, что я хочу учиться? В то время у нас уже были исключения. Не помню за что. А если не помню за что, так какие же это были исключения. В общем, вопреки моему торжественному походу в девятый класс, для меня наступило смутное время. Главное, я это очень сильно чувствовала и переживала. Как бы там ни было, я знала, что мне делать. Мысль и чувства мои работали так усердно, что быстро привели меня к незаурядному решению.

На другой - третий день я попросила у мамы десять копеек (она мне их безотказно дала) и пошла в школу. Здесь, в школе, на уроке истории, я написала на листке из тетради в клетку небольшое заявление – письмо в роно г. Барановичи. Я попросила в роно защиты от директора и завуча и рассказала о последних событиях – комсомольском собрании, линейке и о вызове мамы в учительскую. В нём я подчеркнула, что я ещё не комсомолка и что у нас в школе часты случаи исключения учеников.

– Я хочу поступить в институт. Помогите мне, пожалуйста! – окончила своё письмо, написала дату и расписалась, указав в скобочках свои полные данные.

Прошло несколько дней, может, неделя. Однажды на уроке наш директор Комаров стал перед классом, как обычно, но как никогда, несколько раз повторял одни и те же слова:

– Ах, Козел, Козел. Ах, Козел.

Никто из моих одноклассников ничего не понял, зато я поняла, в чём было дело. «Наверное, получили известие из роно», – подумала я и сделала вид, что его стоны и это недвусмысленное движение головой меня не касаются. Об этом никто со мной в школе не разговаривал, все вели себя так, как будто ничего не произошло, и я себя держала так же. Из роно мне никакого ответа не прислали. Но с этих пор все учителя, главное завуч, перестали на меня смотреть в упор, переглядываться, перешёптываться при моём появлении. Никто не придирался ко мне за каждое слово, перестали контролировать мой каждый шаг. Наверное, у них появилась новая тема, что получили из роно. Огромная тяжесть свалилась с меня, и я ходила на уроки, спрашивая себя:

– Что мне эта школа даст? Где я буду после неё? Почему я так борюсь за неё?

Уверенность в том, что я поступила правильно, подтверждалась с каждым днём контактами с моими учителями. Я освободила свою душу от тяжести и страха, неуверенности и, облегчённая, продолжала идти за своей мечтой, уже зная, что осуществить её мне будет нелегко. "Настойчивость!" – это слово овладела моей мыслью и поступками.

22 Сентября 2013.

Уже так, может, было начертано на карте моей судьбы, что почта с раннего детства и юности, всей моей последующей жизни играла очень важную роль. Своё первое письмо, которое мне помогла послать подружка Кати Маня, я написала своей сестре на вербовку. В нём, рассказав о себе и семье, я просила Катю приехать домой. Катя рассказывала, как она плакала, читая его, и уже твёрдо тогда решила вернуться в родительский дом.

Потом, когда я подросла, стала общаться при помощи почты со своей тётей Еленой Романовной, которая после войны осталась жить в Челябинске, вдали от Родины. Её письма поддерживали во мне и развивали мои лучшие качества, стремление учиться. Ещё и сегодня, среди фотографий, что прислала мне тётя, я храню её мини-портрет, на обратной стороне которого написано её рукой: «От тётушки Елены Романовны дорогой и умной Сонечке!» Я всегда дорожила её мнением и старалась оправдать её доверие ко мне. Второе письмо, как и первое, появилось в период тяжёлых раздумий и переживаний и пошло в РОНО города Барановичи. В нём я просила защитить меня перед моими учителями.

– Я хочу окончить десять классов, – написала я.

Небольшой светлый дом на два конца, с голубыми зарешётчетыми окнами и синим почтовым ящиком на заборе у самой дороги. От калитки бежала тропинка к небольшому крылечку, а с него, через сени дверь налево открывала половину дома, что служила почтой, в другой местности – направо жили хозяева Гавриил Иванович, его жена Антонина и сын Виктор. Интеллигентный, всегда внимательный, готовый придти на помощь хозяин, он же начальник почтового отделения связи.

Когда я заходила на почту, старалась быть опрятной, чистой и разговаривать так вежливо и красиво, как это всегда видела и слышала, общаясь с работниками этого важного и необходимого в моей жизни учреждения. Я была во всём сама, и самостоятельно выбирала себе примеры для жизни, настоящей и будущей.

Другим таким интересным для меня человеком, которого я очень уважала и старалась снискать его понимание и поддержку, был Иван Венедиктович, который угощал меня яблочками из своего небольшого, но богатого сада и ложкой мёда. Иван Венедиктович нёс на себе заботу о больной жене (тётя Лиза больше пяти лет не поднималась с постели после падения с лестницы), о доме, огороде, пчёлах, картофельном поле. Я никогда не слышала, чтобы они ругались. Очень уважала и любила своих весёлых старших двоюродных братьев: Ивана Ивановича, Александра Ивановича, Петра Ивановича. Все трое – один красивее и умнее другого – были их сыновья. Прибежав к ним, я мыла полы, окна, столы, лавки. Приносила воды, столько, сколько было надо, и собрав чугунки и другую посуду, бежала к реке, чистила их и мыла, сушила на солнце.

Я любила свою тётю, ласковую и тихую, мечтательницу и читательницу библиотечных книг. А Иван Венедиктович носил и обменивал книги для тёти в сельскую библиотеку в нашей деревне. Часто заходил к своим односельчанам, а потом в нашей деревне задерживался в сельском совете или в правлении колхоза. А по дороге мне рассказывал, как он вдохновлён материалами двадцать четвёртого съезда КПСС, радовался новой жизни. Покупал, читал и давал мне газеты с материалами съезда, и всегда подчёркивал:

-- Как это хорошо и правильно служить людям! Служишь другим – послужишь и себе, – говорил он и приводил примеры со своей общественной жизни. Все жители Доброго Бора и нашей деревни знали Ивана Венедиктовича, уважали его и часто благодарили за помощь. А когда нуждался в помощи он, все помогали ему, как будто сговорившись. Только спрашивали:

-- Когда будете копать картофель, Иван Венедиктович?

Он отвечал сразу или обещал:

– Я Вам дам знать.

Из дневника:

День выдался горячим. Копали всего двенадцать женщин - доброборок. Вечером с поля шла домой с Раей, соседкой Коли.

– Любит он тебя, – сказала она на прощанье.

27 Сентября 2013.

Вчера был прекрасный осенний день. Как всегда в субботу, люблю пройтись на «Мелитичку» ( открытый рынок в Братиславе ) , потоптаться среди людей, словить их улыбку или слово, посмотреть на товар, поприветствовать знакомых продавцов, купить перец (непременно острый!), цветную капусту, сливы и виноград. Посмотреть, сколько грибов в лесу. Видимо, много – на рынке их горы. Привозят их молодые цыганки, красивые, добросердечные, несчастные, что без работы. А эти грибы – белые и красные, лисички, маслята, моховики – их ожидания и надежда на удачу, на небольшой и нелёгкий заработок.

И глядя на них, вспоминаю, как это было в мои детские и юные годы, когда я с подружкой и нашими младшими сёстрами ранним утром, когда ещё только вставало солнце, бежали в лес, собирали там грибы и ягоды, а потом, часто прямо из леса, везли продавать их в Барановичи на попутной машине. Продавали за бесценок, а потом за эти небольшие денежки покупали себе ситцевые платьица или лёгкую обувь, хлеб и крупу. Останавливаюсь около двух молодых девчат, прицениваюсь к их чистым и здоровым грибам, беру в руки и откладываю – куплю немного, сделаю приятное им и себе.

Домой прихожу – пора обедать, пить чай, таблетки, а потом пойдём с Душаном на огород покормить кошек и котят, а Душан настроен перекопать всё, что надо. Я в прошлую субботу всё там почистила, убрала, сорвала последние помидоры, перцы, выдернула корневища цветов. И Душан разошёлся: копал и копал, только иногда поглядывал на меня и кошек, которые, поев, сели на свежую ролю и дружно умывались. Я относила корневища, складывала сучья, сгребала листья и сухую траву, наводила порядок на огороде. Погода стояла тихая, светлая, осенняя.

Дома опять берусь за свой ново - старый Дневник и опять, как в интернете, вхожу в эту напряжённую весну в девятом классе, размышляю над неподдающейся математикой со всеми её союзниками – физикой и химией. Невольно вспоминаю своего бывшего коллегу – директора вечерней школы в Бресте, который восхищался своим предметом и говаривал:

-- Математика – это сама поэзия.

Хотя я математику никогда не выучила надлежащим образом, и тогда, и сегодня я вполне согласна с его словами, и понимаю, что математика предполагает в себе необыкновенно обширные возможности. Я бы сказала:

-- Математика не только поэзия, это сама жизнь.

Боясь математики и переживая за своё будущее, переговорив с одной одноклассницей, я решила вместе с ней поступать в культпросветное училище в Витебске.

-- Что нам делать ещё целый год в школе с математикой? – разговаривали мы, и эта мысль запала мне в голову. Спустя время, Яня переспросила меня:

– Ты поедешь со мной?

Когда был конец учебного года, я уже твёрдо решила ехать попробовать поступить в культпросветное училище. Для этого я находила в себе данные: читала выразительно наизусть, писала стихи, умела выпустить настенную газету, участвовала и хотела дальше играть роли в постановках для сцены. Только вот играть на музыкальных инструментах не умела. А Яня играла на цимбалах.

Тогда мне казалось, что это нормальный выход – избежать математики. А если не поступлю – буду продолжать учиться в десятом классе. Так я думала о себе и о своей судьбе. Одно мне здесь не нравилось: после училища я не буду иметь высшего образования. Но и на это мне был известен рецепт: после училища я смогу поступить в ВУЗ, даже на заочное отделение! И кто знает, как бы сложилась моя жизнь, если бы в один летний день не зашла к нам в дом соседка Аркадикова Люба. Вместе с моей мамой она начала меня отговаривать от поездки в Витебск:

– Уже окончишь десятый класс и сможешь поступать и в училище, и в институт! – говорила она, ласково глядя мне в глаза, желая уберечь меня от ошибки.

Я знала, что мама хотела, чтобы ещё хотя бы год я помогла ей доить коров.

– Где я буду жить после училища, в какой деревне? Может, буду играть на сцене, или работать заведующей в сельском клубе, или библиотекарем? – пыталась я представить себя после училища.

– А какую зарплату я получу со средним образованием? – и этот вопрос не был последним в ряде других.

А здесь и ещё момент:

– Откуда я денег возьму, чтобы поехать и попробовать? Мне надо сразу и навсегда.

Не предупредив Яню, я не послала свои документы и не поехала поступать в культпросветное училище. Немного позднее, в первые дни занятий в десятом классе, я съездила в Слоним. У меня было несколько своих рублей, и этим летом мне Витя прислал двадцать рублей – наверное, я попросила у него на поступление. Я шла по базарной площади, примерно всё зная, заглядывалась на товар по сторонам и в торговых будках, но ничего для себя нужного и очень красивого за свои деньги не нашла. Так я оказалась на площадке, где продавали домашних животных. Представьте себе: девушка, шестнадцати лет, в белом с красными горошинками платье ходит среди повозок, мешков и ящиков, смотрит да ещё спрашивает и приценивается:

– Сколько стоит поросёнок? А кто это, он или она?

– Покупайте, – ласково говорят две женщины, что придерживают поросёнка в мешке, поглаживая его.

– А кто это? – спрашиваю,– свинка?

– Да ты посмотри, какая она высокая и живая! Мы поросёнка уже продали.

– А сколько стоит?

– Двадцать три, да, двадцать два рубля, кивает головой и всё приговаривает старшая из них.

– Так мы дешевле его отдадим!

– За сколько? – спрашиваю.

– Ну, за двадцать один, – говорит женщина постарше.

– Нет, – говорю, – у меня мешка с собой нет.

– Мы тебе продадим его с мешком, – говорят наперебой женщины. Сама себе думаю:

– Надо было мне зайти сюда, смотреть, да ещё прицениваться. Теперь от меня не отстанут! Видят, что молодая, обмануть хотят! Чтобы выйти из положения, я им уверенно предлагаю:

– Семнадцать рублей – и с мешком!

– Так я от них уйду, а если согласятся, так куплю себе, за год вырастет, поступлю в институт, отец продаст, деньги будут на учёбу, на одежду подходящую!

На моё удивление, женщины посовещались и, вспомнив Бога, согласились.

– Хорошо, – сказала самая активная, бери за семнадцать.

– Пусть тебе будет на удачу, – взяв деньги из моих рук и подав мешок с поросёнком мне на плечи, на это белое в красные горошинки, совсем ещё новое платьице. – пожелала она.

Как молодая волчица, я потащила свою добычу за ворота базарной площади, перешла на другую сторону и начала ожидать попутную машину, чтобы быстрее добраться домой. Первая машина, что показалась из-за поворота, остановилась, шофёр помог мне с поросёнком забраться в кузов и высадил меня, спустя минут сорок у поворота на лесной дороге, что приведёт меня домой в деревню. Было ещё часов двенадцать, солнце грело, поросёнок хрюкал за плечами, видимо, мучаясь от жары и жажды. Мокрая от пота и выкалов поросёнка, усталая от тяжёлой, не под силу ноши, время от времени останавливалась, отдыхала, намечала себе цель – пройти до того, еле виднеющегося дерева, подбрасывала мешок с поросёнком и терпеливо продолжала свой путь. Уже вблизи села, немного стороной, ехал на велосипеде в лес дядька Алексейко. Дядьку все знали и уважали за его мягкий характер и быстрый ум, а также считали его лучшим грибником в деревне. Он жил со своей женой, и мы часто вместе встречались в лесу.

Несмотря на расстояние, что нас разделяло, дядька Алексейко остановился, подошёл ко мне ближе (я же использовала этот момент для отдыха), узнал меня, мы поздоровались, как хорошие знакомые, а он спросил меня:

– Что это ты, Соня, несёшь?

– Ой, дядька Алексейко! И не спрашивайте: поросёнка купила, да ещё свинку! Ох и будет ругать меня мама! Да и отец по голове не погладит!

– Ну, покажи, что ты купила? – спросил дядька Алексейко, а я осторожно раскрываю мешок. Он смотрит на мою покупку и утешает меня:

– Смотрится хорошо: высокая, не худая. Будет есть с аппетитом – быстро вырастет. Сколько ты за неё отдала? И я ему рассказываю, как всё было, и почему я решила купить свинку. За семнадцать рублей. с мешком.

– Ну, и молодец, ты, Соня, хорошо придумала! Пусть тебе Бог поможет, – сказал, помогая мне забросить на плечо мою живую ношу, и поехал в лес по свои грибки.

Что говорить, тяжёлая это была ноша, живая, неспокойная, грязная и вонючая. Что бы я делала, если бы мешок разорвался или свинка его прогрызла? Убежала бы от меня, а я её не словила бы, не смогла бы в дырявом мешке её донести домой и пройти путь, более семи километров?! Но Бог был со мной, и всё завершилось благополучно. Подойдя к калитке нашего двора, я выпустила поросёнка из мешка, и он стремительно побежал по двору к крыльцу, где сидел отец и курил папиросу. Когда увидел поросёнка, засмеялся, а мама застыла на месте и закричала:

– Что ты выдумала? Куда это ты принесла? Чем я его кормить буду?

– Сколько я тебе телят и свиней вырастила? Эту себе буду растить. На будущий год поступлю – одежду себе куплю да обувь, пальто.

– А чего ты свинку купила? Как это? Ты ни о чём таком не говорила?

А я в это время уже подавала есть и пить своей путешественнице, присела рядом с отцом и рассказала ему всё, как было. Свинка проголодалась и начала громко чавкать и есть так, что только уши у неё дёргались.

– Молодец, хорошую свинку купила, – похвалил меня отец.

– Маруся, посмотри, какая свинка голодная, здоровая, значит!

Мама искоса смотрела то на меня, то на свинку, и уже жаловалась сама себе:

– От неё всего дождёшься! Придумала мне на зиму лишний рот!

Я и сама понимала, что немного поздновато получилась у меня эта покупка. Но денежки мои, что брат прислал, будут расти вместе с ней. И я буду чувствовать себя среди других студенток достойно, когда приоденусь как следует. Несколько рублей есть у меня на руках, что остались после горячего и полного раздумий и терзаний лета.

Когда я приняла решение продолжать учёбу в десятом классе, эта покупка для меня показалась самой правильной и необходимой на моём нелёгком пути к поступлению. "Поступить, – как я понимала тогда, – подняться на ступеньку выше своей среды". Тогда я просто хотела доказать себе и всем, что я чего-то стою; что никто со мной не будет обращаться, как угодно; что я готова жить лучшей жизнью, быть сама лучше, чем кто-то хотел меня видеть.

28 Сентября 2013.

Незадолго до этого я встретила, как договорились, Колю с Егоровичем и проводила его на учёбу в Минск, в техникум. И в настроении, что жизнь идёт дальше и не как-нибудь, а по верному пути, мы с Егоровичем провожали Николая, а он с достоинством переносил горечь разлуки с родным домом, друзьями. Шёл к неизвестному, я ему завидовала, что уже окончил школу и входит в свою самостоятельную жизнь. И кто знает, встретимся ли мы ещё когда-нибудь или нет, захочет ли он написать мне письмо. Всех чувств и мыслей мне вспоминать не надо, так как передо мной мой дневник, а в нём всё о том и даже больше, чем можно предположить! Сколько думалось, переживалось и писалось!

Впереди у меня был нелёгкий учебный год. Этот год, вся моя жизнь в этом году, я знала, откроет или закроет передо мной моё светлое будущее. А я за него буду сражаться: сама с собой, с непонятными примерами и задачами, с нежеланием слушать и читать, да ещё стараться запомнить эту физику, химию с её формулами и реакциями и всеми другими моментами, которые отравляли и так мою нелёгкую жизнь.

И слышится эхо любимого действия нашего директора: "А ещё будут исключать тех, кто практику не отработал!". А человек этой практики при колхозных коровах да на работе в поле имел предостаточно!

– Хоть бы на тракторе научили ездить или машине!

А то трактор и машину изучаем по картинкам в учебнике, да и тот – один на весь класс. Наш оптимистичный агроном хотел нас порадовать, но в колхозе и так машин недоставало. Так и не получилось ему оживить свои лекции звуком мотора. Зато на болоте незаметно, но успешно проходили работы по осушению. Колхоз готовился на образовавшихся торфяниках (после того, как канал вывел всю болотную воду подальше за деревню, где были подготовлены корыта для водохранилищ) посадить морковь, огурцы, помидоры, посеять кукурузу.

Весть о том, что Коля вернулся из Минска, не обрадовала меня, наоборот, огорчила. Я ждала от него письмо, а получилось всё иначе. Оказывается, что у него не было пятьдесят рублей на прописку в Минске. Но где ему было их взять? Без отца, жил только с мамой, сестра замужем. Он таких денег не держал в руках. Он – парень, не мог собирать ягоды и грибы, возить их продавать, как я. Да и кому продавать, куда возить? В Слониме не продать, а в Барановичи из Доброго Бора далеко, нереально. Рыбку словит в реке, как раз на завтрак. Дома ни коровы, ни телёнка, не знаю, как насчёт кабанчика какого. Такая жизнь была у всех, особенно у пожилых да одиноких людей. А человеку без денег – никуда!

29 Сентября 2013.

Написала и отправила письма всем друзьям в «Одноклассниках» и опять мысленно возвращаюсь в свой десятый, полный тревог и ожиданий, решимости и даже борьбы за будущее, за жизнь, о которой я мечтала и хотела жить, которую чётко представляла и от которой (уже тогда я это понимала) можно ожидать всего – и хорошего и плохого. Я чувствовала, и даже знала, что моя жизнь не будет простой и лёгкой.

Большое место в то время в моей душе, сердце и мыслях занимают мечты о счастье, дружбе и любви. И всё это происходит на фоне деревенской действительности. С большой любовью и благодарностью в сердце я вспоминаю всех своих одноклассников и друзей, что помогли мне честным и правдивым словом, действием или своим присутствием.

из дневника: 1.09.1961

«Внезапно подошёл ко мне Саванец Коля и протянул лист, сложенный треугольником. "Письмо от него!" – мелькнула у меня мысль. "Спасибо тебе, Коля!" –серьёзно сказала я и взяла письмо. Развернула. Письмо было написано азбукой Морзе. "Чего же он писал азбукой Морзе? – спросила я своего почтальона. Когда же я прочту его?" Хотелось прочесть в школе, но ни у кого не было с собой азбуки Морзе. Дома я её нашла и начала читать.

"Здравствуй Соня! С приветом к тебе Коля. Может, ты будешь удивлена этим письмом, но я решил тебе кое-что сообщить. За последнее время наша дружба пошатнулась, это факт, но я решил всё-таки с тобой поговорить и спросить тебя, возможно это сделать, ты соглашаешься на эти уступки? А если нет, то жизнь переменится, и жизнь пойдёт совсем по-другому. Соня, если ты согласна на уступки, то укажи, в какое время к тебе приехать или лучше ты приходи к своей тёте на Октябрьские. "

Что мне делать? Я собиралась к тёте, но что это за «уступки»? Хотелось ему ответить и указать на ошибки в его письме и даже отвергнуть его дружбу. На следующий день Коля и Лена передали от него привет. Лена сказала, что Коля в воскресенье приехать не сможет! « Значит, он хочет, чтобы я пришла в Добрый Бор! – догадалась я. – Так не выйдет! Чтобы у него были доказательства, что я бегаю за ним. Нет!" И я решила написать ему ответ:

"Здравствуй, Коля! С приветом к тебе Соня (Козел). Сообщаю, что письмо твоё я получила и прочитала, хотя с большими трудностями. Эту записку я пишу тебе для того, чтобы ты как-нибудь мне дал какие-то пояснения по поводу «уступков». Мне не совсем понятно, на какие «уступки» я должна идти, потому требую немедленных объяснений. Как хочешь давай мне их, но если я не буду знать, то ничего, наверное, не выйдет. Как я могу на что-то соглашаться, не зная вовсе сути этих «уступков»? Надеюсь, тебе ясно, что мне надо, поэтому оканчиваю. Всё. А в Добрый Бор ходила до тебя, буду ходить и сейчас".

Отдала Саванцу Коле, чтобы передал Дмуховскому. »

30 Сентября 2013.

из дневника: 4.11.1961

«На уроке немецкого языка я получила от Саванца Николая какой-то пакет. "Неужели письмо? – подумала я. – Фотография! " – молнией блеснула догадка. Да, это была моя фотография. Холодок заполнил моё сердце. Передо мной моя фотография. Переживаю. Дрожащими руками раскрываю газету. Слово Николаю там зачёркнуто и замазано чернилами, а на моём письме, на чистой стороне, небрежно, с высокомерием написано: "Итак, мадам, пошла ты подальше со своими записками. Больше я до тебя ни. не маю. Фото твоё я передал Коле, оно мне не нужно. " В конце уроков все в нашем классе знали обо всём. Иссарь Георгий даже меня упрекнул дружбой с Колей, другие, наоборот, вступились за меня. Шура, взяв фотографию, ни за что не хотел мне её отдавать.

– Пусть мне, Соня, на память останется. Когда-нибудь посмотрю и вспомню о тебе, серьёзной девушке, подруге школьных лет.

Это были искренние слова, от сердца, и мне как-то легче становилось от них. А в понедельник я была у своей тёти в Добром Боре. В клубе был концерт, она меня звала идти вдвоём, но я твёрдо решила в клуб не идти. Скоро в клуб пошёл и Иван Венедиктович.

– Что будешь делать одна дома? – участливо спросил он меня.

– Буду читать книгу, – ответила я.

Тяжело и печально самой, не идёт мне учить на память «Песнь о Соколе» Максима Горького. Взяла свою фотографию, рассматриваю, затем читаю своё письмо. А за окном шумит и ругается ветер. Темно и неуютно, как в моём сердце.

Вдруг постучали. Открываю двери, выхожу: смех, голоса. В дом заходят Маня Тарасюк, Рая Пытель, Лена Саванец, Соня, Маня.

– Собирайся, Соня, пойдём в клуб! Только быстрее!

– Как я пойду, будет думать, что за ним пришла?!

Но девочки были настойчивы, и я оценила их милый поступок (больше километра шли за мной) и не стала перед ними ломаться, а быстро собралась, и мы весёлой толпой отправились в клуб. А по дороге наперебой они рассказывали:

– Если бы ты знала, как изменился Коля и каким противным стал! Водку пьёт, песни горланит возле клуба, бьётся, костюм порвал, ходит в фуфайке. »

В клубе ко мне подошёл Антон, и мы с ним долго разговаривали: у нас всегда с ним находился общий язык. Антона знали не только в Добром Боре, но и во всей околице. Это был парень, старше меня лет на десять: высокий, золотоволосый, всегда опрятный, а в клубе был одет в элегантном тёмно-синем костюме с белой рубашкой. Его голубые холодные глаза пронизывали Вас насквозь, а его длинные и мудрые речи не всем были по вкусу. Ну, а мне было интересно с ним разговаривать. Меня интересовало, почему он уделяет мне столько внимания (и, конечно, я спрашивала его об этом молча). Говорили, что у него дома, в шкафу, три костюма, и все посмеивались, что «пока придёт время ему жениться, их будет пять и больше. »

У Антона был дядя в Америке, и он рассказывал мне, что однажды навестит его там и привезёт мне подарок. Антон жил вместе со своим отцом в доме через дорогу, напротив реки, в самом начале Малого Села Доброго Бора. Это был высокий, худощавый, внимательный и работящий, хозяйственный молодой человек. У самой реки, совсем рядом с большим кладбищем, он строил, а позднее выстроил дом, большой, просторный и красивый, с голубыми, как небо, окнами. Все ожидали, когда и на ком Антон женится и начнёт жить своей семьёй в своём новом доме.

Не одна девушка была готова связать с ним свою судьбу. Но шли годы, Антон мужал и старел, а дом стоял пустой и нетронутый. Антон не женился. Когда я приходила в Малое Село, как по заказу, мы встречались и подолгу разговаривали с ним, но о женитьбе он не промолвил никогда и слова. А вот в Америку съездил. Об этой его поездке я хочу спросить ещё Настю, а пока, заглянув в конец семидесятых годов, я хочу Вам описать своё изумление и радость, что охватили меня, когда однажды летним днём Антон объявился у раскрытой двери моей квартиры в Бресте, на Московской улице. Он нашёл меня, взяв адрес у моих родителей, может, у Ивана Венедиктовича (тёти тогда уже не было).

– Я еду в Америку! – радостно сообщил он мне, широко улыбаясь. Я вскрикнула от удивления, обняла его и поцеловала, пригласила зайти в квартиру, присесть и отдохнуть с дороги. Это было ещё только начало его большой дороги в Америку. Наверное, я была первой и последней, кто его провожал и благословлял в этот далёкий и неизвестный путь. И сейчас стоит в глазах этот летний и солнечный день, моя плачущая дочь, Антон со своей улыбкой и внимательным ласковым взглядом и я, собранная идти на приём к начальнику Брестского городского жилищного управления по квартирному вопросу. Я предложила Антону остаться у меня отдохнуть до вечера, но он не согласился:

– И я пойду, тебя провожу, пройдусь с тобой, посмотрю Брест, а там на таможню! – с улыбкой и охлаждённым взглядом сказал Антон, и мы вместе прошлись до улицы Леваневского, а рядом был вокзал. На прощанье мне Антон сказал:

– Не бойся за меня! Когда будешь дома, зайди в Добрый Бор и прямо ко мне, я привезу тебе подарок.

Я была взволнована и счастлива, что сбылась великая мечта Антона, и он едет, можно сказать, от меня в Америку!

Спустя год или немногим больше, я со своим десятилетним сыном Олегом отправилась из Подгорной навестить Ивана Венедиктовича. Когда вошли в Старое Село, как будто договорившись, мы встретились с Антоном. Поздоровались, даже обнялись.

– Ну как же ты тогда съездил в Америку? – спросила я.-- Подарок мне привёз?

– Конечно! Пойдёмте в хату! – с улыбкой пригласил нас Антон. Мы поднялись во двор (эта сторона села была бугристой) и зашли в просторный чистый дом, где жили двое мужчин – один старый, другой молодой. Антон проводил нас в горницу и пригласил присесть на длинной дубовой лавке у стены с окнами на дорогу. Напротив, у стены, что разделяла горницу с кухней, стоял большой платяной шкаф, который подходил по цвету к столу, лавке и деревянной кровати, что стояла у глухой стены слева. Солнечные лучи заполняли комнату сквозь окна с дороги и со двора. Всюду было строго чисто и светло.

– Подойди к шкафу и открой дверь слева, – сказал мне вскоре Антон. – Открой шуфлик, третий снизу, и всё, что там есть, возьми и положи на стол, – предложил он. Пришёл высокий, как гора, его отец. Я с ним поздоровалась и подумала, что он чем-то недоволен. А Антон настаивал:

– Ну, иди, возьми всё из шуфлика, – опять повторил он.

Полная отваги и решимости, я сделала всё, как велел мне молодой хозяин, а старый к нам никак не присоединился и, молча, вышел. Когда я открыла в шкафу заветный шуфлик, то достала из него две-три цепочки с кулончиками и серьги к ним. Всё было жёлто-белого цвета. Чёрные бусы, как ягоды рябины, притянули на несколько секунд мой взгляд. А Антон сказал:

– Это всё тебе. Примеряй.

– Ну что ты, Антон! Я возьму на память вот эту цепочку с крестиком, остальное пусть остаётся, может, случай представится, подаришь кому-нибудь.

– Я это тебе оставил, а кому было надо подарить, так подарил. Забирай всё! – решительно приказал Антон.

– А сколько это будет стоить? – спросила я.

– Ничего не будет стоить, бери себе всё это! – великодушно и с улыбкой говорил Антон, а его холодные синие глаза внимательно следили за мной. Наконец, я выбрала цепочку с крестиком, чёрные бусы, как ягоды рябины, и серёжки к ним.

– Это я беру от тебя, Антон, на память. Спасибо тебе, что ты обо мне думал и сохранил эти милые подарки. Я никогда это не забуду, сказала я ему. А сейчас нам время идти к Ивану Венедиктовичу. Антон проводил нас на улицу:

– До свидания, – обняла я Антона, и мы с Олегом пошли по селу дальше к дому, что стоял у самой реки, напротив которого на кладбище уже года три отдыхала моя тётя Елизавета Романовна.

Прошло много лет, и мы ещё несколько раз встречались с Антоном. Как и предполагали все, кто его знал и кому он был интересен, Антон не женился, его отец умер, и Антон остался один. Время никого не молодит, и оба мы постарели, а Антон всегда был старше меня лет на десять. И примерно уже столько времени нет Антона. Когда я приезжаю в Добрый Бор, мне хочется пешком пройти по Малому Селу и остановиться, увидеть один и другой дом Антона, постоять у кладбища у самой реки и совсем рядом с его домами – старым, где он жил, и новым, который только построил. И представить, что здесь я вижу его, здороваюсь с ним, как бывало. Хочется ему сказать, что я помню его и ценю, благодарю его за чистую дружбу со мной. И обязательно признаться, что восхищаюсь его желанием и отвагой съездить в Америку, одолеть этот большой и легендарный путь.

Тогда с Олегом мы вскоре пришли к дому Ивана Венедиктовича. Он встретил нас радушно, как всегда, как когда-то с тётей Лизой. Но уже не тётя ставила на стол душистый мёд и резала свежие зелёные огурцы и вяленое мясо, а он. А мне было неловко, что он так старается и, как обычно, я бросилась ему помогать. Я познакомила Ивана Венедиктовича со своим сыном, рассказала о своей маленькой дочке, что родилась спустя два месяца, после тётиной смерти, рассказала ему, что буду разводиться с мужем. Так мы откровенничали с ним долго. Иван Венедиктович не жаловался на судьбу, и по всему было видно, что он о плохом не думает:

– Раз мне приснилась, разбудила меня: "Иван! Иван! Вставай!"– так явственно я слышал её голос, – рассказывал он мне о тёте. А незадолго спросил меня:

– Что ты скажешь мне на то, что когда-то мне очень нравилась одна девчина. Так очень хочется на неё посмотреть сейчас! – с ожиданием окончил Иван Венедиктович. У меня в голове, мыслях и сознании пролетели все годы жизни их в Добром Боре, в этом доме, напротив кладбища, у самой реки, и, немного промолчав, я ответила моему учителю и советчику:

– А зачем? По-моему, не стоит, – скептически сказала я.

– Мне так хочется хоть раз увидеть её! – настаивал Иван Венедиктович. Я представила ту его девушку старой и больной женщиной и опять ему ответила:

– И всё-таки не надо, – думая о его уже немолодых детях и семейных внуках с правнуками.

А сейчас укоряю себя и считаю, что я не имела права быть такой жёсткой и уверенной в своём суждении. Пусть бы я оставила ему самому право выбора, как поступить, пусть бы я сказала ему:

– Конечно, езжайте, найдите её, узнайте о ней, посмотрите и поговорите. Увидите, какова будет потом Ваша ситуация!

Но это сегодня, а тогда я отняла у него и зачеркнула его великое человеческое желание увидеться со своей первой любовью, уничтожила надежду, энергию, радость и разочарование. Может, этим ответом я поменяла его собственный взгляд, его суждение, даже его судьбу.

Теперь Вы увидели на моём примере, как может человек со временем измениться. И думаю сейчас, что нельзя ни в себе, ни в ком другом душить и уничтожать росток хорошего, а, наоборот, надо его всегда поддержать. Может, я была так скептически настроена, потому что сама стояла со многими вопросами перед разводом, и было мне очень тяжело. Многое в жизни я видела тогда в тёмных и печальных тонах, что отразилось в моём совете, который я преподнесла моему великому Другу и Учителю – Ивану Венедиктовичу.

Прошли годы, и в последний раз я со своей сестрой Леной пришла навестить Ивана Венедиктовича в больнице. Печаль и угрызнения совести терзают меня, что я не постаралась организоваться в своей жизни тогда так, чтобы посидеть несколько дней у его смертной постели.

– Девчата, молитесь, чтобы я скорее умер! – сказал он нам потом на прощание. Я не забуду этой его просьбы никогда, и всегда, когда приезжаю в родные места и ненадолго останавливаюсь в Добром Бору, всегда молюсь за Вас, дорогой Иван Венедиктович, и за Вашу супругу – мою тётю Елизавету Романовну, и прошу у Вас прощения, что не смогла быть при Вас в Ваш последний час.

1 Октября 2013.

из дневника: 16.11.1961

«Жигалова Мария передала мне привет от Коли, а потом в своём классе рассказала мне: "Коля вчера был у нас, и у него была азбука Морзе".

– А ты можешь ею пользоваться? – спросили у него девчата.

– Я написал своей девушке письмо. Добрая, справедливая девчина Соня. Но я вернул ей фото. Это Лена напала: "Отдай, отдай!" – выдумали они, что я хожу с Соней Карасёвой. А всё это - ложь.

– А почему ты не встретился с ней на Октябрьские праздники? – Она была в клубе? – Была, неужели ты её не видел?

– Ах, девчата, мне просто боязно к ней подступать! После всего, что между нами произошло, я боюсь получить от неё мораль.

– Тогда приезжай, Коля, на вечер в школе в субботу, – пригласили его девчата.

– Хорошо, постараюсь приехать, передайте ей привет!

В заключение, девушки меня заверили, что наша дружба с Колей опять восстановится»

Из дневника: 18.12.1961

«Посмотрела на Саванца (Егоровича) и увидела, что он достаёт из комсомольского билета лист, свёрнутый вчетверо. Подошёл, протянул его мне.

– Спасибо, – тихо сказала я, и спрятала письмо в тетрадку.

"Как же его прочесть, чтобы директор не забрал? Не буду читать на уроке, " - решила я. Но не выдержала и, положив лист в открытую тетрадь, начала читать:

«Соня, здравствуй. С горячим, как и прежде, приветом к тебе Коля! Соня, может, моя записка теперь тебе не нужна. Но всё-таки, я решил написать тебе письмо и спросить тебя, можно ли приехать в субботу к тебе на вечер. Это одно, когда я приеду, то тебе расскажу, что произошло за последнее время. Кое-кто мне и тебе помешал в нашей дружбе. Это всё произошло из-за твоих подруг. Если ты меня поймёшь, всё будет хорошо. Если ты не нуждаешься в моём приезде, то я всё равно приеду и могу кое-чего плохого натворить. Конечно, это касается нас двоих. Я даже решился кое- куда попасть, но своё я докажу. Ну, больше нет чего писать. До свидания. Жду ответа. Писал 16.11.61 г. Коля»

Целый этот день я провела в радости и грусти. Как-то мне не верилось, что он приедет, хотя и послала ответ на его письмо:

«Здравствуй Коля! С горячим приветом к тебе Соня. Сообщаю, что письмо твоё получила, за которое сердечно благодарю. Дальше мне ничего не остаётся делать, как пригласить тебя на вечер. Приезжай, пожалуйста, мне тоже надо с тобой кое-о-чём переговорить»

Отдала Егоровичу.

Ну вот, я на вечере в школе. Постоянно вертится мысль: "Приедет или нет? Зачем я послала ему эту записку?" После литературного монтажа был десятиминутный перерыв, который использовали для танца. Я не танцевала, стояла и смотрела перед собой. И вдруг мой взгляд остановился на Жигаловой Марии. Она подмигнула мне и засмеялась.

Подошёл Славик и с улыбкой сказал:

– Эм - Коза! Он здесь!(Этим «Эм » он всегда старался подчеркнуть своё уважение ко мне.)

Долго не размышляя, я зашла в класс, оделась и вышла во двор школы, а затем на улицу. Было пусто и тихо. С востока дул холодный ветер. Чувствовался морозец. По серому облачному небу плыл серебристый месяц. Внезапно возле продуктового магазина я увидела Колю с Никоноровым Петей. Подошла к ним, поздоровалась. Не могла не подойти: Петя был моим единомышленником и добрым приятелем. Мы взаимно очень уважали друг друга, а каждое наше слово всегда оправдывало действие.

– Добрый вечер! – поздоровалась и остановилась около них.

– Добрый вечер! – ответил Петя.

– Здравствуй, Соня, – сказал Коля. Потом все молчали, мне было не по себе, и я спросила:

– Может, я вам мешаю?

– Ну что ты! – возмутились ребята. Вскоре Петя ушёл, а мы остались с Николаем один на один. Потихоньку идём к нашему дому. Коля настаивает, чтобы я задавала вопросы:

– Спрашивай всё, что тебя интересует, – говорит он. Я молчу. И без его разрешения мне хочется расспросить его обо всём, но не знаю, с чего начать, столько насобиралось «тёмной и неясной информации».

– Почему ты мне написал письмо о своём немилом воскресении? – спрашиваю я. Он долго не отвечает, а мне становится ясно, что он хотел меня испытать.

– И что же заставило тебя давать читать мой ответ Лене Саванец и другим?

– А другим я не давал его читать. Лена – твоя подружка, вот я и дал его прочитать ей, - оправдывался он. – Честное слово, я правду тебе сказал. Я смотрю на него, он на меня.

– Ну, так как дружба наша? – спрашивает он. Молчу. Как-то не хочется ничего говорить. Потом начинаю:

– Если ты уверен, что мы будем с тобой хорошими друзьями, я хотела бы продолжать нашу дружбу. И хочу, чтобы у нас дружба была сильная, чистая и бескорыстная. Коля был согласен.

– Значит, ты вернёшь, должна вернуть мне свою фотографию, – говорит он.

– Фотография та в Дневнике моей жизни помещена, там написано, где и когда фотографировалась, когда тебе дарила и когда она возвратилась в мои руки, – отвечаю я.

– Что же это за Дневник твоей жизни? Когда он попадёт мне в руки? - спрашивает Николай. Я ему серьёзно, с холодком отвечаю:

– Когда мне будет сорок, придёшь когда-нибудь или встретимся где-то, тогда я тебе покажу его.

– До тридцати лет я его прочитаю, – снова говорит он, – тогда ты будешь моя! А Дневник будем читать вместе.

Я молчу. Смешно. Но и холод напоминает о себе. Ветерок шумит, воет в придорожных вербах. По серо-голубому небу плывёт и улыбается ясный месяц, как будто хочет сказать:

– До тридцати ещё надо дожить и всего-всего преодолеть…!

Искрятся, светятся звёзды и совсем маленькие звёздочки, и своим бессчётным множеством намекают, сколько всего ещё в жизни до этих тридцати переменится, сколько надежд возродится и погибнет. Время от времени я смотрю на месяц, стучу ногу о ногу. Холодно. Коля стоит. Жаль его. Ему тоже ведь холодно. Быстро прошли с вечера девчата. Пошёл с Людой и Таней Кузнецовыми Чёрный (Славик Клеменя). Прошла под руки с ребятами – Дейком Николаем и Антоном Ровенко Рая – моя соседка. Проехали Василий Антонович и София Николаевна. Точно, видели меня! Ну и пусть. Мы ещё долго стояли, обо всём говорили, но всего так и не переговорили.

– А Муравьёв Володя давно с тобой переписывается? – спрашивает у меня Коля. Я молчу. Думаю, что Ирина пропаганда даром не прошла и задела за живое моего дружка.

– А что, разве нельзя? – спрашиваю я с улыбкой. Мне не хочется ему раскрыться, что это всё выдумка.

– А мне твоё письмо понравилось, – говорит Николай. Ты в нём хорошо написала о дружбе.

Вскоре мы с ним простились. Он поехал на велосипеде домой, а я пошла в хату.

– Буду стараться приехать к тебе в следующее воскресенье, – сказал мне Коля на прощанье»

3 Октября 2013.

из дневника: 19.11.1961

«Воскресенье. Встала рано, запалила в печи, поставила чугуны и вышла набрать воды. Вскоре пришла из коровника мама. Убрав постели, вышла во двор. Уже рассвело. Кругом тихо. Ветра нет. Спокойно и важно стоят широкие вербы. Вдали на юго-западе синеет и чернеет высокий лес. В природе чувствуется что-то приятное, ласковое. Вдыхаю морозный воздух, вспоминаю вчерашний вечер. Беспокойные мысли и мечты заполнили меня, и я не могу от них избавиться ни днём, ни ночью.

Уроки просмотрела, поучила днём, а вечером затопила печку. Сидела около неё, смотрела на огонь, и мои мысли кружили возле него, школы. Когда легла спать, не могла уснуть до часов двух. Когда уснула, мне приснился сон:

"Как будто я в доме вечером. Стоят здесь какие-то люди, в том числе, и мама. Смотрю в окно – вижу тёмно-синее, прямо космическое небо, а по нему до земли, прямо к нам, протянулась какая-то розовая полоска. И вдруг появляется на ней прекрасная, вся в розовом, девушка. Она приходит к нам. О ней говорят, что девушка отвечает на все вопросы. Спрашивают её, а она отвечает.

– А сейчас я спрошу, – говорю, обращаясь ко всем.

– Но только к ней не притрагивайся! – предупреждает меня кто-то. Я прошу девушку, чтобы она шла за мной. Она идёт. Нагибаюсь к ней и шёпотом спрашиваю:

– Любит он меня?

– Нет, отвечает девушка.

– А я его люблю?

– Нет, – отвечает она.

– А школу я успешно окончу?

– И поступлю, куда хочу? – спрашиваю опять.

– Да, – отвечает девушка. И вижу, что кто-то вдруг коснулся её, и её лицо начало белеть, и вся она пропала, растворилась. А на голове у меня была розовая косынка. »

4 Октября 2013.

из дневника: 21.11.1961

« Кислый, неприветливый, ветреный день. Провела его в мыслях. Уроки прошли быстро. Никто никого ни по чём не вызывал. Думала о своём сне, о Коле. »

из дневника: 22.11.1961

«Все спят. Тихо в хате. Я выхожу на улицу. Сегодня здесь чрезвычайно спокойно и тепло. Если бы это была весна! Но до весны ещё очень далеко! Много горя ещё придётся хлебнуть, пока придёт долгожданная. Какая она будет, неизвестно, радостная или печальная?

Если бы сбылись мои мечты! Две первые – сдать успешно государственные экзамены и поступить, куда так хочу! Последние две касаются сердечных дел.

Такая весна была бы счастливой и радостной во всей моей жизни! Такая весна, на самом деле, не повторяется: «Не повторяется, не повторяется, не повторяется такое никогда!»

И я стремилась к своей весне, бежала к ней навстречу, зная, что от неё зависит моё будущее, вся моя жизнь.

Читая страницы из моего дневника и переводя их на русский язык, пропускаю повторяющиеся кое-где слова и выражения, замечаю, что я совсем не постарела и не изменилась, потому что и сейчас я точно так переживала бы, может, ещё интенсивнее действовала бы, чтобы придти к заветной мечте. Очевидно, что мои мечты, желания и стремления были тогда, в десятом классе, так сильны и велики, что мне и приснился этот прекрасный и вещий сон. А пока были суровые будни.

из дневника: 24.11.1961

«Этот день прошёл особенно нерадостно. Директор вызывал по истории. Но материал был довольно большой, ничего конкретного, и я его как-то не усвоила.

Просто не хватило терпения сидеть над ним. И всему виной книга «Фараон». Зачиталась исторической книгой, а урок истории не выучила. Силы воли не хватило!

Плохо готовимся. »

5 Октября 2013.

из дневника: 24.11.1961

«Этот день прошёл особенно горько. Впервые сегодня мы поругались с Ирой (я поругалась). Всё-таки временами она становится плохим человеком: чувство боязни за свою шкуру ей затмевают ум. А дни такие чудесные, ясные, тихие. И только тонкий морозец пронзает Вас на сухой гладкой улице.

Люблю наблюдать за природой звёздным вечером: хожу так, остановлюсь, смотрю далеко за горизонт, где земля прикасается к небу, и думаю, мечтаю, как бы успешно окончить школу и поступить в ВУЗ! И не только мне, но и всем в классе.

И две другие мечты. » Я летела бы птицей в небо, прошла бы моря и горы, шла бы навстречу ветрам и снегам, только бы дойти до заветной мечты».

Когда сейчас перечитываю эти строки, понимаю, что тогда я довольно ясно представляла, что все мои мечты и цели нелегки, и я их так быстро не добуду. И если я тогда не допускала никакой мысли о своей нескромности, то сейчас мне немного смешно с грустинкой, что была тогда такой жадной и захватнической, что всё хотела иметь в своих руках за один раз.

Умудрённая опытом жизни, я могу позволить себе этот добрый смех и немного себя оправдать: в ту свою раннюю пору я не имела особого понятия и представления о времени и жизни. Со своими проблемами и мечтами была сама, одна. Некому было меня поучить, посоветовать мне, рассказать как пример какой-нибудь случай из жизни.

6 Октября 2013.

из дневника: 25.11.1961

«Суббота. Как хорошо, в воскресенье Коля приедет! Но всё изменилось, когда я прочитала записку от Егоровича:

«Соня, Коля говорил, что он к тебе в воскресенье не приедет, как вы договорились. Он сказал, чтобы ты его простила. Он на работе в Слониме. Он мне сказал, чтобы я тебе объяснил, чтобы ты ничего не подумала. Всё».

Было интересно: на какой он работе? Написала Егоровичу записку, спросила. Ответ не получила. Настроение пропало. Не порадовала меня и пятёрка по немецкому языку. Долго вечером не могла уснуть, представляла, что Коля уже не захочет, не сможет со мной встречаться, подружится с другой, богатой и красивейшей, чем я. Но мне не хочется, чтобы так вышло. Воскресенье – грустный и туманный день. Вечером опять думала о Коле и решила:

"Встреча не состоялась. Да что толку от этих встреч! Если я ему дорога сейчас, то и наша дружба будет жить, где бы мы не были, какой бы долгой не оказалась наша разлука!"

. Нет времени заглянуть в дневник. Вчера Егорович передал «горячий привет»!»

из дневника: 6.12.1961

«Времени в обрез. Работы всей никогда, наверное, не переделать. Уроков много. Здорово приходится с ними! Особенно немецкая грамматика.

Между тем, в понедельник, 5.12.1961 передали от Коли привет: шла я в фуфайке, платке, сапогах, а возле правления стоял автобус, где сидели доброборцы. Внезапно кто-то постучал в окно. Я оглянулась, подошла к автобусу, а молодой красивый парень мне в окошко сказал:

– Тебе привет!

– От кого? – спросила я.

-- От Николая Васильевича из Слонима, – ответил он, улыбаясь.

– Ему также, – сказала я, и, забыв от радости поблагодарить парня, направилась к аборе помочь маме привязать коров, что скоро придут с водопоя…»

Перевожу и переписываю свой дневник в десятом классе, и ко мне приходят сомнения: "Зачем я это делаю, спустя пятьдесят лет? Что здесь такого интересного? Пора закругляться. " Переворачиваю следующую страничку из дневника и убеждаюсь, говорю сама себе: "Надо писать дальше. Кому-то, возможно, будет интересно прочитать, чем жила я и мои сверстники в те годы. Не было у нас тогда мобильных телефонов, но вполне нас устраивали записки, написанные на клочке бумаги или тетрадного листа. Кому-то выпало меньше тревог и терзаний, кому-то больше. Кто-то ставил перед собой цель, а кто-то нет. У кого-то эти цели были большие, а у кого-то меньшие, легко достижимые. Кто-то имел поддержку и опору от родителей, а кто-то, как я, ничего не имел – ни поддержки, ни опоры, только мечты и цели.

Мне даже приятно сейчас прочитать о себе в собственном дневнике, какая я была целеустремлённая в свои шестнадцать лет, какие вопросы меня терзали и мучили в нашей скромной деревне Гавеновичи Барановичского района. Я осознаю и отдаю дань благодарности своим учителям, своей школе, роно и высшим системам народного образования. Потому что именно в школе, именно любимые учителя и все ситуации, что переживала я тогда, научили меня стремиться и мечтать, бороться и даже побеждать, но не сдаваться. Школа раскрепостила мою личность, научила меня общению на всех уровнях. А дальше эту науку несла мне сама жизнь.

7 Октября 2013.

Продолжаю переписывать странички из своего дневника за десятый класс и смотрю на даты, считаю годы. Их нетрудно мне считать, всё идёт гладко. Автоматически в уме и сердце не единицами и десятками, а сразу берусь за половину столетия и прибавляю или отнимаю годы, месяцы, дни.

Уверена, Богу угодно, что дожила я до такого прекрасного времени и пришла к такому неординарному занятию, и с такой охотой и желанием рассказываю о себе, о своих друзьях, обо всех, кто меня окружал тогда и теперь, о времени, наших мыслях, мечтах и планах, о нашей каждодневной жизни и стремлении жить по- своему, содержательнее, лучше и красивее. Ни сегодня, ни тогда я не была одна, и все, с кем я училась в школе, институте, позднее работала, были объединены подобными желаниями и мечтами, планами. Нас неразрывно объединяли тогда и позднее наша юность и молодость, наше время.

Ещё раз переживаю события моей юности, осмысливаю их и оцениваю с точки зрения настоящего. Невольно сравниваю и понимаю, что невозможно сравнить несравнимое. Но всё-таки, сравниваю себя и всех, о ком Вы уже знаете, тогда и сегодня, сравниваю несравнимые возможности сегодня и тогда. Здорово!

С нежной улыбкой и сочувствием, глубоким пониманием я встречаюсь и провожу вместе часы и дни с этой так мне знакомой, серьёзной и дерзкой, мечтательной и целеустрёмленной деревенской девчонкой Соней.

из дневника 17.01.1962

«Вчера ездили в Барановичи, в райком комсомола, вступать в ряды ВЛКСМ следующие: Дмуховская Ирина, Козел София, Пытель Раиса, Савчук Виктор, Козел Георгий, Пытель Анатолий, Панасеня Николай, Козел Лидия, Рудман Любовь, Тарасюк Виктор.

Всех приняли, кроме Панасени. На следующий день, в среду, я получила письмо от Дмуховского. Он извинялся, что не написал раньше, пообещал, что приедет в следующее воскресенье. Просил быстрее ответ. Ещё в тот день я написала, отнесла на почту, и моё письмо пошло по адресу. В нём я немного сообщила о себе, о жизни и просила написать, действительно, ли он приедет. Однако ответа я не получила, не приехал и Коля. Что же за причина?

Сейчас вечер, воскресенье. Думаю, вспоминаю собрание в школе. На повестке дня стоял вопрос о дружбе советских юношей и девушек. Это сила была! Выступила с докладом. Говорила о поведении и отношениях учащихся на уроках, на переменах, за пределами школы. О скромности. Здесь досталось и юношам и девушкам. Ученики обменивались репликами, ядовитыми словами и замечаниями. Особенно старались Иссарь Георгий и Юреня Александр».

8 Октября 2013.

из дневника: 24.11.1961

«Как я люблю наблюдать ночной порой за природой, за звёздами в небе. Смотрю далеко вдаль и думаю, мечтаю, чтобы успешно окончить школу и сдать экзамены, и не только мне, но и всем ученикам класса. Это главные мечты в моей жизни, а ещё поступить в Белорусский государственный университет или в Брестский пединститут. И, наконец, две другие мечты. О, как бы было радостно, если бы они исполнились! Я летела бы в небо, шла через горы, через реки и моря, шла бы навстречу ветрам и снегам, чтобы придти к своей мечте…»

О своём решении поступать в Минский университет я поделилась со своей одноклассницей Саванец Еленой. Она была настроена поступать в Брестский пединститут на факультет географии. Мы с ней подружились на основании моих отношений с Дмуховским (она была моим почтальоном в устном и письменном виде), а также нашей, во многом похожей устремлённости поступить в вуз. Всё время до окончания школы я думала и мечтала поступать в Московский университет им. Ломоносова, но оставила эту великую идею из-за понимания своей очень малой возможности не только туда поступить, но и просто добраться до Москвы. За какие деньги, как там и за что я буду жить? Этот вопрос стоял у меня на первом месте перед всеми вузами, о которых я могла позволить себе мечтать или просто подумать.

Мечтая поступить в Московский университет на литературный факультет, я видела себя в скором будущем литературоведом или писателем, потому что твёрдо верила, что там я займусь интересным, понятным и любимым делом. Не только я так думала, но и некоторые учителя мне говорили это вслух. Сейчас я даже сомневаюсь в их искренности. Да, может, и тогда я почувствовала в их словах по этому поводу юмор или шутку, но эти слова возымели во мне действие, и я серьёзно размышляла о Москве.

Кто знает, чем бы это окончилось, если бы меня в моих таких тревогах, вопросах и заботах могли поддержать мои родители. В своё время я им пообещала: "Я от Вас никакой помощи не буду требовать, только дайте мне окончить школу!" Я им сказала это твёрдо, но ещё твёрже были мои родители и суровая действительность, с которой я в свои шестнадцать - семнадцать лет сразилась один на один за своё будущее, за свою жизнь.

9 Октября 2013 .

из дневника 13.01.1962*-

«После долгого перерыва пришла минута, что мне так захотелось поговорить самой с собой, с моей душой. Праздники все прошли в одном и том же духе и настроении. Счастья и радости не ощутила, наоборот, новые разочарования в своих ближайших подругах и друзьях. Об измене, лести и подлости своего бывшего дружка я теперь уверена навсегда. Постараюсь никогда с ним в своей жизни не встречаться.

Жизнь моя красивая, ярко цветущая и такая интересная, что нет времени думать о нём и его поступках. А может, это решение окажется неверным? Может быть. Всяк бывает. Нелегко понять, даже пожилому человеку трудно порой разобраться в жизни.

Тяжёлые, горькие периоды, дни, часы и минуты бывают в ней с большей частотой, чем радостные и светлые. Почему именно это так? Почему все люди не могут жить между собой, как родной с родным, остерегать друг друга от неудач и ошибок?

Почему есть счастливчики и неудачники? Почему не у всех так радостно и счастливо проходит жизнь?»

Задумываясь над такими серьёзными вопросами жизни в свои шестнадцать лет, я готовила себя к ней. До сих пор сожалею, что не имела возможности научиться танцевать, петь, играть на музыкальном инструменте, вести себя в обществе, за столом.

Всё это пробегало мимо, потому что не могла себе позволить или надо было хватать на лету. и всю свою жизнь учиться на своих ошибках, что каждый знает, как это нелегко. Сама по себе, от людей, что мне нравились, от своих учителей и знакомых, из книг, от окружающих меня людей я собирала всё по крупице, что будет мне необходимо для жизни.

10 Октября 2013.

Наша первая почта, моя почта работала каждый день и безукоризненно. Когда не было денег на конверт с маркой, хватило одного свежего яйца, чтобы заплатить за отправленное письмо. К тому же всегда приятно было зайти и поздороваться с интеллигентным, всегда уравновешенным, скромным и умным Гавриилом Ивановичем или его женой Тоней. Уважительно и дружески я относилась к нашему почтальону Марии (Мане), которая всегда между тринадцатью и четырнадцатью часами ехала на велосипеде через всю деревню с большой сумкой, полной писем и газет. Каждый день я ожидала её с нетерпением, надеясь получить письмо или купить газету, где было больше опубликовано объявлений об условиях поступления в вузы и их адреса.

В своё время именно на нашей почте я купила «Справочник для поступающих в вузы СССР», в котором были не только адреса и условия, но и примерный программный материал по предметам, которыми должен был владеть абитуриент.

Наша почта была местом, которое связывало меня с миром. Благодаря ей, я получала драгоценные письма от своей тёти Елены Романовны с Челябинска. С почты я посылала свои стихи в редакцию, на конкурс в Брест, прочитав в газете «Заря» объявление о конкурсе авторских стихов на тему Родины среди учащихся старших классов. Прошло время, и однажды на нашей почте я получила посылку и письмо из Бреста. За участие и победу в конкурсе мне прислали роман И. П. Мележа «Мiнскi напрамак». Счастливая, я несла домой две книги и представляла, как похвалюсь ими своей учительнице географии Тамаре Павловне – сестре известного писателя. Это были первые мои собственные книги. Весной, незадолго до выпускных экзаменов, она принесла и предпожила мне прочесть роман «Людз i на балоце», который впоследствии стал моей любимой книгой на всю жизнь.

Наша почта – это небольшой, белый домик, с голубыми зарешётчетыми окнами и голубым почтовым ящиком на заборе у самой дороги. Она меня приобщила к миру, его жизни, расширила мои связи и подарила мне возможность общаться, знакомиться и познавать мир. Уже в ранней моей юности она для меня стала необходимостью.

из дневника 13.01.1962

«Никогда не думайте, что Вы уже всё знаете. И как бы высоко не оценивали себя, всегда имейте мужество сказать себе: "Я – невежда". (Павлов)

«Не давайте гордыне овладеть Вами. Из-за неё Вы откажетесь от полезного совета и дружеской помощи, из-за неё Вы утратите меру объективности».

«Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей.

Всё тихо, просто было в ней.

И что ей душу не смутило,

Как сильно не была она

Удивлена, поражена,

Но ей ничто не изменило:

В ней сохранился прежний тон,

Был также тих её поклон.

Ей - ей! Не то, чтоб содрогнулась,

Иль стала вдруг бледна, красна,

У ней и бровь не шевельнулась,

Не сжала даже губ она».

( А.С.Пушкин ) .

«Личные переживания и заботы не надо делать достоянием других».

«Тактичность. Такт – это чувство меры. Быть тактичным – это значит уметь чувствовать настроение другого человека, учитывать особенности его характера, считаться со свойствами натуры его, и в зависимости от индивидуальности каждого человека находить соответствующую форму обращения к нему».

«Разве не бывает так, что человек, желая помочь другому, не делает успеха, только потому, что не умеет подойти к нему?»

«Быть вежливым -- значит, считаться не только со своими личными выгодами и удобствами, но и принять во внимание удобства и интересы других людей».

«Что понимаем мы под манерами? Манеры – это способ что-нибудь делать, держать себя в обществе».

«Культура речи – это умение выражать свои мысли точно, грамматически правильно, без лишних слов, в вежливой форме, в надлежащем тоне».

«Я на внешность обращаю первейшее внимание. Внешность имеет большое значение в жизни человека. Трудно представить себе человека грязного, неряшливого, чтобы он мог следить за своими поступками» (А. C. Макаренко).

«Ласковое слово, что весенний день. Воспитанные люди, уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы».

«В человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли» (А. П. Чехов ) .

из дневника 8.02.1962

«Я написала Дмуховскому последнее в своей жизни письмо, в котором предложила забыть «всё, что было между нами на протяжении целого года»

"Не думай, что моя мечта стать литератором. Нет, настоящим человеком я хочу стать в будущем", – написала я ему. И ещё призналась, «по чувству долга», что ни с кем никогда я не переписывалась. В конце написала «Прошай»:

Прощайте мечты

И надежды неясные,

Прощайте навек,

На всю жизнь.

Пусть чувства любви

И стремленья прекрасные

Потухли и вновь не зажглись.

Написание этого письма вызвали новости, которые мне сообщили Лена Саванец и Цуприянчик Мария перед вступлением в комсомол».

«Не вижу счастья и веселья,

А вижу только горе, тьму.

О, Боже мой, что же мне делать?

Как жить мне дальше, не пойму.

Мои мечты не совершатся

Вся жизнь моя идёт ко дну.

Увы, мне надобно спасаться,

Или же в горе потону! «И вот оно началось, будущее…» – писала я в своём дневнике 10.02.62».

Из дневника: 12.02.62

«Был в субботу вечер. Участвовала в монтаже. Рассказывала «Осень» А. С. Пушкина; отрывок из поэмы «Цыгане», свой стих «Я люблю» и читала свой рассказ «Разговор на реке». Кажется, прошло это с успехом. В воскресенье и понедельник никуда не ходила. Недавно плакала.

Шумит, бушует за окном вьюга. Холодно. Раскачались старые вербы. Стонет, гремит металлический указатель, подвешенный на проволоке. Ветер то затихает, немного отбежав, то опять зашумит, бешено свистя и стуча в окно.

–Когда всё-таки начнётся весна? Что она принесёт мне? С какими успехами в учёбе я её встречу? Скорей бы. Буду ли я допущена к государственным экзаменам? Сдам ли их? – эти вопросы терзают и мучают мою душу и сердце. А жить становится хуже. Математика убивает моё настроение и жизнь.

Порой закипит, заволнуется сердце, как эта вьюга во дворе забушует. А порой грусть, тоска раздирают его. Не знаю, что со мной происходит. Скорее бы определить себе место в жизни!»

Из дневника: 21.02.1962

«Сейчас я одна одинёшенька. Тяжёлые мысли витают в моей голове. Почему мне приходится жить в таких тяжёлых обстоятельствах? Меня никто не понимает. . Все подруги мои беззаботны. Жизнь идёт у них на лад. Часы золочёные, платья шерстяные, кофты – для них обычны, а для меня недостижимое. Тяжело. Но я им не завидую. Потому что завидовать, значит, ставить себя ниже кого-то. Но мне кажется, что я нисколько не хуже Иры или Маши. Что же будет дальше? Как пойдёт она, жизнь?

Получила от него письмо. Даже испугалась, потому что не ждала. Дала ответ. Всё рассказала: "Я тебя ждала, когда ты не появлялся, думала, беспокоилась лишь об одном тебе",– написала ему. " Но сейчас 12.03.1962 всё кончено. Написала большими буквами: Л- (любовь) К- (кончена) П- (прощай) К- (Колечка) = Л. К. П. К." Написала, положила небольшой плоский камень, сделанный из медной проволоки крестик и, позаимствовав пример из сюжета в учебнике немецкого языка, завернула всё в пятнадцать бумаг, передала Саванец Леной Дмуховскому.»

15 Октября 2013.

Из дневника: 17.03.1962

«Не надеялась получить от него письмо. Но получила. Он всячески обзывает меня, говорит, что все смеются с меня. Но я не верю. Ну, а если и да, то ну, и что же?

Отписала ему:

«Больше мне с тобой разговаривать не о чем. Кстати, твоих угроз я не боюсь. Прошу, не мешай мне своими письмами, мне нужно дельное, а не свист. Прощай. Желаю всего хорошего».

Вот так. Отослала Скоморох Катей. Передала. Он взял».

В своём дневнике в тот вечер я написала, что никаких записей о нём здесь не появится. «Всё кончено. Полностью и окончательно ясно - я ошиблась».

И слово своё сдержала.

Когда мы начинали с Колей дружить, задумываться над каждым словом, взглядом, поступком, реагировать друг на друга, – всё это приносило мне новизну и радость. Новые чувства овладевали мной. Постепенно и надолго, на всю жизнь меня охватили и заполонили чувства веры, надежды и позднее любви. Эти чувства всегда помогали мне и помогают решить ситуацию, сделать шаг назад или навстречу. По - моему, создавать легче, чем разрушать. Потому что всякая разруха и всякий конец долго болят и тяжело умирают.

Ещё долго, после длительного перерыва, мы писали друг другу. Почти всю его армию, будучи студенткой Брестского пединститута, я поддерживала ему настроение хорошими и доброжелательными письмами. Для меня был праздником день, когда я получала письмо от него, такое же сердечное и дружеское. Мы как будто оба почувствовали, что уже поднялись на ступеньку выше в нашей жизни, откуда начинается старт в будущее. Наши письма были полны дружеского внимания и моральной взаимопомощи.

Однажды, примерно на третьем курсе, летом мы ехали студенческим отрядом через Минск на целину. Было нас человек пятнадцать, а в Минске нужно было ожидать почти десять часов. Времени было достаточно, и, попросив командира, я отлучилась, съездила в Уручье и навестила Колю. Хотела его видеть, поздороваться с ним. На контрольно- пропускном пункте я ожидала, пока нашли, где он у них служит, доложили его командиру и сказали, что здесь, у них, его ожидает подруга школьных лет. Собирался долго, наконец, мы увиделись, и вместе автобусом, а потом пешком, отправились по улицам Минска к железнодорожному вокзалу. Мы шли и разговаривали, смотрели один на другого, украдкой изучали друг друга. Коле военная форма подходила, и выглядел он довольно симпатично. На мне был белый жакет и такая же юбка, светлые туфли и довольно неплохая высокая причёска. Коля старался быть галантным и купил мне коробку конфет, а потом мы с ним сфотографировались. Жаль, я эту фотографию не сохранила, а уничтожила её вместе со всеми его письмами, которых было, может, сто и более. Тогда Коля проводил меня к поезду, а я своим товарищам из отряда и командиру представила его как школьного товарища и друга. Поезд ушёл, и мы уехали, Коля ещё долго мне махал рукой. Всё время он писал мне, как всегда, свои дружеские и красивые письма. Мне было радостно их получать от него почти каждую неделю. Я тоже отвечала ему такими же дружескими, хорошими письмами. Ни у него, ни у меня в письмах мы не употребили слово «любовь» или «люблю». В центре внимания и самым популярным словом в наших письмах было слово «дружить», «дружба». Я и, верю, он понимали и видели себя в жизни свободными и независимыми. Мне ещё долго нужно было учиться, а ему после армии необходимо было устроиться на работу.

С целины мы вернулись в начале августа, и я приехала на каникулы в деревню к родителям. Как правило, съездила в Добрый Бор и в Малом Селе навестила своих тётю и Ивана Венедиктовича, пообщалась с ними, искупалась в реке, помогла тёте с домашними работами. Как всегда, я отдыхала у них и сердцем, и душой. Было мне у них хорошо и привольно, пока я не повстречалась с соседкой Коли – Раей, которая уже вышла замуж в нашу деревню. Мы всегда с ней радостно встречались и подолгу разговаривали.

– Сонечка, если бы ты слышала, как Коля хвастал, какая ты красивая приехала к нему в часть, как вы гуляли по Минску, а ты хотела идти

– Как в ЗАГС!? Я же на целину тогда уезжала? – удивлённо спросила я Раю.

– Он сказал, что еле отвязался от тебя, – продолжала Рая.

– Я не могу тебе что-нибудь сказать, Рая,– сказала я ей на прощанье. А себе заметила: "Дружба – дружбой, любовь – любовью, а это что? Пора поставить точку". Мыслями и чувствами всё это переживая, я сознаю, что все наши письма и встречи, наши и посторонние разговоры, голоса и суждения, взгляды, – всё смешалось и погибло.

В самом конце службы Коля написал мне, что не знает, куда ему податься, мол, к матери не пойдёт. В своём письме я настоятельно посоветовала ему примириться с мамой и первым делом навестить её. Одновременно я сообщила ему, что это письмо последнее, я переписку с ним прекращаю, так как после его отпуска в Добром Боре «многие восхищались и удивлялись, представляя, как я тащу тебя в Минске в ЗАГС».

Больше ни Коля, ни я писем не писали и не посылали друг другу. Когда приезжаю к себе в деревню, часто встречаю Раю и спрашиваю её:

С её слов я узнавала, что приезжает с женой и двумя детьми. А в этом году, когда я пришла в церковь и здоровалась со всеми, ко мне подошла средних лет женщина.

– Кто Вы? – спросила я её.

– Николая Васильевича? – спросила я у неё опять.

– Так это моя первая любовь, – проговорила я, с улыбкой глядя на женщину. –Да,– подтвердила она. -- А он живет? Где?

– Живет. В Жлобине.

– Передайте ему большой привет от меня. И, пожалуйста, оставьте его адрес и телефон.

Пока я заказывала панихиду и ставила свечки, женщина мне написала адрес, телефон. Я поблагодарила её, а в мою душу пришла радость, что Коля живёт, и мы даже сможем увидеться, сесть, поговорить о времени и себе, а я ему скажу, где найти мой Дневник. И здесь я вспоминаю Ивана Венедиктовича, которому так хотелось разыскать и увидеться с девушкой, которую любил в юности. Нашёл тогда у кого спрашивать совета. Если бы он спросил у меня сегодня, то я, не задумываясь, сказала бы: "Спешите, сходите или съездите к ней. Если надо, я помогу Вам в пути!"

Приложение. Все дни с конца старого – декабрь - 2013 года и январь - февраль 2014 года я положила на написание третьей части своего Дневника. Не просто, но нашла время, и вместе с традиционными поздравительными открытками послала две по совершенно новым адресам: одну в Москву – своему племяннику, с которым так чудесно встретилась прошлым летом в Малом Селе Доброго Бора, спустя более половины столетия; другую – Дмуховскому Николаю – моему школьному товарищу, с которым не виделась, не разговаривала и не встречалась ровно пятьдесят долгих и прекрасных, тяжёлых и радостных лет.

Не могла не послать, имея его адрес, что, как на то была Божья воля, дала мне, по моей просьбе, в нашей деревенской церкви его сестра, когда подошла между всеми поздороваться со мной. Сегодня, когда прогуливалась на рынке, дыша свежим и довольно приятным, тёплым воздухом, я вдыхала свою Весну, которая заглянула ко мне из Беларуси в Словакию и вошла в мои сердце и мысли в виде открытки и письма от Николая. Душан, возвращаясь из магазина, заглянул в почтовый ящик, и принёс это, скажу, историческое письмо! Оно объяло меня радостью и печалью и вселило улыбку изумления и благодарности.

Мой школьный друг рассказал о себе и своей судьбе, а я – на очереди. Как чудно и здорово получилось: мне не надо ломать голову – с чего начать, о чем сказать. Ответ готов – это три части моего Дневника. Сбылась мечта нашей далёкой и невозвратной юности. И только не через тридцать и сорок, а, спустя ровно пятьдесят лет,– половину столетия! – я предлагаю прочитать свой Дневник всей общественности, а в первую очередь ему, кто был моим товарищем и другом, моей первой и чистой любовью, с которой я дружила и боролась, как умела, и которая, по-моему мнению, победила. А, может, это победило Время.

17 Октября 2013.

Сегодня прекрасный осенний день. Сходила в магазин, купила, что надо, и кошкам на огород корм. По дороге вынула фотоаппарат и попросила девушку сфотографировать меня. Заглянула в последние странички своего дневника в десятом классе, читаю, вспоминаю, как тогда свирепствовала зима:

из дневника: 1962 год

«Зима подходит к концу, и ей не хочется ещё сдавать свои позиции. Но весна чувствуется всё больше с каждым днём. Дни стали длиннее, больше задерживается солнышко на голубом небосклоне. Становятся короче ночи. Всё же, придёт конец зимы. И тогда начнутся школьные дела.

Заканчиваю свой дневник, и загляну в него где-то тридцатого мая или после экзаменов…

Прощай дневник и человек,

Когда-то бывший другом,

Любовь пройдёт, тоска уснёт

С суровой зимней вьюгой.

Запрячу я тебя - и крышка,

Не буду ничего писать

И никаких свиданий больше

Уже не буду я искать"».

Напряжённо боролась весна с зимой, напряжённо наш класс ждал конца третьей четверти, когда станет ясно, кто допущен к экзаменам, а кто нет. Ещё мы провели вечер - два в школе и даже съездили в Добрый Бор с концертом. Всюду с нами был наш классный руководитель и учительница географии Тамара Павловна. Мы как-то более сплотились, и чувствовалось, что отличаемся от всех учащихся.

Во-первых, мы были почти взрослые. Во-вторых, мы знали, что перед нами экзамены и самостоятельный жизненный путь. В-третьих, Александр Михайлович и Тамара Павловна всегда были с нами и своим примером, словом и жестом воздействовали на наше поведение, отношения в классе, к учителям и предметам. Они были молоды, независимы и красивы и не были похожи на других учителей. Они несли в себе современный взгляд на жизнь, эстетику и культуру. Кроме того, они были незаурядными преподавателями своих предметов. С ними наш класс был коллективом, который олицетворял молодость, правду, будущее. Мы все любили Фёдора Никифоровича, но ещё больше боялись его математики. Вся наша судьба, а моя на все сто процентов, зависела от высокого, спортивного телосложения, улыбчивого и серьёзного с холодными голубыми глазами под немного приподнятыми бровями, что-то объясняющими или поджатыми устами и короткими серебристыми волосами человека, лет тридцати. Когда Фёдор Никифорович улыбался, эта улыбка нас не расслабляла и не притягивала, а, наоборот, пугала нас. Каждый знал, что наш учитель точно высчитал и знает, кто чего стоит по его предмету: единицу, двойку или тройку. Все были рады, когда его уроки окончились. Когда он предлагал свою помощь, никто не хотел её принять. Я не помню никаких конфликтов с Фёдором Никифоровичем. Никто из нас за ним не ходил и ни о чём не просил, а Фёдор Никифорович никому ни в чём не навредил. Такой он был особенный, очень интересный и опасный. Сама его фамилия содержала в себе все его качества – Мороз.

Наступил долгожданный день, когда нам объявили, что все в классе допущены к экзаменам, и что дело теперь за нами – доказать, что мы здесь не зря учились десять лет. Даже предложили на время экзаменов желающим жить в интернате – бывшем здании старой школы. Я и Ира пришли в интернат, чтобы избежать этой бесконечной домашней работы, а из ребят Славик Клеменя, колбовские Юрени и Тихончик Нина из Гати. Нам было всё ново и интересно, словом, мы стояли на пороге своего будущего. Мне никогда не забыть, как мы однажды на рассвете (я, Клеменя Слава, Ира и Дейко Коля) поехали на велосипедах в ближайший лесок, чтобы собрать ландышей на первый экзамен. Ещё только начинало светать, и мы были полусонные, а цветы были спрятаны под широкими зелёными листами. Но вот показался один, второй и уже их много, куда ни глянь. Мы срывали цветы, собирая их в букет, и какая-то прекрасная, дружеская связь возникала между нами. Очень скоро наши букеты из росистых и пахучих ландышей были готовы, и все мы отправились прямо в интернат – сегодня мы сдавали самый первый наш экзамен – сочинение.

В дни экзаменов в нашем классе произошёл курьёзный случай. В тот день был праздник или, просто, это было воскресенье. Нам всем нужно было идти домой, но мы хотели остаться, чтобы не ходить туда-сюда с учебниками и не прерывать свою подготовку к следующему экзамену.

Ребята ходили к директору, и, по его совету, съездили к Нине Ивановне, чтобы она нам выделила питание на этот день: "Мы сами наварим! " – убеждали они ее. Вернулись назад без результата, а все были полны решимости остаться. Парни посовещались, нашли кладовку, где были продукты, и решили открыть её сами, чтобы взять картошку, крупу, свёклу, чтобы приготовить обед. Конечно, учёбы уже никакой не было. Все загорелись идеей, и когда продукты были в кухне на столе, мы, девчонки, начали готовить обед: красный борщ, картофельное пюре, компот. Когда накрыли стол и все уселись, кто-то из ребят налил в пустые стаканы красного вина и предложил тост:

– За успешную сдачу экзаменов!

Вина было немного, всего одна бутылка, и только мы его выпили, как вошёл директор Комаров, а я принялась всем разливать компот.

– А тебе ещё налить компот? – спрашивала я каждого и передавала чайник с компотом.

Бутылка из-под вина была под столом, и все мы боялись, чтобы директор не попросил нас встать и не принялся искать компрометирующие нас доказательства. Но директор поздоровался с нами, и как был у порога, там и остался, только крутил головой:

– Как вы открыли? – спросил он всех.

– Открыли, – ответили мы хором.

На следующий день нас вызывали по одному в кабинет директора.

–Чем вы открыли? – спросил директор меня.

– Пальцем, – ответила я. – Откуда я могу знать, ведь я не открывала и там не была. Ребята открывали, мы готовили.

На этом допрос окончился, и мы продолжали жить в интернате, готовиться и сдавать экзамены. Между тем, из белого материала, что нам обоим купила Ирина мама к выпускному вечеру, мне уже сшила довольно красивое платье Мандрикова Валя. Но вопрос о вечере никто не поднимал, хотя все были уверены, что он состоится.

Последний экзамен был по истории. На нём присутствовал представитель из РОНО. Я знала, что директор ожидал от меня блестящего ответа. Вопросы в билете были поставлены так, что ничего из них, никакого намёка на ответ нельзя было вытянуть. Ничего там не было и в программе, которой можно было пользоваться и узнать, о чём говорить по вопросам в билете. Итак, я очень плохо отвечала, не могла развить мысль, несмотря на усилия директора. Получила тройку, и до сих пор мне за неё стыдно и больно.

Пошла домой с испорченным настроением, никто о вечере не говорил. Думала, что кто-нибудь зайдёт за мной или заедет на велосипеде, что тут собираться? Но никто не заехал и не зашёл. Оказывается, вечера не было, что-то на экзамене случилось, а что – мне до сих пор неизвестно. Произошло что-то с Ирой Дмуховской, как мне рассказала в этом, представьте, в 2013 году летом, Люда Кузнецова по скайпу, когда я приехала из Бреста в Братиславу. До этого времени я ничего не знала – был вечер, не был. И недоумевала все годы: " Почему тогда за мной никто не зашёл? "

Во вторник я пошла в школу и забрала свой аттестат зрелости. В учительской были двое – Александр Михайлович и Василий Антонович. Немного подождала, пока они мне выписывали аттестат, допустили в нём и исправили ошибку, а потому поставили ещё одну печать со словами: «исправленному верить».

– Мой аттестат особенный, значит, я поступлю.

18 Октября 2013.

Большой радостью и счастьем наполняла меня дружба с моей одноклассницей Ириной, которую я всегда очень любила и уважала. Всегда ценила её дружбу со мной. Я уверена, что мои чувства к ней остались неизменны и теперь, спустя половину столетия.

И опять прихожу к выводу, что так дружить, как мы дружили, научила нас не только жизнь и среда, но идею этой чистой и честной дружбы нам подала школа: уроки литературы, чтение книг и даже пример, что показали нам некоторые из наших учителей.

из дневника:1962год

«Внезапно слышу: кто-то бежит по двору. Наверное, Ира! Странно, мы как будто не разговариваем. Точно, он здесь! Иначе она не пришла бы за мной в двенадцать часов ночи. Смотрю на Иру с обидой . Почему-то было одновременно обидно и радостно.

- Со - о - ня, Ко -о - ля здесь,– едва проговорила Ира, давясь от смеха. Попросив Иру завесить окна, а самой идти к нему, я начала быстренько собираться и через несколько минут, выйдя на улицу, увидела Колю…»

Когда Ирина мама, съездила в Барановичи и купила нам одинаковый белый материал на выпускные платья, и я с ней рассчитывалась, она мне предложила:

– Соня, поступай вместе с Ирой на зоотехника. Я вам помогу, будете вместе учиться. Я промолчала, а тётя Катя, как бы не ожидая ответа, сказала:

Всё для меня было неожиданно: этот белый одинаковый материал нам на платья, а сейчас такое предложение.

Мы с Ирой очень подружились после восьмого класса. Она была в семье старшая дочь, а после неё были четыре младшие девочки. Её мама была молодая и красивая женщина, но к детям она была очень строга. Ирин отец имел проблемы с законом и скрывался от милиции и чужого глаза. В этом плане ему послужил их серый, большой и очень злостный пёс Шарик, что бегал на цепи от самого порога их дома по всему двору к забору, которым оканчивалась усадьба. Поэтому к ним часто было невозможно зайти в дом. Изредка пёс был увязан так, что не доставал порога или, вообще, у самого сарая. Только тогда мне было можно навестить свою подругу. Ирина мама, как и моя, в те годы работала на колхозной ферме дояркой. В аборе её группа коров стояла напротив маминой.

Мы с Ирой встречались не только в школе, но и в коровнике. Когда я приходила к ним домой, мы решали вместе задачи, писали сочинения, ходили навестить Люду Кузнецову в рыбхоз, ходили в Гать к Тихончик Нине. По дороге мы всегда много разговаривали, делились своими мнениями о наших родителях, резко их критиковали и всегда соглашались, что мы будем жить лучше и красивее, не будем кричать и устраивать ссоры. От нашей критики не ушли учителя и ученики. Мы делились нашими первыми секретами. Однажды мы купили себе бюстгальтеры и хотели их примерить, чтобы никто не видел. Более подходящего места, как у меня дома, мы не нашли. Пройдя кухню, где хозяйничала мама, и, затворив за собой дверь, мы остались в горнице и начали раздеваться, чтобы впервые примерить их. И только начали их одевать, как за дверями громко засмеялась моя мама со словами:

– Ага, вы уже лифчики примеряете!? Вот оно что!

Оказывается, ей показалось подозрительным, что мы прошли из кухни в комнату и закрылись, и она решила подсмотреть, что это мы там делаем. Взяв маленькую табуретку, она поставила её у закрытой двери и на цыпочках заглянула в верхние окошечки, которыми оканчивалась дверь. Оттуда ей было всё видно. Ира растерялась, а я очень рассердилась:

– А ты чего подсматриваешь? И чего ты смеёшься? Что тут смешного или стыдного? Мы уже выросли!

С тех пор мы без боязни носили необходимые нам вещи. Мы помогали своим матерям в аборе: чистили, отбрасывали навоз, посыпали опилками место, где стояли коровы, ложили им подкормку, сдабривая её солью, доили, носили измерять и записывать молоко. Домашние работы – убрать, помыть полы, растопить печь, нарвать шавеля, принести зелья и травы для домашней живности и покормить её вовремя, а также забота о младших в наших семьях – всё это объединяло нас и давало возможность быть подолгу вместе, делиться своими взглядами, мнениями, переживаниями и даже едой и лакомствами.

Летом мы часто ходили в лес и возили продавать ягоды и грибы в Барановичи, чтобы заработать себе на платье или обувь. Навсегда в памяти с тех дней нашей дружбы с Ирой запомнился момент, как однажды в Барановичах мы зашли в магазин. Прямо с корзинами на плечах, босые и не совсем к месту одетые, мы начали смотреть, что в нём можно было подходящее купить нам. Кроме заработанных в этот день денег, я имела при себе всё, что у меня накопилось до этого. Мне было приятно, что у меня есть какой-то капитал, и объяв глазами товар, я остановилась на тёмно-синем женском костюме. Прямо такой, как висел, поверх всех других, и с каждой стороны его можно было хорошо разглядеть.

Ира смотрела что-то по мелочам, типа лёгкого ситцевого платьица для себя или сестры. Я же давно думала: "Что это я буду носить, когда стану студенткой?" Подойдя к продавцу, я смело спросила её:

– Можно мне посмотреть этот костюм?

Продавец недоверчиво на меня взглянула и не торопилась подать мне костюм. Я же посмотрела на неё и, подняв платье немного выше колена, показала ей из-под резинки своих розовых трусов кончик носового платка, в котором я носила все свои деньги. Это возымело действие, и продавец достала мне костюм. Посмотрев на него со всех сторон, мы с продавцом пришли к мнению, что этот костюм великоват для меня и, повесив его на место, мы начали смотреть другой, на размер меньше. Продавец предложила примерить мне его, но я её остановила, сказав:

– Я вижу, что будет как раз. Давайте, я заплачу!

Продавец начала упаковывать костюм, а я пошла платить. Вынув все свои деньги (по моим прикидкам их было достаточно, даже должно было ещё что-то остаться) я начала их отсчитывать. Это были ещё старые деньги. Считала, считала и уже все положила кассиру, но их было очень мало – четыреста сорок пять рублей, а требовалось тысяча четыреста сорок пять рублей! Меня обдало горячим потом, и слёзы посыпались из глаз, когда продавец сняла с костюма большой ценник и пальцем мне указала на эти, не досягаемые для меня, цифры. От стыда и жалости к себе, я не знала, как и какими словами мне извиняться перед продавцом и кассиром.

– Ничего не случилось, – утешали они меня, не переживай.

– Я не увидела все цифры, – оправдывалась я.

Прошло время, и я себе купила тёмно-синий жакет, примерно за двадцать семь рублей. Я представляла, как я буду одевать его под белую блузку и свою серую юбку в институте.

19 Октября 2013.

Однажды в Барановичах, когда мы продавали чернику в неположенном месте на улице Советской, перед нами остановились две очень хорошенькие юные девушки, одетые в серые, широкие, очень красиво сшитые юбки и белые блузки. А на ногах у них были белые спортивные тапочки. Девушки были красивые, весёлые и добрые. Они купили у нас немного ягод, а я спросила у них:

– Где бы мы могли купить такие юбки и тапочки? Уж очень они красиво смотрятся на вас!

Девушки не посмотрели, что мы из деревни, и подробно нам рассказали, как зайти в спортивный магазин по улице Ленина и спросить там тапочки и даже сказали их цену:

– Стоят они почти два рубля, один рубль восемьдесят пять копеек. А юбку готовую не купите – мы их сшили.

– А где вы купили материал на них? – спросила я опять.

– На Комсомольской улице, здесь рядом есть магазин промышленных товаров.

Девушки были очень приятны и общительны. Они нам посоветовали:

– На юбку хватит вам взять материала шестьдесят погонных сантиметров, он широкий – метр сорок.

Мы поблагодарили девушек, когда они уходили, а сами твёрдо решили стать такими же красивыми, как они. Продав ягоды, мы направились в магазин на улице Ленина, чтобы купить тапочки. Оказалось, что тапочек там уже не было.

– Придите на будущей неделе, в четверг или в пятницу, – посоветовала нам продавец.

Прямо из спортивного магазина мы отправились в промтоварный на улице Комсомольской. Всюду шли пешком. Когда пришли в магазин, внимательно всё осмотрели,а потом спросили серый материал на юбки. Продавец нам указала на него.

– А какая ширина этого материала? – спросили мы продавца.

– Один метр, сорок сантиметров.

Уточнили цену. И цена нам подходила.

– А сколько на юбку надо взять?

– Сантиметров шестьдесят, – ответила продавец.

Посовещавшись, мы решили себе купить шестьдесят сантиметров этого материала. Когда оплачивали покупку, продавец отметила:

– Это очень хороший и качественный материал. С каждого отреза, что вы купили, сможете сшить не только юбку, но даже платье - кимоно. Мы были довольны своей покупкой и, немного поев в столовой горохового супа, отправились за город, чтобы остановить попутную машину и подъехать к нашему лесу, а оттуда пешком придти домой. В ближайшие дни я зашла к Мандриковой Вале и попросила её сшить юбку так, как это было у девушек из Баранович: с широким поясом и такими же встречными складками. Незадолго юбка была готова, а на следующей неделе мы с Ирой опять зашли в магазин спортивных товаров и купили белые спортивные тапочки. Ира юбку не сшила. Её мама, увидев материал, обругала её, забрала его и показала учительнице, что жила по-соседству. Учительнице материал понравился, но они обе решили, что Ире он не по возрасту и положению. Недовольство и возмущение Ириной мамы было так велико, что она, пользуясь случаем, продала отрез учительнице.

Моя юбка мне очень нравилась, и я носила её к белой ситцевой блузке. Правда, этот крой мне не очень подходил, так как многочисленные широкие складки делали меня в ней шире, чем я этого желала. Но отступать было некуда, и я берегла, выглаживала свою юбку утюгом, и делала всё, чтобы она мне придавала настроение и чувство уважения к себе.

Очень часто Ира делилась со мной всем, что было у них: угощала холодным мёрзлым салом с ломтём хлеба, когда я задерживалась по вечерам у них дома, а их родители отсутствовали. Однажды зимой, ещё в старой хате, я лежала на печи, а Ира пришла ко мне и принесла, наверное, килограмм «барбарисок».

– Спрячь и ешь себе, – я купила их в магазине. Взяла у мамы немного денег (пять рублей). Дома не могу оставить и сёстрам не могу дать. Ты придёшь к нам и принесёшь немного, как бы от себя, – попросила меня Ира. Я всё исполнила, как мне приказала моя подружка. Не раз она приносила мне баночку варенья или повидла, вкусные, посыпанные сахаром «пампушки», что пекла её мама.

Мы очень красиво, честно и бескорыстно дружили, помогая друг другу словом и делом. Мы всегда говорили друг другу правду и стремились быть одна для другой зеркалом. Часто, подоив коров, мы с ней бежали к водоёму, где купались. Прямо с коровника, по уже осушенному болоту, мы торопились к своему облюбенному месту. И только вослед нам кричала моя мама:

– Куда бежишь! Топиться? Вернись!

А мы, смеясь, продолжали свой путь, и ласковый ветер трепал нам волосы, целовал наши щеки и грудь. Однажды, когда мы искупались, Ира сказала:

– Соня, давай будем вместе поступать на зоотехника!

Я немного помолчала, повернулась к ней и, глядя ей в глаза, ответила:

– Нет, Ира, я буду поступать на учительницу. Думаю, что ещё немного подготовлюсь и там сдам экзамены лучше, чем в школе.

20 Октября 2013.

Погода исключительная и неповторимая: тёплая, светлая, приятная, с небольшой грустинкой. Сегодня занималась собой, немного прошлась на педикюр и вспомнила вчерашние фотографии. Уже мало когда мне нравятся мои фото, а Душана похвалила, чтобы у него пропало отрицательное отношение к фотографированию.

– Ты прямо – таки красавец! – говорила я ему, когда мы просматривали фотографии на компьютере.

– Фрайер! – продолжала я нахваливать Душана. – А пейзаж какой осенний! Как в сказке!

– Пейзаж красивый, -- согласился Душан, – но ты ведь знаешь, что я не фотогеничен.

Это сейчас, а тогда. Сразу после окончания школы со всей тяжестью и смыслом встал передо мной вопрос о поступлении. С Ирой мы разобрались окончательно о нашей дружбе и судьбе. И она, и я, понимали, что наши пути расходятся, и приняли это как нормальное явление. У нас с ней было ещё одно общее мероприятие – получить паспорт. Чтобы получить паспорт, нужна была справка о поступлении на учёбу, справка с места жительства и трудно добываемая справка от председателя колхоза, что он не возражает против выезда из деревни.

Летнее время – это самый ответственный рабочий период каждого председателя: не успел окончить сенокос, как начиналась жатва. Для сенокоса и для жатвы необходимо было подготовить машины и людей, и организовать всё так, чтобы усилия колхозников не пропали даром. В то время у нас в колхозе уже был председателем Якубец Николай Захарович. Ланцев Анатолий Степанович ушёл на пенсию. Чтобы застать в правлении нового председателя, надо было подойти туда к шести часам утра. Мы с Ирой договорились рано утром встретиться около правления колхоза и вместе попросить справку от председателя. Ира не пришла. Как позднее она мне призналась, справка уже была у неё на руках. Зоотехник, что жила у них, постаралась получить для неё справку от председателя. К моему удивлению, председатель не принуждал меня остаться в колхозе и пообещал выдать мне этот необходимый документ «сегодня после обеда». Видимо, ожидал секретаря - машинистку, чтобы напечатать.

Когда все справки у меня были уже собраны, мы вместе с Ирой съездили в Барановичи, сфотографировались на паспорт, и, заполнив бланки, сдали их в районный отдел милиции. Через месяц мы приехали опять в районный отдел милиции и получили свои паспорта. Это было последнее наше совместное мероприятие, наш последний общий путь. Встречались в нашей деревне, когда приезжали на каникулы. Однажды весной я получила от неё приглашение на свадьбу.

– Ты обязательно должна у меня быть. Если не приедешь – обижусь навсегда, – написала мне моя подружка.

Я не могла оставить свою лучшую подругу в день её свадьбы. Прошли годы. Много лет – сорок-сорок пять. Мы увиделись с ней снова. Мне не было трудно разыскать её по телефону из Братиславы в своей деревне и соседних Ежонах, где её сестра дала мне очень точный адрес моей подружки. Она стояла на крылечке своего большого дома. Невысокая, тонкая, с короткой причёской золотых волос, а из голубых её, всё ещё прекрасных глаз, по щекам бежали слёзы.

– Я очень изменилась? – сразу спросила она у меня.

-- Нет, совсем не изменилась, только несколько морщинок появилось, – говорю, улыбаясь, обнимаю её и целую.

– Ты мне такой снилась.

И я рассказываю ей свой сон, в котором она такая же, невысокого роста, в знакомом серо-голубом ситцевом платьице с рукавами фонариком, собирается со мной в лес, а я переживаю, чтобы не вмешалась здесь её мама: не дай, Боже, ещё не пустит её со мной. И так я её люблю, так хочется с ней идти и разговаривать обо всём, как бывало. «Этот сон мне приснился несколько раз подряд, и я решила тебя непременно найти и увидеть..»–признаюсь.

Обнявшись, слышим дыхание друг друга и стук наших сердец. Ира, ведёт меня в свой дом и скромно показывает, где спят, где готовят, где комната для детей, горница. Пришёл Виктор – её муж, он помнит меня с их свадьбы. Мы долго сидели и разговаривали. Ира и Виктор угощали меня всем, что было. Рассказывали о себе, своих детях, родителях, сёстрах, учителях.

– А где тогда пропала Маруся? – спросила я её.

– Маруся после восьмого класса вышла замуж в Слоним. У неё был очень хороший муж, – ответила мне Ира. – Умерла год назад,– добавила.

Мне очень жаль Марусю, жаль, что мы никогда после восьмого класса с ней не увиделись, не встретились и даже не написали друг другу письмо или открытку. Всё вокруг неё было покрыто мраком молчания, а потом и я уже перестала о ней спрашивать. Потому что всегда на вопрос: "Маруся дома?"– был один и тот же краткий ответ: "Нет". Ничего не оставалось делать, как уйти ни с чем от её родителей – тётки Саши и дядьки Антося. Несколько лет назад, по совету врача, я начала делать каждое утро физкультурно-оздоровительные упражнения, среди которых есть упражнение со скакалкой. При этом всегда вспоминаю тебя, Маруся, как часто мы играли вместе со скакалкой и в классы, а ты делилась со мной всеми секретами и новинками в достижении лучшего результата. Как мне рассказала Ёкова Катя, Марусина мама после смерти дочери ушла в Жировичский монастырь.

– А ты книгу написала? – спросила меня Ира.

– Нет, – ответила ей, не написала. Но ты не грусти, может, ещё напишу, если мне Бог поможет, – утешила свою подружку я на прощанье.

21 Октября 2013.

После страшного разочарования на государственных экзаменах и долгих, тяжёлых раздумий о своей будущей жизни я согласилась с Леной Саванец поступать вместе с ней в Брестский педагогический институт на литературный факультет по специальностям широкого профиля: учитель русского, белорусского языков и литературы. Меня устраивал факультет с широким профилем. Лена уговаривала меня, приводя всяческие доводы:

– Мы будем вместе. (За этим я не стояла.)

– Будем ближе к дому. (И за это мне нечего было держаться.)

– Я в Минский государственный университет не поступлю, – говорила она, – а в Брестский пединститут, может, да.

Я её слушала и думала, что и мне надо бы выбрать и решиться на что-то поскромнее, учитывая мои результаты на госэкзаменах. Так проходила во мне борьба за решение – куда поступать, – и победила скромная мысль – попробую в Брест, чего уж там в столицу.

Так много времени ушло – полвека, а я жалею, что не пошла своим путём. Не то, что так жалею, но в сердце что-то щемит и протестует, напоминая мне, что я тогда пошла против себя, учитывая не только вышеописанные обстоятельства и мысли о них, но и то, что там и люди будут другие, поважнее, и мне труднее будет жить и учиться, без помощи, без поддержки.

Как уже это будет, я отправляю вместе с Леной документы в Брестский пединститут. Вместе поедем, а если поступим, будем общаться и дружить уже как студентки! Решение принято, документы посланы, вскоре и вызов придёт.

Все эти дни и недели мы с Ирой и нашими сёстрами ходили в лес, собирали ягоды, грибы, возили их продавать в Барановичи. Усталые приходили домой, где было полно работы не только по хозяйству, но и в коровнике. Одна мысль подбадривала нас, что всё скоро переменится, что совсем рядом, перед нами, стоит наша новая жизнь, и она будет лучше и красивее той, которой мы живём. И, конечно, мы знали, что сделаем всё возможное и невозможное для нашего успеха!

Мне не давало покоя сознание, что нужно лучше подготовиться к вступительным экзаменам, чтобы совсем не опозориться – столько лет в школу ходить – и не поступить! Меня мама загрызла бы, отец тоже мог бы упрекнуть, но вот другие люди в деревне – те уже и пальцем показывать будут! Обстановка была горячая, напряжённая и ответственная. В хлеве ходила моя большая свинья, которую я купила прошлой осенью на базаре в Слониме. Это уже так и так моя свинья, мои деньги. Пусть походит ещё, а мне нужно рукава закасать, да за голову взяться – учить надо программный материал для поступающих в вузы. Справочник для абитуриентов купила, «Зарю» раз в неделю (в пятницу) покупаю и читаю в ней всё для поступающих. Ещё бы место спокойное для учёбы найти. Ленка уже подросла, пусть начинает она помогать маме дома и в коровнике, а я должна готовиться.

Подумав так несколько дней, я остановилась на мысли, что чердак в этой моей ситуации – самое подходящее убежище для меня. Обдумав детали, я оборудовала на нашем, совсем ещё новом чердаке, который был устлан свежими, пахнущими смолой опилками, комнату: прямо над кухней поставила большой квадратный ящик из фанеры, который будет мне служить столом. Покрыла его клеёнкой, а из кладовки принесла почти новую керосиновую лампу со стеклом, положила спички. Рядом на доске разложила свои учебники и справочники. Слева постелила старую фуфайку, положила небольшую подушку и старое летнее одеяло. Это послужит мне постелью. С кухни принесла миску, где был кусок хлеба, огурец, яблоко или морковка. Сказала своим родителям:

– Не переживайте за меня. Я буду ночевать дома, но на чердаке – надо же мне готовиться к экзаменам! Буду вам помогать во всём, но на первом месте у меня экзамены и подготовка к ним, – окончила я разговор с ними серьёзно и внушительно. Они видели, что я не шучу, да и сказать им было нечего. А я по лестнице на сенцы, а с сенец на чердак, зажгла лампу, когда стемнело. Одна, никто мне не мешает, на нервы никто не действует и не отвлекает. Могу читать про себя, могу вслух, могу отвечать, могу задавать вопросы. Только месяц и звёзды тихо внимают мне, а синий, прямо космический небосвод стоит у двери и караулит мою рабочую тишину. А ранним утром стук и гром подо мной. Сначала не поняла, а когда услышала крик:

– Вылазь, вады прынясi! Печ не падпалiла, картофлi свiням не намыла! Iдзi ý хату! – поняла, что это мама пришла из коровника и кочергой стучит в потолок, чтобы разбудить меня и всех в доме, потому что работа стояла. Я быстро выскочила из своего убежища; отец, и Ленка схватились с постелей и принялись за свои обычные дела и обязанности, а за завтраком договорились:

– Картофель свиньям и печь подготовить с вечера, а утром только зажечь в печи, воду принести и состряпать завтрак.

А я всем заметила:

– Привыкайте все дела решать без меня. Мама искоса на меня посмотрела и сказала:

– Хату не падпалi!

– Не бойся ты толькi! – сказала я ей в ответ, взяла ломоть хлеба и пошла на чердак.

Вечером, когда подметала дорогу, мне Стась, наш сосед, рассказал:

-- Вчера мы, как всегда, поздно вечером смотрели телевизор. Аркадик был у нас, потом Макаревич зашёл на несколько минут. Смотрит, а у вас окно на чердаке светится.

– Что это у Вайса в окне за свет такой на чердаке? Не горит ли что? – спросил он с тревогой и страхом.

– И уже все мы не телевизор смотрели, а в ваше окно, – говорил Стась, улыбаясь, и, как всегда, щурясь, смотрел мне прямо в глаза. Я слушала и не знала, как ему сказать об этом. Но он продолжал, не останавливаясь:

– Тут подошла Олина мама и Оля, смотрели – смотрели, а потом Оля и говорит: «Это Соня учится, поедет поступать ведь».

Постояли, посмотрели и все согласились с этим.

Я засмеялась и сказала:

– Вы всё правильно поняли. Чтобы мне никто не мешал, пошла с книжками и лампой на чердак. А то: "Воды принеси! Молоко процеди! Миски помой!". Без конца меня гоняют, а мне же готовиться надо! Я не то что бы ничего не делаю, хочу выделить время для подготовки, – старалась я объяснить ситуацию нашему симпатичному и довольно любопытному соседу. К вечеру уже все в деревне знали, что Вайсова Соня готовится ночами на чердаке поступать в институт.

22 Октября 2013.

Возвращаясь назад в своё прошлое, сравнивая его и себя с настоящим, мне хочется подчеркнуть, как я любила профессию учительницы. Я думаю, что этой теме, с помощью Божией, я открою ещё много страниц, а моментально сейчас вспомнила, как Душан мне однажды сказал:

– Но, что же! Ты учительница!

В его словах и тоне мне послышалось нечто снисходительное, всеобъединяющее, и мне показалось, оскорбительное. Я очень резко остановила его «высокую речь» и сказала:

– Да, я учительница! И хотя сейчас не работаю, как учительница, всю свою жизнь и везде чувствовала и чувствую, что я учительница. Мне это помогало пережить и прожить, оставаясь на уровне. А ты со мной не разговаривай таким тоном, чтобы унизить или оскорбить учительницу вообще и во мне. Запомни: никогда не позволяй такой тон при мне! Я за свою учительницу твёрдо сражалась, я свою учительницу и учительницу вообще глубоко уважаю и ценю. И никому не позволю подобный тон и смысл в слове учительница! Я горжусь, что это слово ко мне причастно!

Душан человек интеллигентный и понятливый. Больше на эту тему нам не приходилось разговаривать.

В те июльские дни в лес ходили мы всё реже и реже и вот, наконец, пришёл вызов: буду сдавать вступительные экзамены с десятого по двадцатое августа во втором потоке. Мы с Леной решили ехать в Брест попутной машиной. Лена во всём соглашалась со мной. Назначили день, когда отправимся нашим автобусом до остановки Берёзовка, а там остановим машину, которая будет идти в Брест. За ночь мы доедем, а утром устроим все дела в институте. Ещё перед отъездом сходила в продуктовый магазин. В этот день в магазине работала одна Оля и было несколько женщин, которые делали свои нехитрые покупки: хлеб да соль, спички, кто-то просил взвесить двести грамм печенья или подушечек. Среди них была моя старшая сестра Катя, которая тогда всей семьёй (с мужем и двумя детьми) жила в нашем старом доме, пока в Сельце строили свой. Все в деревне уже знали, что я получила вызов и еду в Брест поступать в пединститут. Все сгорали от любопытства: что из этого выйдет? Я понимала сложность своей ситуации и не представляла, как это будет, если, не дай Бог, я не поступлю. Будут радоваться и смеяться, да ещё пальцем указывать. Куда уже мне тогда подеться?

С нашего класса поступали мы с Леной в Брест, Кузнецова Люда в Ленинград, а Ира в Смиловичский зоотехникум. Со всеми другими одноклассниками все связи вдруг пропали. Мобильных телефонов тогда не было и в помине, даже обыкновенный телефон был лишь на почте, в сельсовете, в правлении колхоза да в школе. Не каждый имел его и в городе. Катя спросила, когда и как я еду. Я ей с уверенностью отвечала:

– Поедем попутной машиной, и если я там останусь долго – неделю – десять дней, значит, сдаю экзамены – не провалилась. А когда приеду домой, буду ждать из института письмо. Если в течение десяти дней мне придёт тонкое письмо, значит я поступила и получила вызов на учёбу. Если письмо придёт толстое – беда – не прошла по конкурсу! Всё это я знала из своих рассуждений и суждений, из газет и справочника для поступающих.

-- Пусть тебе повезёт, – сказала Катя, выходя из магазина.

Не помню, что я там покупала: денег не было не только у меня или сестры– ни у кого их не было. Даже хлеба не было за что купить, и Ольга давала всем «на повер», записав в толстую тетрадь своего очередного должника. Брать хлеб взаймы от имени моей семьи всегда было моей обязанностью.

– На повер четыре буханки хлеба, – говорила я продавцу. Она строго смотрела на меня, молча брала тетрадь и ручку, записывала фамилию, имя и отчество отца или мамы и давала мне эти четыре буханки с чёрной коркой свежеиспечённого душистого хлеба. Прямо в носу щекотало от его кисловатого запаха, и кружилась голова от желания отломить кусочек и проглотить его.

– А ещё две селёдки, просила мама, – говорила я продавцу, глядя ей прямо в глаза. Ольга, немного замявшись, доставала из бочонка две крупные селёдки, взвешивала их, дописывала к хлебу, называла общую сумму долга, заворачивала рыбу в газету или бумагу, что имелась в магазине для упаковки продуктов, давала мне со словами:

– До конца месяца надо заплатить!

– Хорошо, – отвечала я, и, тесно прижав хлеб с селёдкой к груди, торопилась домой. Когда положила дома покупку на стол, отец отрезал сантиметровые лусты и на каждую клал кусочек селёдки. Так было когда мы жили ещё в старом доме, так бывало, когда перешли жить в новый.

Думаю и представляю, как было тогда нелегко Ольге работать в магазине: ведь не только я просила дать хлеб «на повер»! Были там и другие, поважнее меня и моей семьи. Говоря об этом, не могу не обмолвиться словом о моём находчивом и трудолюбивом отце. Не раз зимой он договаривался с дядькой Сашей, и они вдвоём, а иногда втроём (Павлюк иногда ходил с ними) шли в Слоним, взяв с собой топоры и пилу. Уходили на неделю, две – три.

Мы ожидали его и в старом, и в новом доме. И не раз мама сквозь слёзы молилась, чтобы ничего не случилось:

– Зима, ветер, мороз, может, шли домой, да примёрзли.

Я выглядывала их, выбежав из хаты, в чём стояла. И какое счастье было объявить всем:

Мама начинала завихаться возле печи, мы с Леной старались убрать стол, постель. А отец приходил и весёлым, трескучим от мороза голосом кричал:

– Ну что, заждались меня!? Или ты думала, что я приженился где? – спрашивал маму и весело смеялся, при этом снимал с себя фуфайку (и в старой, и в новой хате было всегда холодно), умывал руки, садился за стол, а мама наливала ему миску кислых щей или красного борща.

– Поешь с дороги, согрейся, – говорила ему и спрашивала:

– Что так долго волочились по Слониму? Видно не было тебе плохо!?

– Ты, Маруся, не волнуйся, Ванька дорогу найдёт! – говорил отец. Лицо его сияло от улыбки, голубые глаза блестели, по лицу разглаживались морщинки, а с длинного носа свисала надоедливая капелька влаги.

– Налей мне сто грамм, – говорил отец, протягивая маме маленькую чекушку, в которой была уже только половинка мутноватой водки, а сам начинал развязывать торбы, вынимая оттуда чёрный и белый хлеб, запах которого наполнял наш дом; маргарин, селёдку. Оттуда же вынул свой острый складной ножик и начал нарезать сантиметровые лусты хлеба, ложил на его маргарин, растирая его тоненьким слоем. У нас с Леной от всего этого текли слюнки, так хотелось вкусить этого душистого с морозца хлеба! Отец дал нам с Леной наши порции, сделал такие же себе и маме. Чарка с налитой по Марусин поясок водкой стояла на столе, а отец принялся рассказывать маме, как было в Слониме:

– Одна, такая хорошая хозяйка, пригласила нас к себе ночевать. Суп горячий налила и чаем горячим угостила с белым хлебом и повидлом. А я ей говорю, что «у меня жонка умерла» и что «рад посмотреть на такую хорошую женщину, как Вы!»

А сам смеётся, заливается, весёлый такой. А мама сначала улыбается, не веря ему, все его откровения не принимает всерьёз.

– А та хозяйка отвечает мне, – рассказывает отец. – А вы, говорит, немного поживите у меня, здесь Вам работа ещё найдётся!

– Ворона дурная! – без злости говорит ему мама, – Кто бы уже тебя такого приглашал там? Кто бы тебя такого кривого да носатого хотел? – возмущалась, смеялась и злилась мама. А отец, выпив рюмку, запел ей:

– Ты, Маруся, не волнуйся, Ванька дорогу найдёт!

С этой его песней из нескольких слов я вырастала и выросла, а потом и сейчас думаю:

– О чём она? О верности? О любви? Что он твердил этой своей песней моей маме?

23 Октября 2013.

Наступил день нашего отъезда, и мы, как договорились с Леной, встретились в автобусе: она ехала из Доброго Бора, а я вошла в автобус в Гавеновичах. На остановке «Берёзовка» мы вышли, а наш автобус последовал своим маршрутом в Барановичи. Кассир спросила нас, куда мы едем, и мы поделились с ней своими планами. Она же посоветовала нам обратиться к милиционеру в голубой будке, что стояла на развилке дорог, которые вели в Брест, в Слоним и в Барановичи.

– Он вам поможет остановить нужную машину, – сказала молодая, очень красивая и, видимо, такая же добрая девушка. Мы её поблагодарили, а сами, перешли дорогу и расположились на правой стороне по направлению – Брест. Вскоре к нам подошёл сам милиционер, расспросил нас о маршруте и его целях, и вместе с Галей (так звали симпатичную девушку - кассира) загорелся желанием нам помочь с транспортом, сказав, чтобы мы не бегали за каждой машиной, не останавливали сами.

– Я вам остановлю машину и договорюсь с водителем, – серьёзно и внушительно сказал он нам.

Он тоже был молод и красив, и было заметно, какими влюблёнными глазами он посматривал на Галю. Было уже после трёх часов дня. Солнце светило и грело, даже припекало, машины как бы перестали проезжать мимо нас. Я и Лена, наш симпатичный и заботливый милиционер и Галя начинали потихоньку волноваться. Я немного старалась всех их успокоить, в том числе и себя:

– Нам будет лучше, если приедем в Брест утром.

Прошло время. Не все машины, что показывались нам вдали, шли на Брест. Но вот показалась следующая, и я всем сказала:

Капитан милиции занял положенное место, поднял жезл и указал водителю свернуть на обочину и остановиться. Шофёр сделал всё, как было велено, открыл дверцу кабины, готовый выполнить распоряжение. Капитан подошёл к нему, поздоровался и спросил:

– Откуда едете? Машина в порядке?

– Да, – ответил шофёр. – Еду из Барановичей в Брест.

– Гм, – ухмыльнулся милиционер. – Вот у меня здесь две пассажирки до Бреста, едут поступать в институт. Возьмёте их?

Шофёру было нечего делать: отказать капитану милиции было неловко, даже просто невозможно:

– Ясно, – согласился он без лишних слов.

Шофёр, и милиционер помогли нам забросить в кузов наши чемоданы: у меня был деревянный, который Катя когда-то привезла с вербовки. Он был небольшой, покрашенный зелёной краской. Учебники, справочники, немного белья и платье, чтобы переодеться, полотенце, расчёска, зубной порошок и мыло – всё, что наполняло его. Хлеб, огурцы, кусочек сала лежали в сетке, и я взяла её с собой в кабину. Усевшись с Леной рядом с водителем, мы поблагодарили капитана милиции и Галю и отправились в путь за своим счастьем, за своей будущей жизнью, которая должна коренным образом отличаться от той, что мы уже прожили.

Дорога была долгая, солнце клонилось к закату, мы ехали и немного разговаривали с шофёром. О чём же мы тогда говорили, сегодня сказать нелегко. Одно ясно, что темой разговора были мы сами, вся наша жизнь, жизнь наших родителей и наши стремления. Как будем жить дальше и с чего.

– Я со стипендии, другого у меня ничего не будет, – призналась я водителю. – Отец – инвалид, мама дояркой в колхозе работает, младшая сестра в школе учится, да и дом всё ещё строится. И рассказала ему, как мучительно долго строился этот наш дом, и ещё его надо достраивать – сени, кладовку, погреб. И старшей сестре родители хотят помочь построить свой дом – уже двое детей на руках, а с чего его строить?

Шофёр сочувственно молчал или поддакивал. Лена задремала и похрапывала, машина двигалась вперёд по уже тёмным улицам Ивацевич, Берёзы. Было уже около двух часов ночи, как что-то вдруг сильно хлопнуло, как будто взорвалось. Шофёр остановил машину, вышел, мы с Леной тоже вышли. Шофёр осматривал колёса, а мы за ним ходили, как утята за уткой. Было темно, и при свете от спички было тяжело что-либо разглядеть, найти дефект.

– Резина лопнула, колесо надо менять, – наконец сказал он, – привал.

А через мгновение вдруг обнаружил, что его ключи упали куда-то в траву:

– Без них завал! – горевал водитель.

Боже, с каким желанием, мысленно обращаясь к тебе и звёздам, я молилась, чтобы найти эти ключи! Шофёр зажигал одну за другой спички, чтобы разжечь небольшой костёр из сухих ветвей, которые мы собрали с Леной.

– Давайте, я попробую, может получится, – сказала я шофёру и взяла из его рук коробку со спичками. Черкнув головкой спички по коричневой полоске на коробке, я на мгновение зажгла её и осветила место, где вдруг увидела ключи.

– Вот они! – закричала я радостно и подала ключи шофёру.

Настроение у всех улучшилось: шофёр осветил фарами место нашего вынужденного привала, взял из кабины домкрат, поднял машину, снял колесо, достал запасное, поставил его вместо повреждённого и начал крепко закручивать гайки. Мы с Леной помогали ему, с готовностью выполняя его команды. Мы работали втроём, как настоящая бригада механиков со стажем. И вот уже колесо было на месте, повреждённое мы с шофёром положили в кузов. Немного перекусив хлебом с огурцами и салом, мы с шофёром продолжили наш путь.

– Будем медленней ехать, чтобы позже приехать в Брест, так вам будет лучше! – сказал водитель. – Стоять холодно, – добавил.

Так, не торопясь, мы продолжали ехать в Брест. По дороге особо не разговаривали: было такое время, что каждому хотелось спать. Но мне было не до сна – тревожили мысли:

– Что принесёт этот день?

Этот вопрос овладевал мной всё больше и больше. Вот показался Брест. И мы уже едем по улице Московской в город, подъезжаем к улице Советской, а за ней шофёр поворачивает на широкую каменную площадь и останавливает свою машину.

– Приехали! – говорит с улыбкой.

– Спасибо тебе, ты мне помогла, – добавляет, обращаясь ко мне.

Выгрузил наши чемоданы и пожелал нам поступить.

– Особенно желаю поступить тебе, Соня!

24 Октября 2013.

Это я сегодня так хорошо представляю и понимаю наше движение по Бресту, когда, могу сказать, что в нём прожила полстолетия. А тогда всё было незнакомо и неизвестно, даже названия улиц. Спустя несколько лет, я вышла замуж в Бресте и большую часть своей жизни провела именно в этом районе, куда привёз нас шофёр. Он высадил нас на площади, а, напротив, по улице Московской стояли дома, в одном из которых я жила со своим мужем и детьми более двадцати лет. Мало того, пройдя с площади, на которую привёз нас водитель и пустил на Божию волю, по улице Московской на запад, перейдя улицу Ленина, можно зайти в Брестскую крепость, куда мы приезжали со школы на экскурсию в десятом классе.

Со временем я вспомнила все детали этой экскурсии, остановку у продуктового магазина на углу улиц Ленина и Московской, где мы позволили себе что-то купить из еды и питья. Тут же недалеко, на улице Ленина, находилось студенческое общежитие, где я жила со своими однокурсницами несколько лет и оттуда позднее вышла замуж. Сюда, под окно на втором этаже, приходил ко мне утром и вечером на свидание Георгий – мой муж и отец моих детей. Возле общежития, ближе к улице Московской и сейчас находится и работает школа № 18, где учились мои дети, а я работала учительницей.

Совсем рядом, за углом по Московской, был институт усовершенствования учителей с библиотекой и читальным залом, куда я часто заходила студенткой и когда работала учительницей. Ближе к дому № 38, в котором я жила замужем, была заочная школа, где свыше десяти лет я работала учительницей. А рядом с ней – главпочтамт и телеграф, напротив которых на противоположной стороне располагается церковь. Чуть дальше вперёд, если перейти улицу Советских пограничников, можно было войти во двор дома № 38, где я жила, родила своих детей и разошлась со своим мужем. Минуя улицу Советскую и следуя дальше по Московской, слева по улице Карбышева, находится садик, куда я водила своих детей, пока они не пошли в школу. В самом начале улицы Советской располагается старинное здание института имени А. С. Пушкина. Можно представить, сколько я ходила по этой улице в своей жизни! В дождь и снег, в прекрасную солнечную погоду, по воскресеньям и в будничные дни мои движения были здесь, на этой улице.

Второе студенческое общежитие находилось на улице Будённого, которая пересекает Советскую, где позднее напротив построили кинотеатр «Беларусь». Тут же, на другой стороне Советской,– кафе «Молодёжное», где мы, студентки, ухитрялись купить булочку подешевле или котлетку с горчицей, иногда 100 граммов постного, твёрдого холодца.

Пройдя метров триста от Московской по Советской улице в южную сторону, совсем в городе, в его центре – река Мухавец, где позднее с семьёй мы купались, отдыхали и загорали. Сейчас от той площади нет ни следа, ни камня. А стоит там торговый центр, за ним другой, построены магазины, павильоны, универмаг, предприятия по оказанию различных услуг. Ни одной машины, только люди снуют туда-сюда, весёлые и серьёзные, разговорчивые и молчаливые; дети, нарядно одетые, с мамами и папами. Все деловые, шумные, идут с покупками или за ними. Вот где высадил нас с Леной шофёр, прямо бросив меня в водоворот всей моей жизни. Не кажется ли Вам, что это более или менее удивительно? Что это судьба, которую, как я тогда понимала, делаю сама? В тот момент мне, конечно, ничего такого в голову не пришло, не увиделось и не представилось, во сне не приснилось.

Лена пошла на улицу Советскую № 8, на свой географический факультет, а я отправилась искать улицу Карла Маркса 60 – там находился второй корпус института. Оказывается, эта улица была недалеко от каменной площади, и я, пройдя метров двести от неё по Московской, прочитала название пересекающей её улицы, быстро пошла вперёд, надеясь найти там дом № 60. Вдруг я осознала и вспомнила, что в машине я забыла мамин свитер, который одолжила у неё на время поездки, чтобы в случае дождя не замёрзнуть и не промокнуть. Долго не раздумывая, я побежала назад, через улицу Московскую на площадь, пока ещё, возможно, стоит там та машина. Прошло менее получаса, как мы оставили её, но когда я прибежала на площадь, машины и шофёра там не было. Жгучее чувство вины и недовольства собой я старалась подавить в себе и сосредоточилась на одной мысли – зайти во второй корпус на улицу Карла Маркса, всё узнать, выяснить, устроиться в общежитие и приступить к экзаменам. Зелёные, большие ветви многочисленных каштанов веяли прохладой, создавали тень и немного успокоили меня. Вскоре показалось здание, которое, по-моему, могло быть вторым корпусом пединститута. Подошла к нему, оставив чемодан на месте, прошлась вдоль его и увидела табличку с надписью: «К. Маркса 60».

В секретариате мне дали направление в общежитие по улице Ленина, которое было совсем близко. Это меня немного обрадовало. На доске объявлений прочитала всю нужную информацию и отправилась в общежитие, где нашла комендантшу (так мне посоветовали в институте). Она, взяв моё направление, дала мне ключ и матрац. Сперва отнесла в комнату на втором этаже чемодан, а затем матрац. В комнате было четыре кровати. На одну из них, у окна, я положила свой матрац, а рядом поставила чемодан. Около каждой постели стояли тумбочки, а посередине стоял квадратный стол и два стула. Направо по коридору слева были умывальники и туалеты. Умывшись и причесавшись, я переоделась, перекусила немного, съев хлеб и огурец, закрыла комнату со своими вещами на ключ и спустилась вниз. Комендантша показала, где находится столовая и объяснила, что хлеб там бесплатный. Это её объяснение было для меня драгоценным на всю мою жизнь в институте. Я сразу решила проверить, так ли это? Зашла вовнутрь, посмотрела на цены супа горохового, щей из капусты, борща из красной свёклы. В столовой можно было купить одну или две котлеты, а к ним гарнир из вермишели, риса или картофельного пюре. Отдельно были выписаны блюда: овощное рагу, зразы. На витрине стояли стаканы со сметаной, тарелочки с творогом. Купив себе стакан чая за две копейки, я присела за стол, где стояла большая тарелка с белым и чёрным хлебом.

– А за хлеб сколько платить? – спросила я работницу столовой.

– Кушайте себе на здоровье, хлеб бесплатный, – ответила она мне.

Поблагодарив её, я выпила чай, съев при этом 3-4 кусочка хлеба. По дороге в комнату из столовой, слева был буфет. Он мне запомнился на всю жизнь. После обеда все заходили туда, чтобы полакомиться консервированным огурцом, помидором или чем-нибудь из печенья, конфет. Я в буфет никогда не заходила, хотя всегда мне очень хотелось чем-то вкусным дополнить мой скудный обед. Математика была проста: у меня не хватало денег дожить до стипендии. А чтобы хватило, я вынуждена была одолжать их у своих сокурсниц, а позже каждый месяц сдавала свою кровь на станции переливания крови до восемнадцати лет- 250 граммов, а после полную дозу - 500 граммов. Из дома я не получала никакой помощи. И тогда, впервые пообедав в студенческой столовой, я выпила свой чай и отправилась в комнату, где начала готовиться к сочинению. "Темы будут неизвестно какие, это уже буду знать и выбирать завтра, а сейчас нужно быть готовой ко всему, " – думала я. В комнате уже были заняты все постели: девочки, как и я, впервые поступали на литературный факультет.

И вот наступил – экзамен по сочинению. Среди тем была свободная: "Дорогу в космос прокладывают коммунисты!". О Юрии Гагарине было не так уж и много сведений в этом плане. Тему я начала издалека, хорошо, что ещё окончила её. Написала много, желая вложить туда и свои литературные познания.

На следующий день был экзамен – диктант по белорусскому языку. Потом последовали: русская литература, история, немецкий язык. В первом и во втором потоках конкурс на факультете был большой – 4-5 человек на место. Было маловероятно, что меня зачислят из тех 4-5 человек, но я была полна отваги и решимости бороться до конца, до последнего патрона. Преимущества при поступлении имели абитуриенты со стажем, дети инвалидов Отечественной войны. У меня никаких преимуществ не было. Некоторые девушки уезжали домой, провалившись на том или другом экзамене.

Я часто выходила из общежития в сквер и садилась там на скамейку в дальнем углу справа, а мимо меня проходили женщины, девушки, мужчины, парни, молодые мамы с их детьми. Боже, как я им завидовала, что они здесь дома, как мне хотелось быть такими же, как они, сосредоточенными и важными. Так мне хотелось знать, куда здесь идти и что делать, где жить. «Боже, если бы я поступила! Как часто смогла бы здесь, в этом тенистом и просторном сквере, готовиться к лекциям и практическим занятиям, совсем рядом с общежитием, где могла бы жить!» – так думала и мечтала тогда я.

И вот экзамены подошли к концу. У меня были незавидные результаты: сочинение я сдала на 4/3, русскую литературу, белорусский диктант на «четыре» историю и немецкий на «три». В комнате нас осталось трое: я, Ира и Зина. У Зины был ещё экзамен по иностранному, и она попросила у меня справочник по немецкому языку. Я не могла его ей не дать, хотя это был не мой справочник, а нашей учительницы Ольги Викентьевны, которая дала его мне на время поступления. Когда Зина вернулась, она извинилась и подала мне справочник, только не мой, а чужой. Оказывается, случилось так, что девочка перед Зиной ушла с экзамена с моим справочником. Расстроенная результатом, она схватила не свой, а Зине ничего не оставалось делать, как взять и вернуть мне чужой справочник. Но если бы это мне! Ведь я должна вернуть справочник Ольге Викентьевне! Как тут поступить? Я понимала Зину, и хоть мне было очень неприятно, я не укоряла её, а только сказала:

– Ольга Викентьевна должна будет это понять, как и я.

И сейчас мне этот момент не нравится, но, как и тогда, я другого выхода не нахожу. Не знаю, поняла всё это моя учительница или нет, простила ли меня. После приезда я вернула ей чужой справочник вместо привычного, но ничем не хуже того, первого. Так я ей и сказала:

– Простите, Ольга Викентьевна! Простите, так получилось. Но этот, по-моему, не хуже Вашего!

Больше мы с моей учительницей не встречались. Ещё перед отъездом на вступительные экзамены я зашла в сельсовет и попросила секретаршу Веру выдать мне справку в институт, что мой отец – инвалид.

– Как я могу тебе выдать такую справку? – сказала она мне.

– Но ведь, что отец – инвалид все знают и видят! Почему же ты не хочешь выдать мне справку? – настаивала я.

– Не знаю, – отвечала Вера.

– Не знаешь? Так спроси того, кто знает! – давила я на Веру.

– Но третьей группы, – сказала Вера, уступая мне.

– А кто сказал, что второй? – спросила я, не соглашаясь с моей упрямой администраторшей. " Ещё какая-то родственница", – думала я.

Вера была неумолима, и я согласилась на третью группу. "Конечно, моя мама доярка, я ей помогаю все эти сознательные годы, как Марко в пекле тружусь, но нигде это не записано, только в моей душе", – нерадостно думала я.

И вот наступил день, когда я узнаю, что решила экзаменационная комиссия: буду я студенткой или нет? Собеседование в том же втором корпусе. Все поступающие на литературный факультет стояли в очереди на разговор. В этом разговоре уже будет примерно ясно, прошла я по конкурсу или нет. Учитывая результаты экзаменов, я и так понимала, что всё кончено, даже на чудо нельзя надеяться мне при этом – ведь мне были известны оценки других, которые были намного лучше, чем мои, и они были уже в списках поступивших. И вот подошёл мой черёд. Открыв дверь, едва переступила порог, поздоровалась, назвала фамилию.

– У вас хорошие оценки, – сказал преподаватель средних лет. – Если вы досдадите арифметику, можем вас перевести на факультет начальных классов. Там недостаёт студентов.

– Я хочу работать в старших классах. только в старших классах,– утвердительно сказала я.

Преподаватель посмотрел на меня, но ничего не сказал.

– До свидания, – сказала я и вышла. Когда выходила, посмотрела на очередь. Она была длинной. Человек пятнадцать - двадцать ожидали собеседования. У меня промелькнула мысль, что это конец моего поступления, конец моим надеждам и мечтам. Самое главное, что этот конец сделала я сама своими руками, ногами, устами. Я не ухватилась за соломинку, которую мне протянули, отвергнув её.

– Вы последняя? – спросила я девушку в конце очереди, и, услышав положительный ответ, сказала – Я буду за вами.

В одно мгновение я решила ещё раз зайти на собеседование, извиниться за свои необдуманные слова и попросить, чтобы меня, мои документы перевели на факультет начальных классов. Очередь шла быстро, почти никто там не задерживался. Когда я с бьющимся сердцем зашла в аудиторию второй раз, преподаватель вопросительно посмотрел на меня. А я сразу ему сказала:

– Извините меня, пожалуйста. Я тогда хорошо не подумала. Для меня главное, что я буду учительницей, и не важно, в каких классах. Если возможно, пожалуйста, переведите мои документы на начфак!

Преподаватель выслушал меня, ничего не сказал, только уточнил фамилию и группу. "На начфак", – я увидела и угадала буквы, что он написал на моём экзаменацио-нном листе.

– Смотрите доску объявлений, когда будет экзамен по арифметике, а учебник возьмите в библиотеке института,– сказал. – Спасибо Вам,– поблагодарила я, вздохнув. – До свидания! – Дай Бог Вам здоровья! – говорю теперь.

Я вышла. Решение было принято, на сердце полегчало, но впереди был ещё экзамен по арифметике. Ну что же, поборемся до конца!

25 Октября 2013.

Сегодня у меня произошли прекрасные события. Я сама установила контакт с Зиной Даньшиной, а потом мы с ней разговаривали долго и мило. Это дочь моей двоюродной сестры Нади, что живёт в Оренбурге. Я сегодня волновалась, и мне было до слёз, только нет у меня слёз. Больно, когда сердце плачет от радости или горя, а слёз нет. Ещё сильнее болит. А завтра увидимся по скайпу с Надей. Через более, чем пятьдесят лет. Можете представить и даже позавидовать, что у меня пошли самые юбилейные встречи!

. После собеседования я сразу сходила в главный корпус в библиотеку за учебником арифметики. Видела Лену. У неё остался ещё один экзамен и собеседование. Договорились, что домой поедем утром на следующий день после экзаменов. И поедем автобусом с автобусной станции. В общежитии просмотрела учебник арифметики, а на следующий день к девяти часам пошла с тяжёлым сердцем во второй корпус института на свой шестой экзамен. Встретила счастливо улыбающуюся до ушей Лену.

– Считайте себя студенткой! – сказали мне на собеседовании, – говорила мне радостно она.

– А мне ещё нужно бороться за право быть студенткой, – сказала я ей с грустью.

В институте нас было человек пять абитуриентов. Подождали, пока пришли два преподавателя. Один из них разложил билеты. Мы выбрали по одному, самому счастливому, и начали готовиться отвечать. У меня создалась ситуация, что решила наполовину пример и наполовину задачу. Далее этого ничего не шло.

Алгебраические действия мне были не по плечу. Когда отвечала, я честно призналась преподавателю, что дальше не могу, это всё, что могу.

Он посмотрел на меня и спросил:

– Из деревни Гавеновичи Барановичского района, – ответила я.

– А кто ваши родители? – спросил он, как будто по виду не мог определить, что я не генеральская дочь.

– Колхозники. Мама – доярка, а отец в бригаде работает, да инвалид он от рождения.

– Ну, хорошо. Идите, подождите результата.

Когда я вышла, у входа были и те, кто отвечал передо мной. Ни у кого из нас не было победоносного вида. Ожидали ещё последних двух. Время тянулось медленно и напряжённо. Было видно, что всем пришлось не сладко. Не разговаривали, молча подождали ещё более получаса, и нас позвали в аудиторию. Кому-то объявили двойку, и я ожидала такую же оценку, но преподаватель сказал:

Со своими экзаменационными листами мы опять заходили по очереди на собеседование, и тот же самый, вчерашний преподаватель сказал мне:

– У вас хорошие оценки, можно надеяться. – и улыбнулся мне на прощание. Поблагодарив его, я вышла с тяжёлыми чувствами. Надеяться или нет, – всё было плохо. Не хотела я факультет начальных классов. Да ещё с математикой! Я в школе едва выжила из-за неё, а в институте она будет меня тянуть к земле, погубит.

Можно было на несколько мгновений успокоиться сложившейся ситуацией, но вопросы о моей будущей жизни отравляли меня и всё возле меня.

– Как я буду учиться с этой высшей математикой? Я и низшей не знаю. А здесь и стипендия. Какая стипендия, если у меня будет двойка или даже тройка?! Как и за что я буду жить и учиться?

Утром мы с Леной собирались домой. Сдала коменданту матрац и ключ, зашла в магазин, что на углу Карла Маркса и Дзержинского, рядом с общежитием, купила три булки ещё тёплого круглого хлеба и бутылку газированной воды. Уложив всё в чемоданы, отправились на автовокзал, купили билеты и, немного подождав, поехали домой. Всё же, мы не провалились, успешно сдали все экзамены и едем домой в нормальное время, через десять дней.

-- Считайте себя студенткой! – восхищалась Лена.

Мне же можно надеяться, но надеяться не хотелось, горечь заполняла мои мысли, давила тело и волю. Лена утешала меня как умела. В Берёзовке мы вышли из автобуса, водитель подал нам наши чемоданы. Здесь ещё нужно было ожидать полтора-два часа автобус в деревню. Пошла в кассу, но кассира Гали, что провожала нас в Брест, не было. Не был на службе и капитан милиции.

– А дома ты никому не говори о факультетах, – посоветовала мне вдруг Лена.

– Дома, это дома. Там и так никто не интересуется. А в школе, что я скажу? – горевала я.

– Ничего не скажешь. Поступила и всё.

– Нет, надо всё сказать, как есть. Хотя в школу я больше не пойду, мне там нечего делать, – рассуждала я вслух.

– А я всем буду говорить, что поступили и всё, – резонно убеждала меня Лена. – Кому какое дело на какой факультет? Уже неделя осталась, мы всё равно уедем. Так мы разговаривали, жевали ещё тёплый хлеб и пили газированную воду. А я никакого счастья не видела, не слышала и не ощущала. Пришёл автобус, мы взяли билеты и поехали в деревню.

19 Ноября 2013.

И сегодня я скажу, снова пережив уже с Вами подробно всё, что тогда произошло за эти десять дней в институте, что если бы опять возникла такая же ситуация при таких же обстоятельствах, я бы ничего умнее и лучше не придумала бы и поступила бы так, как и тогда. По-моему, здесь участвовали не только преподаватели института и я, здесь сработали высшие силы. Даже, примите во внимание мой сон: с Колей я перестала встречаться и писать письма; окончила школу и получила аттестат зрелости; сдала все вступительные экзамены в институт.

Когда ехали по деревне, я заранее попросила шофёра, чтобы он остановился у дома. С Леной мы особо не прощались, потому что знали, что когда получим вызовы, обязательно увидимся и вместе поедем учиться. Дом был пустой, нигде никого – ни мамы с Ленкой, ни отца. Видимо, мама с Леной в коровнике, а отец в бригаде. Я выложила хлеб, свои вещи, промыла их с мылом в тёплой воде и, хорошо прополоскав в холодной, повесила сушиться на забор. Достала из чемодана книги и, как обычно, разложила их на лавке в горнице, убрала всюду, умылась, переоделась, причесалась. С огорода принесла два бурых помидора, помыла их, порезала на тарелку, нашла сметану и положила две-три ложки на посыпанные солью помидоры. Отрезала хлеба, поела немного. Почистила зубы, впервые одела свой светло-голубой плащ (как раз прошёл летний дождь) и вышла из дома, собираясь пройтись по деревне, увидеться с соседями, друзьями, одноклассниками, узнать новости, рассказать о себе.

Около калитки мы встретились с отцом. Весь мокрый и запыленный, только глаза блестели, короткие волосы торчали ёжиком, а по щекам и с носа стекали капельки дождя прямо на потрескавшиеся от жажды твёрдые, розовато-синие губы.

– Здравствуй! – сказала я ему.

– Здравствуй, – ответил он ровным голосом. – Поступила?

– Не знаю, – ответила я. Экзамены все сдала, но ещё конкурс будет.

Мы тогда все, более или менее, знали это слово «конкурс». Главным его смыслом было: выбирать, лучший.

– Гм, – ухмыльнулся отец. Хлеба привезла?

– Да, – ответила я. На столе, в кухне, а я в деревню пойду, может, встречу кого-нибудь из своих подруг, одноклассников, поговорим немного.

Тут же через дорогу мелкими шажками подошла к нам, опираясь на палочку, худенькая, почти сухая, немного сгорбленная бабка Тося – мама Ольги, нашего продавца в продовольственном магазине.

– Сонька, ты ýжэ прыехала? Сёння! Толькi што? – с искренним удивлением и радостью восклицала она.

– Ах, Сонечка, гэта ж тваёй маме сон прыснiýся: " Сядзiм гэдак мы, усе даяркi, а тут прадсядацель калхоза прыходзiць i грамату нясе, залатымi буквамi напiсаную. I дае гэту грамату мне, – расказвала твая мама.-- Нiкому другому, а мне! – гаварыла яна. –А яшчэ ёй далi адрэзаную касу i сказалi: "Гэта будзеш у празднiкi адзяваць на голаву!" А я ёй гэты сон разгадала так: " Гэта грамата, Маруська, толькi табе, бо толькi твая дачка паступiць. А каса – гэта Соня будзе прыязджаць да цябе на свята".

Что можно добавить к такому комментарию? Скажу одно, что я это приняла тогда, как искреннее пожелание и даже благословение моих усилий, стараний, стремлений и борьбы – всего того, что я переживала, что видели во мне и возле меня окружающие. Прошла половина столетия, а я вижу Вас, бабка Тося, слышу Вас и благодарю Вас за ту веру и уважение, что Вы вложили в меня, за Вашу добрую и чистую душу.

Поблагодарив свою соседку, я пошла по деревне. Всюду было пусто, никого из тех, кого бы я хотела встретить не было видно, и я повернула назад, домой. Вечером я не пошла помогать своей маме доить коров, а одевшись и причесав волосы, отправилась в клуб. В клубе встретилась с Ирой, обменялись новостями и представлениями о наших жизнях, дружбе. Чувствовалось, что то общее, которое нас связывало друг с другом, начинало понемногу исчезать. Когда я пришла домой, мама с Ленкой спали, отец спал в сарае на сене. В доме было горячо и душно.

Долго не могла уснуть. И только я задремала, как услышала из кухни мамин плач и крик, стоны отца. Несколько мгновений ожидала, что всё утихнет, но ничего не утихало, а, наоборот, усиливалось. Натянув на себя платье, я выбежала на кухню. Там на полу ползал и юлил от боли, стонал и выкрикивал мой отец. А возле него со стороны в сторону металась и беспомощно кричала моя мама:

– Иван! Иван! Что с тобой? Ива - а - а - н! – душераздирающим голосом кричала она.

– Побегу к Павлине (нашей соседке), – сказала я.

И через несколько мгновений застучала ей в окно, и голосом, полным страха и отчаяния, закричала:

– Тётка Павлина! Тётка Павлина! Идите к нам! Отцу очень плохо!

Тётка Павлина подбежала к окну, я ей ещё раз второпях объяснила ситуацию и попросила её:

– Вы идите к нам, помогите чем-нибудь, а то мама там только кричит и метается из угла в угол. А я побегу к председателю колхоза.

– Хорошо, – согласилась тётка Павлина и быстро начала собираться, а я побежала по деревне – метров пятьсот от нашего дома жил на квартире председатель Якубец Николай Захарович. Дом принадлежал Королёвому Мише. Я вошла во двор, сердце моё колотилось от страха за отца. Мне было нелегко отважиться после двух часов ночи стучать в незнакомую дверь. Но делать было нечего, и я постучала в окно на веранде. Никто меня не слышал, и я начала стучать сильнее и настойчивее. В этом стуке было всё: страх за отца, просьба услышать и понять в этот поздний час отчаянный зов о помощи. Наконец, вышла Мишина жена Маня. Видимо, она узнала меня, несмотря на темноту:

– Что ты хочешь? Что случилось?

– Мне нужен председатель, чтобы дал машину отвезти отца в больницу.

Больница находилась в Ежонах, и там постоянно работал врачом Пётр Антонович. Маня пошла в хату, а через несколько минут передо мной стоял председатель в одних плавках, и я ему сжимающимся от горя голосом быстро рассказала, что случилось с отцом.

– В больницу его надо, – окончила я.

– Хорошо, – ответил председатель. Вы идите домой, к вам сейчас приедет шофёр.

– Простите меня. Спасибо вам, – сказала я председателю и побежала домой с одной мыслью: "Увижу ли я отца еще живым? "

Дома было несколько спокойнее. Это Павлина утихомирила маму, а отцу заварила какого-то чая. Вскоре пришёл шофёр, и мы втроём понесли отца в машину, я села с ним рядом, Павлуша завёл мотор. Через несколько минут мы были в больнице. Там медсестра Женя сделала отцу укол, после которого, немного погодя, отец уснул прямо на носилках.

– Имеет счастье, что спит, – несколько раз повторила Женя, глядя то на меня, то на отца. Вскоре приехал доктор и, осмотрев больного, сказал:

– Едем в Барановичи, наверняка, ему нужна операция.

Поместив отца в кабину, доктор сел рядом, а я влезла в кузов. Поехали в Барановичи за сорок километров от деревни, и около четырёх утра мы были в больнице. Я всюду следовала за отцом, помогала медсёстрам расстёгивать пуговицы, повернуть, когда требовалось, отца. – Грязный какой,– сказала медсестра, когда отца надо было отнести в палату. – Какой он будет, если с поля пришёл только что? – вступилась я за отца.

– Надо его умыть в ванне! – добавила медсестра.

– Я вам помогу! – с готовностью предложила я.

Павлуша и Пётр Антонович спросили меня:

– Тебя подождать, Соня?

– Нет, не надо. Я возле него побуду, – ответила и пошла за медсестрой, чтобы отнести отца в ванную. Когда мы его поместили там, я помыла ему лицо, волосы, руки и ноги, всё тело спереди и сзади. Потом медсестра осторожно ополоснула его тёплой водой. Выпуская воду из ванны, я утирала отца полотенцем, и всё это время молилась про себя, чтобы мой отец не умер, чтобы мой отец жил. Домой приехала первым автобусом: отец спал после укола, а мне сказали, что уже моей помощи не требуется. Немного отдохнув в постели после своих двух дорог, я встала, убралась в доме и во дворе, а за обедом рассказала своей маме, как всё было в Ежонах и в Барановичах. Потом сказала ей, что пойду на почту позвонить, чтобы узнать, жив ли наш отец?

Когда я пришла на почту, там меня встретила Тоня – жена Гавриила Ивановича. Эта скромная, тихая и очень тактичная женщина, услышав о нашей беде, предложила мне подождать и сама начала звонить в больницу. Когда окончила, мне сообщила:

– Вашему отцу сделали сегодня операцию. Навестить его можете завтра.

Я спросила Антонину:

– Сколько мне нужно заплатить?

Она посмотрела на меня и сказала:

– Ничего не надо платить!

– Как так ничего? Ведь телефон дороже письма, – недоумевала я.

– Сегодня не надо платить, – сказала мне снова Антонина. – Идите и отдохните, вы и так намучились. А как ваше поступление?

– Не знаю, жду вызов или документы, – ответила я. – Большое Вам спасибо, не знаю, почему Вы так добры ко мне? – сказала я ей на прощанье.

Шла домой и думала: "Как мне не хочется в этот институт. Не то, что получу профессию учительницы младших классов, а то, что там высшая математика. И дома дела такие. Свинью надо бы продать или сдать, чтобы на какие-то деньги купить себе подходящую одежду для института. А здесь – кто тебе продаст её. Я только купить смогла, да и то не в своё дело влезла. Но нисколько не жалею о том. Позднее и со свиньёй разберёмся. Чтоб только отец был жив, да здоровье его улучшилось. Завтра поеду в Барановичи, увижу всё и буду уже знать, как он. Вот и грибы мои, и лес, и мои несчастные денежки. С чем это я в институт соберусь? А как я буду там?" С такими мрачными мыслями пришла домой, рассказала маме, как было на почте, что отцу сделали операцию, а завтра поеду в Барановичи посмотреть на него.

Когда на второй день я увидела его на постели в палате, почти не узнала своего отца: там лежал маленький и худой человек, остриженный наголо, с впавшими щеками и беззубым ртом. Отец лежал с закрытыми глазами, а когда я дотронулась до него и позвала:

– Тато! – открыл глаза, через силу улыбнулся мне и протянул руку к стакану с водой, где была палочка с ватой на конце. Этой палочкой с мокрой ватой он увлажнял себе губы и полость рта, так как после операции его мучила страшная жажда, а пить было нельзя. Я присела около него на стульчике. В палате было 4-5 кроватей, и они находились близко одна к другой. Спросила:

– Как ты себя чувствуешь? Думаю, что немного лучше, чем тогда? – и продолжала дальше: – Если придёт вызов, мне ехать или не ехать?

Я была готова не ехать в институт не из-за отца, а из-за всей этой сложившейся ситуации в институте, которая мне не давала покоя, и с которой мне не было с кем довериться, посоветоваться…

В эти дни я однажды увидела, как по дороге медленно ехал легковой автомобиль. Я присмотрелась, автомобиль остановился. Вышла на дорогу. В машине рядом с шофёром сидела Люда Кузнецова. Поздоровавшись, Люда мне рассказала:

– Я из Ленинграда еду. Провалила экзамен, – улыбаясь, добавила она мне. – А ты как?

– Не знаю. Жду вызов или документы.

– Я в магазин там зашла, купила себе вот пальто и шляпу, – похвалилась Люда и вышла из машины.

– Как ты думаешь, это мне подходит?

– Конечно, Людочка, -- ответила я.

– А как Лена Саванец? – спросила Люда.

– Ей сказали: " Считайте себя студенткой! ". Ждёт вызов, – ответила я.

Люда поехала к себе домой, а я увидела вдруг почтальонку Маню. Увидела её издалека и зашла в хату специально, чтобы это письмо (я верила, что оно пришло сегодня!) она мне вручила дома, а не на улице. И, действительно, почтальонка вошла в хату и подала мне письмо, предложив расписаться.

– Смотри, Маня! Оно тонкое – значит, там вызов, я поступила! – радовалась я. Разрезав конверт, я перед ней (она не собиралась уходить, не утолив любопытства) достала небольшой листочек, типа квитанции и прочитала: "Сообщаем Вам, что Вы зачислены студенткой факультета языка и литературы", хотя там было написано «факультета методики и педагогики начального образования»".

Итак, свершилось. Маня пошла со своей почтой дальше, и главным известием в этот день был факт, что Соня Вайсова поступила в институт! Лене вызов не пришёл, ей почему-то прислали документы. Как мы приехали тогда из Бреста, я не видела её до сих пор. В это лето я узнала, что она живёт в Жлобине, и думаю, что, возможно, мы скоро встретимся. Я об этом позабочусь сама.

Перед отъездом в институт я съездила в Добрый Бор к своим тёте и дяде. В тот день Иван Венедиктович сходил в грибы, а когда вернулся с полным лукошком, смеясь, рассказал:

– О тебе, Соня, не только люди говорят. О тебе лес говорит!

– А так. Сел под ель перекусить немного, и вдруг слышу: ". Паглядзi, Вайсава Соня паступiла. Каб якiя грошы малi, але нiчога. Людцы мае! "

– Я не выдержал, выскочил из- под ели и закричал им: "Грошай не мае, але галаву добрую мае!"– засмеялся опять Иван Венедиктович и ласково потрепал меня по плечу.

Чуть позднее, к вечеру, Иван Иванович – их старший сын, а мой двоюродный брат, отвёз меня с десятком яиц, баночкой мёда и кусочком сала,– всем, что собрала мне тетя в дорогу, домой.

Через день я уезжала в Брест – учиться в институте на факультете методики и педагогики начального образования. Отец ещё лежал в больнице. Мою свинью было продать некому: у меня не было денег на «одежду подходящую» для института. С моих запасов осталось всего пятнадцать рублей, и я с ними выбралась в своё будущее, которое мало было похоже на то, что было в моих представлениях. Я это видела, чувствовала и понимала, и вместе с тем я верила, что все будет хорошо – ведь я об этом буду заботиться сама, и мне никто не помешает.

20 Ноября 2013.

Все очень быстро развилось: из любопытства позвонила своему врачу – пульманологу:

– Dobry den´! Tu je pani Remenarova! Chcela by vedet´, čo s mojou lečbou? (Добрый день! Здесь пани Ременарова. Хотела бы узнать, что с моим лечением?)

– Mala ste už dostat´ pozvanku, – ответила мне пани доктор, – a ked ste ju nedostala – volajte v primaciu kancelariu v Novej Polianke. (Вы уже должны были получить приглашение, а если не получили,звоните в приёмную канцелярию в Новой Полянке.)

Это был разговор три дня назад, а сегодня Душан проводил меня на поезд в Попрад (город на севере Словакии), а оттуда, пересев на электричку, приеду в Новую Полянку, где буду лечить свой хронический бронхит. Пройду процедуры – ингаляции, физические упражнения, ванны, массаж, буду дышать свежим горным воздухом.

По Словакии за двадцать четыре года я мало путешествовала и никакой привычки не приобрела. Сижу у окна за маленьким столиком, напротив меня двое – женщина и молоденькая девушка. На разговор или какое-нибудь сближение никого не тянет. Постоянно слежу за ногами, чтобы не наступить на встречные. Хорошо, что парень, по моей просьбе, положил чемодан на верхнюю полку. "Как только я его оттуда достану потом?" – терзает меня мысль, которую тут же стараюсь отогнать на часа два – ведь ехать всего три с половиной часа! Подходит контролёр, проверяет билеты, а я решительно и вежливо спрашиваю его:

– Mohli by ste mi povedat´, ako sa z Popradu dostanem v Novu Polianku?(Могли бы Вы сказать, как с Попраду попасть в Нову Полянку?)

Контролёр был симпатичный и приятный не только внешне. Он охотно и с желанием объяснил мне:

– V Poprade zo stanice priamo, hore a nalavo. Vlaček uvidite, ktery odveze Vas do Novej Polianky. (В Попраде с вокзала прямо, вверх и налево. Увидите небольшой поезд, который отвезёт Вас в Нову Полянку.)

– Pekne Vam d ´ akujem ! ( Большое Вам спасибо!) – немного повеселев, сказала я.

Через несколько остановок женщина прощается и выходит. На её место садятся следующие пассажиры, а девушка напротив, пролистав свои журналы, предлагает их посмотреть мне. Я с удивлением и радостью беру их, благодарю девушку. Рассматриваю журнал, кое- что читаю в нём, но каждые пять минут посматриваю в окно и долго задерживаю взгляд на живописных горах и долинах. И теперь мне ясно, откуда и где родились сказки Братьев Гримм.

Если они видели подобный пейзаж (а я уверена – видели!), так их чувствительные души, фантазия и язык плюс народный фольклор сотворили эти сказки, как грустные и радостные песни, которыми я зачитывалась в детстве, юности и во все свои зрелые годы. Смотрю в окно и восхищаюсь седо-зелёно-голубыми горами, бело-голубым чистым небом, с повисшими на нём серыми облаками, укутанными нежно-розовой зарёй, сквозь занавес которой пробивается золотое солнце, отражаясь в привольных водах Вага (реки). И сами по себе крутятся на языке и просятся наружу из уст слова для моей сказки. Красота и величие, гордость и чувство неиссякаемой силы жизни, радушие и настороженность затаились в горах. Фантазия!

Здесь, на северо-востоке Словакии, люди и язык более схожи с нашими, их движения и речи ближе и роднее. Благодарю девушку за журнал, объяснив ей, что читать много не хочу – уж очень приятно следить за дорогой, смотреть на пейзаж и дать волю нахлынувшим вдруг своим мыслям и фантазиям. За столиком остались я и две девушки. Та, что давала мне журналы, открыла ноутбук, другая последовала её примеру, парень у окна напротив разговаривал со своей спутницей.

Я сидела, смотрела в окно и на них, и мне было приятно в такой молодой компании, хотя мы совсем не переговаривались. Мне не хотелось им мешать, а также не хотелось, чтобы пейзаж за окном пролетел мимо, и я его не увидела. Время тоже не ждало. Наступил подходящий момент, и я спросила парня:

–Pomožete mi zase s kufrom?(Поможете мне опять с чемоданом?)

– Ano, my tiež vystupujeme (Да, мы тоже выходим), – ответил он.

– Tedy pomožte mi, prosim Vas, vystupit´ aj nastupit´(Тогда помогите мне, пожалуйста, сойти и зайти)? – попросила я и с улыбкой посмотрела на молодую пару.

– My ideme na ten isty vlaček, pomožeme, určite (мы идём на тот же поезд, конечно, поможем), – пообещал молодой человек.

Девушка из-за своего ноутбука посматривала на меня, улыбаясь про себя. А я попросила ту, что уже со мной общалась, найти авторучку, на листочке написала адрес своего сайта и предложила ей посмотреть его. Девушка напечатала мой адрес в Google, видимо, открыла мои «Странички» и спросила:

– Да, – ответила я ей, объяснив, что пишу Дневник.

Не впервые меня посетила мысль: "Эти молодые смотрят на нас, старших, свысока, открывая свои ноутбуки в автобусе, поезде, всюду. И не всегда их занятия в ноутбуках серьёзны и достойны какого-нибудь внимания. Пусть знают, что я (мы) не хуже их!"

Подъезжаем на станцию в Попраде, а молодой мужчина, как и обещал, достал потихоньку мой не очень - то лёгкий чемодан. Я поблагодарила его и сунула ему в руки свой пакет с тетрадками и карандашами.

– A kufor zaber´ em sama! On vie chodit´! ( А чемодан я возьму сама ! Он умеет ходить!) – говорю девушке, спутнице парня, указывая на колёсики чемодана.

Молодые люди помогли мне выйти из вагона, и мы все втроём подошли спросить у дежурного:

– Ako sa dostaneme na vlaček do Novej Polianki? (Как пройти на поезд до Новой Полянки)?

Дежурный охотно нам показал рукой направление – направо вверх, а там будет небольшой поезд.

– Zostava ešte pát´ minut, poponahlajte sa! (Остаётся пять минут, поторопитесь!) – сказал он.

Мы побежали через дорогу в здание, где была касса, и девушка ещё успела купить себе билеты, у меня был, а парень схватив мой чемодан, стал на эскалатор, за ним девушка и я, и мы поднялись вверх, где увидели слева небольшой поезд, что как будто ожидал нас. Едва вошли, девушка прокомпостировала мой и свои билеты, поезд тронулся, а парень нашёл для меня свободное место.

– Нам скоро выходить, а Вы пройдите ближе к выходу, ещё Вам ехать пять остановок, заботясь обо мне, сказал Мартин. Объявили станцию – Novy Smokovec – мои приятели вышли навстречу своему празднику, а я поеду дальше, возбуждённая приятным общением с молодёжью. Поезд тронулся, и я начала отсчитывать остановки. На пятой мне выходить.

Остановки одна от другой были недалеко два-три километра, и я быстро доехала в Новую Полянку. Выход из вагона и все мои движения вперёд, в приёмную санатория были нелегки. Передо мной справа и слева стояли домишки старой конструкции и архитектуры, а над ними строго, важно и красиво возвышались Высокие Татры, и, казалось, что внутри их тоже могут жить люди и всевозможные приятели и недруги человека. Разглядывать было особо некогда, да и не к месту. Перейдя дорогу и ров, я зашла по асфальтовой дорожке во двор этого престарелого и тихого городка. Навстречу мне шёл мужчина, я остановилась и спросила у него:

– Dobry den´! Ako sa dostanem do primacej kancelarii? (Добрый день! как пройти в приемную канцелярию?)

– Doprava, rovno do konca budovy, a dolava na schody.(Направо, прямо до конца здания и налево по лестнице.)

– Pekn´e Vam d´akujem (Большое Вам спасибо), – улыбнулась я ему и пошла, как мне посоветовали. Хотя мой чемодан бежал рядом, моя сумка на плече со всеми необходимыми документами и бумагами, пакет с тетрадями и карандашами довольно утруждали моё движение. Но, наконец, я подошла к ступенькам, а их было немногим больше десяти. Пугаться мне было нечего, и я сперва свою сумочку и пакет с тетрадями отнесла наверх, а потом вернулась за чемоданом. Смотрю, а тот самый мужчина уже хватается за ручку чемодана со словами:

– Вернулся помочь Вам. Заодно и ключ возьму. Я удивлённо смотрела на него и слушала, а мужчина уже нёс мой чемодан, а я за ним свои тетради на рецепцию. Рядом с ней находилась приёмная.

– Спасибо Вам, – сказала я мужчине. – А Вы здесь уже долго?

– Да, – ответил, – завтра уезжаю.

На рецепции сразу меня отправили в приёмную, а из приёмной к сестричкам. Сестра поселила меня на светлом месте рядом со своим кабинетом. В палате стояло пять кроватей, на одной из которых расположилась женщина – блондинка, широкая и молодая, лет пятидесяти с высоким, сильно развитым бюстом.

– Будете здесь вдвоём до конца, – сказала сестричка, а я приступила к знакомству. Уже не первый раз за эти годы, куда войду, начинаю первая рассказ о себе:

– Приехала из Братиславы, живу там двадцать четыре года, была замужем за словаком. София, – представляюсь я.

– Яна, – сказала женщина с приветливой улыбкой.

– Ako ste cestovali (как Вы ехали)? – спросила.

– Celkom dobre : rychlikom z Bratislavy do Popradu, a z Popradu vlačekom. (Вполне хорошо: скорым с Братиславы до Попрада, а с Попрада маленьким поездом).

При разборке своих вещей рассказывала своей соседке о них, зачем и для чего их с собой привезла.

– Вещей немного, но и всего, что надо, не возьмёшь с собой, – жаловалась я. – Тяжело с ними в пути.

Итак, я всё повесила, разложила и поставила в два шкафа и тумбочку возле постели. Места было достаточно и, умывшись, расположилась на постели отдыхать до ужина.

Что ни говори, этот чемодан и моих несколько тетрадей давали о себе знать. В таком возрасте такую дорогу надо организовывать иначе, " – было ясно мне. Вечером немного познакомилась со своими соседями за столом. Завтра они уезжали. Мария пригласила меня смотреть по телевизору мои любимые турецкие сериалы «Сила» и «Жемчужина востока». «Сила» меня притягивает целеустремлённостью и борьбой против закоренелых привычек и традиций общества, которые очень часто жестоко и несправедливо решали жизнь и судьбу девушек и женщин в Турции. Сила – главная героиня фильма. Это пример и радостное чувство гордости за женщину, которая борется не только за свою жизнь и свободу, но и за лучшую жизнь и свободу окружающих её людей и своих детей. В Аси я вижу с самого начала себя, развитие моего характера и моей судьбы. Очень переживаю за неё, радуюсь её успехам, критикую её и хвалю.

Когда ко мне пришла Мария, в рекламных паузах мы обменивались мнениями и чувствами, касающимися содержания фильма, о наших героях и героинях. Так подошли к разговору о себе. Мария живёт и борется уже семьдесят три года. В семнадцать лет выдали замуж и всё время укрепляли её семью словами:

– Выдержи, все терпят. Всё перемелется и переживётся.

Вырастила двоих сыновей, которые уже давно живут своими семьями. Ушла из своего дома, оставив там семью сына и мужа. Ушла досмотреть свою умирающую маму, а сейчас ухаживает за своей лежачей сестрой.

– К мужу не вернусь. Бил меня. Голову пробил на семь сантиметров, руку мне сломал, ноги перебил, пил всегда, напивался, – скромно говорит Мария, посмотрев на меня своими голубыми и ясными, как весеннее небо, глазами, в которых отражается спокойствие и достоинство. Её светло-седые волосы, что сама причесала, уста, где виднеется ряд белых здоровых зубов и вся одежда на ней светло-голубого тона, манера вести разговор и интонация производят впечатление, что перед Вами дама, испытанная жизнью и судьбой.

– Верхние зубы искусственные, не могу их носить – так болят мне дёсны.

– Вы и так выглядите прекрасно! Будьте спокойны – всё на Вас в лучшем порядке, – говорю я ей. Вы – дама!

Мария слабо улыбается, а скупая слеза на щеке, говорит мне о том, что я прикоснулась к тонкой струнке, что спрятана глубоко в её душе.

– К мужу уже никогда не вернусь. Только жаль мне сына и его семьи, как он там их бузирует.

– Держитесь! – говорю я ей на прощанье.

Ведь и я много чего пережила как с первым мужем-белорусом, так и со своим вторым – словаком. С первым развелась, ни у кого не спрашивала позволения. Хотя, когда родителям заикнулась о разводе, мама мне резко сказала:

– От меня помощи никакой не ожидай! Я знать не хочу тебя. Но не спросила меня, почему я так решила, не посочувствовала, не поддержала.

Поделиться с кем-то и ощутить, услышать поддержку – это много значит и для Марии, и для меня. Мария уехала в четверг, а у меня в санатории уже пролетела неделя, и всё своё свободное время я провожу со своей интересной и многосторонней, энергичной, добросердечной соседкой Янкой. Янка, как и я, страдает многими болезнями и с ними стойко борется. Вдруг выяснилось, что обе мы учительницы в прошлом. И каждые пять минут мы радуемся нашим общим желаниям, чувствам и поступкам. Это видная и привлекательная женщина готова оказать помощь, поделиться мыслями и мнениями, посоветовать, рассказать что-либо, улыбнуться. У неё отличное чувство юмора.

За неделю мы с ней и нашими общими знакомыми Ленкой и Марией насмеялись столько, сколько за год нам не пришлось смеяться. С ней вместе мы ходим в столовую, на процедуры и прогулки. Поразительно, как много общего в наших мнениях, взглядах, суждениях и стремлениях. Сейчас Яна ведёт предпринимательскую деятельность, я это уже имею за собой, и сейчас на пенсии. Но учительница живёт в наших душах. Нам очень приятно, что мы повстречались в жизни, и можем так близко и открыто видеть и судить, какие мы – словачка и белоруска, какие мы люди, учителя. И с радостью соглашаемся и отмечаем, что у нас всё на уровне, как должно быть!

21 Ноября 2013.

Сегодня мы с Янкой и нашими подружками – Ленкой и Марией – подъехали на машине в Татранскую Ломницу, а вчера прошлись по Старому Смоковцу. Погода отличная, солнце светит и греет, а на кустарниках набухшие почки цветов! Прямо боязно за эти цветы, что с ними будет, когда внезапно ударят морозы?

В Братиславе (показывали по телевидению) расцвела высокая и пышная черешня! В ноябре 19-20.11.2013! Янка искала гостиницу, где будет проходить семинар, на котором должна участвовать по рабочим вопросам. Мы успешно, но не сразу, нашли её и изучили маршрут. Теперь наша героиня в субботу будет знать, где припарковаться на машине, куда зайти и другую полезную информацию. Дышали горным воздухом, фотографировали окрестности – гостиницы, пансионы, кафе. Жилых домов и магазинов, как и в Новой Полянке, мы здесь не нашли.

Настроение хорошее: все мы осознаём, что в это время и на этом месте в Высоких Татрах лечим наше здоровье и души. У нас с Янкой кредо: всё делать друг другу только хорошее, самое лучшее. И Ленка с Марией с нами солидарны в этом. Я счастлива, что мы так понимаем друг друга. Ленка и Мария живут вместе, а внешне, и, собственно, во всём очень различны. Когда Мария осталась без мужа с тремя сыновьями в свои тридцать шесть лет ( муж умер ), она всю свою жизнь решила отдать детям – замуж не вышла.

– Сыновья мои хорошие, и я им всегда помогаю в равной доле, – говорит важная и степенная, среднего роста, широкая и полнолицая Мария. По всему видно, что судьба её не сломила, и в свои семьдесят она твёрдо стоит на ногах. Ленка – дело другое. Быстрая, высокая, тонкая, прямо худая – прикоснись к ней – одни кости, и сама, как говорит, только что ушла от костлявой. Живёт с мужем и двумя семейными детьми. Её пенсия, как мне сказала Янка, двадцать девять евро, а мужа – двести евро. Никакой помощи от социальной защиты не получает, только на основании болезни получила талоны на диетическое питание. Поживи тут, как хочешь!

Янка решила ей помочь, и я поддержала её в этом. Мы хотим изучить её возможности в смысле получения помощи от государства. Несмотря на все свои беды и несчастья, Ленка в свои пятьдесят шутит, смеётся и делает всякие движения и гримасы, особенно, когда фотографируется.

– Не делай «шаша», – строго говорю я ей.

Янка и Мария смотрят на меня, а Ленка слушается и прячет свои два пальца, и наша прогулка продолжается. Смех и шутки не уберегли её волосы от седины, да и улыбка-то беззубая.

22 Ноября 2013.

И вот он горный Татранский пейзаж.

Бело-голубые и розоватые облака неровным зигзагом спускаются у подножия гор, как бы желая укрыть и согреть низкие, просторные долины. Виднеющиеся внизу селения, невысокий сосновый лес и опять величественные горы. Выше их серо-лазурное покрывало из густых облаков, которое уже укутало и спрятало под собой эти прекрасные горы, их верхушки и гребни, что представляются в воображении отдельными замками со своими обитателями, которые мирно соседствуют друг с другом. Но поминутно эти таинственные замки утопают в бело-голубых справа и слева перинах. Не пройдёт и часа, как все они сгинут, тщательно укрывшись сверху и снизу белыми, голубыми и серыми облаками. В это мгновение они на небосклоне, как море во время шторма, что вот-вот утихнет. Осталось немного, и море поглотит Высокие Татры, которые, как могучий и длинный, тяжёлый корабль всё больше и больше погружается в его пучину. Никто и ничто не может спасти этот корабль. И он медленно и неустанно продолжает погружаться в это могучее и всеобъемлющее море.

Когда небо и победившее море облаков сравняются с землёй, наступит ночь, и тьма покроет ещё чуть виднеющиеся верхушки гор и лазурные щели между облаками. И только луна и звёзды, возможно, встретятся на небосклоне и будут вести свой диалог до самого утра. А пока ещё только огни в Попраде пробиваются сквозь густую пелену облаков и, как звёзды, тихо мерцают вдали. Прошло время, и, как ожидалось, тьма овладела пространством и покрыла горизонт. Гор, их верхушек и гребней абсолютно не видно, лишь очень сильно чувствуется не только их присутствие, но и дыхание. В огромной вышине небес мерцают редкие звёзды. Луна ещё не показалась, и только там, внизу, вместо мерцающих в облаках звёздочек, в полную силу в космической темноте проявились огни города.

День выдался прекрасный уже потому, что из-за верхушек и гребней голубых, покрытых рыжими пятнами гор, взошло солнце. Воздух чист и прозрачен, и только изредка слабо повеет ветерок. Земля после ночного дождя влажная, блестит на солнце асфальт. Одинокие, тонкие и прямые, высокие сосны, как солдаты, чётко указывают, где север и юг. А рядом с ними зеленеют и притягивают взгляд своей весёлой красотой невысокие ёлочки – выбирай любую на новогодний праздник! Потемневшие стволы и ветви молоденьких берёз и многочисленных кустарников как будто греются на солнце и впитывают в себя, притягивают его нежное тепло и свет. Высокие горы стоят вдалеке, как крепости в волшебном государстве, покрашенные в такие же зелёные, рыжие, серые и голубые тона. А на самых верхушках уже улёгся снег, что только что послали им небеса. Когда смотришь на горы, думаешь: "Как близко они к небу и к солнцу, и к этим белым облакам, что почти касаются своими крыльями их заснеженных вершин. "

23 Ноября 2013.

Шесть тридцать утра.

Светло-седоватые и потемнее разбросанные облака на голубом, чуть зеленоватом небосклоне, расположились подальше друг от друга. Чувствуется, что они вскоре растворятся в алой заре под ними, которая обняла и покрыла почти всё до горизонта, и слева направо над горами горит и сияет, играет и переливается разными тонами и оттенками. А сами горы покрыты белой пеной уже успокоившегося моря облаков. Внутри их виднеется и синеет этот большой и длинный корабль из гор, а за ним зигзагообразные вершины, будто стартующие в небо, великолепно венчают пейзаж.

Утро светлое и чистое, и вот-вот из горящей зари выглянет солнце, принесёт с собой и щедро рассыплет множество других красок и оттенков, тепло и улыбки, движение и жизнь. Заря разгорается всё ярче, чувствуются и уже достаточно видны шаги солнца, всё ещё увязнувшего в молочных облаках и закрытого горами. Но не прошло и пяти минут, как вдруг показалось золотое чело, а алая заря, растворившись, уступила ему место, и туман начинает исчезать. А в самом низу, у подножия гор, и по всей равнине, огромные сосны, заросли кустарников и красавицы – ёлочки рядом с пожелтевшими от ночного холода молодыми берёзками встречают новый день. Спустя ещё три-четыре минуты, солнце взошло и позолотило своим светом всё вокруг на небосклоне. Ещё мгновение, и солнце уже у нас на балконе, и его яркие лучи несут светло и тепло в палату. Повсюду разлилось светло, и белое покрывало облаков движется, убегает высокими волнами от солнца, освобождает горы и долины от густой пелены.

Возвращаюсь с прогулки домой в свою палату и на полпути почти вскрикнула от изумления: жёлтый и белый цветок расцвели! Как жаль, что мой фотоаппарат отказал – разрядилась батарея, а зарядное устройство оставила дома! Места не хватило. Душан даже уговаривал:

– Возьми его в сумочку!

А я была в панике от своего багажа. Но я выход найду. Завтра схожу с фотоаппаратом Янки и сделаю снимок.

По радио и телевидению сказали, что с понедельника погода ухудшится. А вечером сестричка взволнованно попросила:

– Пани Ременарова! Подпишите эту бумагу!

– А что это? -- спросила я.

– Четвёртого декабря уезжаете, все уезжают – приезжают военные.

– Я зайду к Вам, как пойдём ужинать, у меня сейчас руки мокрые. – ответила я и пошла в палату. Ещё не успела вытереть руки и рассказать об этом Янке, как сестричка была в нашей палате, у нашего стола, где лежат наши программы по процедурам.

– А что будет с процедурами? – спрашиваю. У меня четвёртого процедуры – одна, вторая, третья? – и показываю сестричке свой план.

– Вам поменяют время! – говорит сестричка.

– Посмотрим, – отвечаю и подписываю бумагу, что согласна с отъездом четвёртого декабря. За мной подписывает Янка. Процедур ещё много, и ясно, что следующая неделя будет напряжённая.

25 Ноября 2013.

Туман не уступает, а, наоборот, поглощает всё сверху донизу: и горы, с их заснеженными вершинами, деревья и мелкую поросль внизу. И хочет закрыть лучи и само солнце. А солнце с ласковой улыбкой всё это терпит и переживает, живёт в образованном кругу света и радости от бытия, веры в победу.

9ч.45м. Туман закрыл солнце и круг, раскинулся по горам и ущельям, поднялся выше гор и поглотил их, и целый небосклон покрылся молочной полупрозрачной пеленой. Похолодало. Воздух и всё вокруг наполнилось влажной грустью.

12ч. 07м. Солнце решило не бороться с туманом и мглой. Оно решило отдохнуть и подобрать удобный момент, чтобы овладеть небом, облаками и тучками, просто поставить их на своё место и потом опять засветить, рассыпать свои лучи, чтобы показать, какая прекрасная наша Земля и всё на ней, что так щедро она веками отдаёт и дарит людям.

Сегодня до обеда работала над собой: помыла волосы, накрутила бигуди, чтобы потом получше сделать причёску. Сделала себе маникюр и педикюр, приняла душ. Позже, причесала свои рыжие волосы, одела своё новое платье с белым поясом, а наверх белый жакет. Платье тёмно-синего цвета, и к нему годились мои новые черные туфли на платформе. Сегодня воскресение, и я ошибочно подумала, что обед будет в двенадцать. Всегда за этим следила Янка, но она с утра уехала на семинар, предоставив меня самой себе. Люди уже начинают возвращаться с обеда, а я только шла. Всегда, когда захожу в столовую, – утром, днём или вечером – всех далеко и близко приветствую:

Желаю приятного аппетита:

Моя соседка по столу, пани Верка, уже оканчивала обедать, но многие ещё были здесь и, не торопясь, доедали свои кушанья. Справа и слева мне желали хорошего аппетита и спрашивали:

– A č o tak neskoro ?

Я им отвечала, что сегодня я много работала над собой: умывала волосы, ноги, руки. Все понимающе улыбались, а одна, кстати, за всю прошедшую неделю со мной впервые заговорила:

- Chcete byt´ pekna?!(Хотите быть красивой?)

Я улыбнулась и сказала:

– Chcela by, ale nevychadza to mi.(Хотела бы, да не выходит это мне. )

– Vychadza! (Выходит!) – сказала мне моя собеседница, а молодая девушка возле неё подтвердила:

– Vychadza Vam to . Ste pekna! (Выходит Вам это. Вы красивая! )

– D´akujem!(Спасибо!) – отвечаю, немного смутившись.

Испытывая радость и удовлетворение, хотя и в скромных размерах, я принимаюсь за обед и стараюсь не задерживать работников столовой. Солнце так и не пробилось сквозь мглу, и я медленно переодеваюсь и одеваю на себя одежду потеплее, чтобы можно было прогуляться часа полтора на свежем воздухе. Хотелось проехать на том маленьком «vlačeku», состоящем из двух вагонов. Купила билеты на рецепции, и всё ещё верила и ждала, что солнце вот-вот выглянет. Когда пришла на остановку, нигде никого не было. Туман укреплял свои позиции, и на отдалении 30 - 40 шагов ничего не было видно, только в этой молочной пелене чернели высокие, тонкие сосны. Постояла, прочитала все объявления. Поезд придёт в 14 часов 20 минут.

Уже поздно: пока заеду в Вышние Гаги, поброжу в тумане – на рецепцию приеду в полной темноте. Приняв во внимание и то, что я там ещё не была и ничего не знаю, решительно разворачиваюсь назад, перехожу дорогу и, медленно прогуливаясь, отправляюсь на рецепцию, а затем в палату. Прибывает поезд. Останавливаюсь и смотрю, как из него выходит один человек, а поезд, подождав минуту, отправляется без меня через Гаги на Штрбско Плесо.

В палате сняла свою тёплую куртку, помоталась немного, делая порядки, поправила причёску после шапки и позвонила Душану. Как он там в Братиславе, ходил ли кошек накормить, сколько их на сегодня. Оказывается, что всё в порядке. И если Душан шёл к заградке тихо и никого не звал, кошки бежали к нему навстречу, как всегда, тёрлись о его ноги, мешая ступать. А потом съели всё, что он им принёс. "Никаким кошкам так хорошо не живётся, как этим, " – заключает свой рассказ о милосердном походе Душан.

– Завтра тебе позвоню тоже днём, – говорю я Душану на прощанье и собираюсь на встречу в библиотеке с пани Марией.

Пани Мария Михвоцикова обращает на себя внимание не только своей внушительной внешностью, где главную роль играет её спокойствие и самосознание, понимание исполненного долга. Ещё одна деталь не позволяет мне пройти мимо: пани Мария утром и вечером в библиотеке, но не просто там проводит время, а выставляет изделия – сувениры, изготовленные своими руками и стараниями своих подруг, членов их творческого кружка.

После завтрака и ужина почти каждая из женщин заходит посмотреть на розовых вязаных поросят – символы богатства и благополучия; на белых, будто бы летящих ангелочков; на вязаные салфетки и скатёрки, цветы, браслеты, разрисованные яйца. Да, я не ошиблась. Например, смотрю и выбираю себе среди голубых и жёлтых, синих и красных тюльпанов. Выбор пал на красный, а пани Мария говорит:

– Видите, нигде нет малейшего рубца, так аккуратно цветок изготовлен.

– Умение! – поддерживаю я разговор.

Рассматриваю яйца, задерживаю взгляд на весёлом розовом поросёнке. И думаю, что пора бы иметь и мне при себе символ благополучия.

– Где вы там в Кошице, пани Мария?

– Есть у нас там дневной клуб (Denny centrum), ul.Miloserdenstva,4. Там мы не только рукодельничаем, но и учимся танцу, пению, занимаемся спортом – плаванием, ходим в фитнесс - центр. А до обеда к нам приходят женщины с детьми, и мы их учим, передаём свой опыт, чтобы всё это не затерялось, не забылось, чтобы всю эту красу наши дети и внуки умели создавать и распространяли её вокруг себя.

– Вы и здесь показываете и учите?

– Да, конечно. И Вас могу научить. Давайте, покажу Вам, например, как сделать вот эту салфетку!

– Была бы рада, – говорю я ей, – но пальцы у меня болят, пожалуй, мне лучше что-то купить уже готовое. А вы часто приходите сюда со своей выставкой?

– На Рождество, на Пасху. Я специализируюсь на выставках – показываю наш товар, учу, как его изготовить – уже десять лет. Как и здесь, выставляю его также в Татранских Зрубах, Татранской Ломнице, Кошице. Иногда кто-нибудь что-то купит. Меня часто приглашают, где одеваю крой (народный, фольклорный костюм). Он у меня и сейчас в Татранской Ломнице, в Зрубах и в Кошице. Могу и для Вас одеться, например, завтра. Съездим в Зрубы, – предлагает мне пани Мария.

– Вам в центре помогает какое-то учреждение из властных органов?

– Да, наш староста. Он открыл ресторан «Альпинка» и Народный выбор «Южане». В Народном выборе – Sobašna sen´ (регистрация браков). Здесь мы тоже устраиваем выставки наших изделий.

– Вас как-то финансово поддерживают за это в Вашем центре,например, деньги на билеты, за то, что возите эти сказочные вещи?

– Нет, мы это делаем сами от себя, и не только это: печём медовики, пряники для детей, стараемся для молодёжи, делаем всё, чтобы подхватили наши традиционные ремесла. Пусть наш труд живёт, движется, идёт в люди и служит людям, несёт добро и любовь.

-- Да, это так, – подтверждает пани Мария.

– И Вы испытываете какие-то чувства при этом?

– Да, мы рады, что и пожилые люди могут что-то делать и быть по-настоящему активными. В прошлом году наш труд узнали, оценили. И нас это очень обрадовало и подзадорило. Испытываю особую радость, когда сделаю что-то новое, а если это понравится другому человеку – моя радость двойная.

– А Вы пишете книгу? – спрашивает она меня.

– Носите с собой блокнот. Когда к Вам придёт какая-то удачная мысль, идея, решение – запишите, чтобы не забыть. Я долгие годы так делаю и, надо признаться, мне мой блокнот помогает.

– Покажите мне что-нибудь небольшое, я у Вас ещё что-то куплю.

Пани Мария опять показывает мне кучку весёлых розовых поросят, которые символизируют достаток и богатство.

– Пора и мне разбогатеть, – говорю ей и выбираю себе одного из них, как тогда в Слониме.

– Сколько он стоит? – спрашиваю.

– Один евро, – отвечает пани Мария.

– Ангелочки, покажите мне, пожалуйста.

И пани Мария подаёт мне всех двенадцать белых, милых на взгляд и на мысль маленьких ангелов. Выбираю троих из них, а пани Мария дополняет оставшихся, вынимая из сумки, а я прошу её показать мне ещё тюльпаны. Выбираю красный с мыслями о будущем празднике женщин и голубой, плетённый из нитей, браслетик с жемчужинкой на конце, что служит запонкой. Все вещицы элегантны, «без единого рубца», как говорит пани Мария. Плачу ей пять евро, и говорю, что это, далеко не то, что надо заплатить. Они стоят намного больше. И признаюсь ей, что по одному предмету (цветок, ангел и поросёнок) купила себе, а остальные подарю Янке, а её дочери пошлю вот этот браслетик ; второго ангелочка дам на прощание Верке, с которой вместе завтракала, обедала и ужинала за одним столом. Прощаюсь с пани Марией и говорю, что изделия с выставки приросли к сердцу, и я к ним отношусь, как к чему-то живому, что содержит в себе все свойства и символы, которыми их наделили от рождения.

3 Декабря 2013.

В палате уже собраны мои и Янкины вещи. Янка где-то прощалась с друзьями, которых приобрела в Полянке. Мне же ещё надо было идти на обед, и я ожидала там последнюю нашу встречу с Веркой. Пришла Янка за вещами, мы с ней прощаемся, надеясь когда угодно связаться по почте или Skype. Я ей протягиваю свой подарок – небольшого белого ангелочка и браслетик для Габики.

– Передай ей привет от меня, может быть, когда-нибудь увидимся.

Янка не ожидала от меня такого символического расставания, вся порозовела, заулыбалась, чуть не прослезилась, обняла меня со словами:

– D´akujem ti, Sofia. Ja s nim budem jazdit´. D´akujem vel´mi pekn´e za naram о k pre Gabiku. (Спасибо тебе, София. Я с ним буду ездить. Спасибо за браслет для Габики. Большое спасибо!)

Я не ожидала, что она так расчувствуется и, сохранив спокойствие, сказала:

– Nu pod´ už, štastnu cestu! Ahoj!(Ну, иди уж, счастливого пути! Привет!)

Янка вышла в вестибюль, где её ожидала Ленка. Мы с ней уже простились.

– Stastnu cestu! Ahojte! – расстались мы ещё раз.

Когда я пришла в столовую, Верка уже обедала. Как всегда, мы мило улыбнулись друг другу, и, чтобы не оттягивать эмоциональный момент прощания, протянула ей ангелочка. Верка изумилась, обрадовалась и огорчилась одновременно. Но я ей сказала:

– Теперь Вы здесь кавалера себе найдёте вместо меня. Будете сидеть с ним за столом и ходить по ступенькам в палату! Верка не удержала нахлынувших эмоций, подошла ко мне, обняла.

– И обниматься будете с фрайером ( кавалером ) , не огорчайтесь. Только хорошенько вооружитесь, чтобы Вас, такую молодую и красивую, не пленил какой-нибудь заезжий генерал!

Так мы простились с тихой и задумчивой пани Веркой, присутствие которой за столом помогало моему настроению, здоровью и внутреннему расположению. Пани Верка – молодая женщина, немного старше сорока лет, нежная и тонкая, но не худая, с любопытным, но скромным взглядом больших чёрных глаз, с приятными, пухлыми, почти детскими губами и богатой копной чёрных, немного вьющихся волос, что касались её плеч и были уложены высокой пушистой причёской. Её в меру тонкие брови часто приподнимались и выражали удивление и вопрос, а небольшой симпатичный носик помогал ей проверить качество и предположить вкус продукта. Верка работает в финансовой сфере, и это быстро проявилось в наших разговорах, когда тема бесед касалась бюджета и цен. Верка тоже борется с бронхитом, и я её приучила возвращаться из столовой в палату не лифтом, а по лестнице пешком. Пани Верка радовалась, что отдохнёт от домашней работы и мстительно представляла, рассказывая мне о своих сыновьях и муже:

– Уже не будут ругаться за закуски в холодильнике! Некому там их положить.

Я её утешала, смеясь:

– Выдержат. Сами себе положат!

Мой путь домой начался после обеда, когда мы расстались с Веркой. Ещё на минутку забежала к врачу - физиотерапевту и медсестре. На прощание мне врач сказал:

– Ваши документы, что получили от нас, позволяют Вам приехать в следующем году на контроль.

– Спасибо Вам, я их читала, – сказала я доктору на прощанье. – Спасибо Вам за всё.

Как и приехав в Полянку, я шла по тому же пути к маленькой станции через рецепцию, большой и широкий, просторный двор, перешла дорогу, подождала «vlaček» и поехала до Попрада. В Попраде через пять минут со второго пути отправлялся поезд в Братиславу. В этот раз у меня был только чемодан, который «умеет ходить», и моя сумка со всеми документами и бумагами. Свои тетради и карандаши мне удалось втолкнуть в чемодан.

На вокзале спросила сперва у женщины, а несколько позднее у мужчины, который покупал кофе из автомата, где находится второй путь, и рискнула поторопиться и подбежать к поезду. Он был недалеко – по ступенькам вниз на платформу. Героически преодолев все ступеньки, я спросила у людей, где их было побольше:

– А где поезд в Братиславу?

– Здесь, – получила ответ.

Успокоившись и передохнув, я вместе с другими ожидала минуты три поезд.

Когда зашла в вагон, выбрала себе место у окна, где одиноко сидел молодой человек. Это была самая удобная позиция – свободных мест было немного. Молодой человек забросил мой чемодан на полку, а я угостила его конфетами и попросила его помочь выйти в Братиславе.

Боже, сколько раз мне в пути Ты посылал помощь! Мне никогда этого не забыть. И так хочется сказать слова благодарности и признания тебе, Господи, и всем, кто когда-то мне помог по моей просьбе или по собственной инициативе! Пожелать им здоровья, счастья, и признаться, что всегда при этом я чувствовала себя сильнее и лучше, чувствовала себя причастной к ним и добру. Я всегда стараюсь и хочу в настоящем и будущем делать добро, вернуть свой долг.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎