девушка и революционеры: «Дознание» И.Симонова в театре «Практика», реж. Руслан Маликов
Некоторым театрам-счастливчикам везет на «своих» драматургов. Но хотя с некоторых пор «Практикой» и руководит драматург по первоначальному и основному роду творческой деятельности, а до этого вырыпаевские пьесы ставились здесь с завидной регулярностью, да «Практика» его по большому счету и открыла для мира, все-таки Вырыпаев в рамки «Практики» не вмещается. Таким «своим» автором для «Практики» мог бы стать Пряжко или Клавдиев, но Симонов — тоже не худший вариант. Дело не только в том, что «Дознание» — уже третья постановка по его пьесе на сцене театра, но и в максимальном (сравнительно с теми же Клавдиевым, Пряжко и остальными) соответствиями его стиля эстетическому формату «Практики». Хотя что касается стиля — если честно — прежде, чем нести пьесу в театр, Симонову стоило бы отдать ее на некоторое время в руки редактора, его тексты и «Дознание» особенно явно требуют стилистической правки. Но зато по сути более благодатного материала для тех задач, которые перед собой ставит «Практика» с момента возникновения и после смены руководства тоже (Эдуард Бояков, кстати, присутствовал на спектакле, который я смотрел), пока не предвидится.
Содержательное родство «Дознания» с двумя предыдущими поставленными в «Практике» пьесами Симонова более очевидно, чем формальное: Сталин уже становился его персонажем, пусть в «Девушке и революционере» он главный герой, а в «Дознании» — фигура из второстепенного сюжетного плана; что касается «Небожителей», то само определение по отношению к представителям мира крупного капитала снова звучит в «Дознании». По структуре же «Дознание», не открывая новых форм (про одноименную пьесу Вайса вспоминать, пожалуй, не стоит — да и не факт, что Симонов с ней знаком), устроено сложнее, чем «Небожители» или «Девушка и революционер».
В «Дознании» три временных плана, каждый из которых включает в себя еще и по два плана сюжетных, по две пары персонажей: средние века, процесс тамплиеров, инквизиция и великий магистр ордена, французский король и кардинал; СССР 1930-х годов, московские процессы, Бухарин и следователь НКВД, Троцкий и Сталин; неопределенное, но не слишком далекое будущее, топ-менеджер крупной корпорации и дознаватель, генсек ООН и президент США. В каждом из сюжетов дознаватели выбивают из подследственных признательные показания в несовершенных ими преступлениях — магистр тамплиеров должен заявить, что рыцари практиковали дичайшие сатанинские обряды; Бухарин — что шпионил на Германию, организовал контрреволюционный заговор и чуть ли не подсыпал толченое стекло в масло; корпоративный топ-менеджер — что финансировал исламский терроризм. Каждому из трех подследственных (Егор Баринов) приставлен следователь — в решении Руслана Маликова это почти инфернальная фигура в красном платье, кожаной жилетке и с черной перчаткой на правой руке (Агния Кузнецова в этом наряде — материализовавшийся мазохистский фантазм). Мысль о том, что во все эпохи власть преследует любое инакомыслие и подавляет его примерно одинаковыми, с поправкой на уровень развития технологий, методиками, слишком очевидна, лежит на поверхности и мне представляется не самой интересной в спектакле.
Не переоценивая качества пьесы (эффектная, как всегда, театральная форма, предложенная Русланом Маликовым и художником Катей Джагаровой — поместившими персонажей разных эпох в едином условном пространстве, которое можно принять за бункер или какую-то фантастическую капсулу пирамидальной конфигурации — лишь отчасти прикрывает недоработки драматурга), я бы отметил вот какое обстоятельство. Во всех трех случаях преследуемыми подследственными выступают отнюдь не враги «режима» — не настоящие террористы или богохульники, но люди, до поры составлявшие верную его опору, будь то герой крестовых походов, любимец партии или крупный финансист. Их реальная вина — минимальна, а вернее, она попросту выдумана и признание в ней навязано пытками либо, как в случае с футуристическим сюжетным планом, особым способом управления сознанием. Вообще что касается третьего из сюжетов, отнесенного в будущем — может показаться, что Симонов, будучи драматургом не по основному роду своей деятельности, защищает корпоративный капитализм — но если так и получается, то это не главная и не самая любопытная задача, которую решает драматург. Он показывает, как «свои» становятся разменной монетой в игре, которую во многом сами же затеяли. Как являясь частью системы, они вдруг неожиданно и болезненно для себя превращаются в изгоев. И Симонов на доступном ему уровне анализирует не только «как», но и «почему» такое происходит.
В связи с этим не бухаринско-сталинско-троцкистский и не средневековый, но футуристический сюжет становится для структуры пьесы в целом первостепенным. «Люди должны перестать считать их небожителями» — говорят президент и генеральный секретарь про попавшего под раздачу финансиста и ему подобных (персонажей вторых сюжетных планов, обсуждающих судьбы подследственных, воплощают актеры Антон Федоров и Павел Михайлов). Как условный Сталин объясняет условному Троцкому в их невозможном, воображаемом диалоге поверх континентов и океанов, почему Бухарина недостаточно упрекнуть в приверженности к троцкисткой платформе, но обязательно надо добавить про стекло в масле, так и президент с генсеком ООН согласны, что массам понятнее обвинение, как бы нелепо оно ни звучало, в терактах и организации убийств звезд шоу-бизнеса, нежели в далеких от обывателя корпоративных сговорах и финансовых преступлениях. Каждый из «подследственных» признает свою вину не просто в результате насильственного воздействия на тело и сознание — они в каком-то смысле действительно «виновны» (в аналогичной документальной драме персонажами могли бы стать, скажем, боярыня Морозова, Магнитский или Ходорковский) в том, что попытались внутри ими же собственной системы сохранить свой статус, а система, устроенная (не без их непосредственного участия) как людоедская мясорубка, должна ради собственного благополучия этих «революционеров» перемолоть, переработать. И дело тут не в отдельно взятых зловещих королях, генсеках или «отцах народов», не в религиозной, политической или экономической подоплеке, а в сущности системы как таковой. Которая, подобно методам дознания, и в самом деле с веками не меняется.