Текст книги "Железные франки"
Констанция размышляла над игральным полем тавлея, прислушиваясь к словам Раймонда:
– Графу Триполийскому некем укомплектовать гарнизон Крак де Шевалье. Ассасины спят и видят заполучить эту крепость. Говорят, сам Старец Горы обратился к Сен-Жилю и сулил в обмен на Крак де Шевалье горы золота.
– Неужели граф отдаст? Сегодня ассасины – союзники, а завтра враги.
– Сен-Жиль наотрез отказал. Он передаст крепость госпитальерам.
– Ассасины не прощают отказов.
– Его семейка умеет изводить врагов не хуже ассасинов. А я вынужден передать ассасинам защиту всего Амануса. Уж лучше они, чем Кровавый, а своих воинов нам взять неоткуда. Только к рыцарям-монахам продолжают прибывать свежие рекруты.
Констанция наконец придумала удачный ход и сдвинула фигуру. Раймонд оглядел игру и костяным ратником победоносно скинул с доски короля Констанции:
– Мадам, ваш король убит!
– Убит! Убит! Осанна! Аллилуйя! – эхом отозвался с лестницы ликующий крик, и на террасу взбежал запыленный, задыхающийся, взволнованный гонец.
Имад ад-Дин Занги, Столп веры, называемый своими подданными также Зайнат аль-Ислам – Красой ислама, аль-Малик аль-Мансур – Царем-Победителем и Назир Амир аль-Му’Минен – Опорой владыки правоверных, закончил вечерний намаз. Краса ислама – плосколицый, с утиным носом и жидкой бороденкой – с кряхтеньем опустился широким задом на подушки, скрестил короткие кривые ноги. Любимый раб Яранкаш проворно налил господину душистого вина из серебряного кувшина. Атабек много пил, и позорную для мусульманина слабость приходилось скрывать от окружающих, но в последнее время без будоражащего напитка Царь-победитель не мог ни действовать, ни думать, ни спать. Допил, вытер губы, закусил пучком мяты, взмахом руки приказал Яранкашу впустить терпеливо ожидающих советников, которым запрещено подходить к походному шатру ближе чем на полет стрелы.
Приближенные вползли на четвереньках. Присесть атабек не предложил: пусть так и слушают скрюченными, уткнувшись головами в пол, как в мечети. Не ему эти почести, а делу его – священному джихаду. Без абсолютного повиновения, без твердой руки эти жадные, слабые и трусливые глупцы тотчас начнут враждовать друг с другом и под него, под Столп веры, подкапываться.
Уже вторую неделю его многотысячный аскар осаждал принадлежащую Дамаску крепость Калаат Джабар, ибо только после того, как он, Царь-победитель, объединит под своей властью всю Сирию и Междуречье, станет возможным разгромить отвратительных кафиров. Все беды правоверных – от разброда и отсутствия единого повелителя. Не развались полвека назад султанат Мелик-шаха, никогда не удалось бы ордам западных гяуров захватить земли Дар аль-Ислама.
Греки, армяне, копты, сирийские христиане и прочие покорные местные подданные были терпимы. Не таковы франки. Эти оказались истинной занозой, впившейся в тело уммы правоверных. Вокруг такого глубоко проникшего терния, который уже полвека не удается вырвать, нарывало унижение слуг Аллаха и копился гной ненависти, который не рассосется веками! Из-за них и яд предательства уже растекся по жилам: если бы не позорный союз Дамаска с франкскими многобожниками, он, Зайнат аль-Ислам, давно стал бы непререкаемым властителем всей Сирии!
Визири долго приветствовали своего повелителя, хвалили и источали льстивые речи. Наконец, после всех необходимых учтивостей, эмир Масуд аль-Маштуб спросил, как поступить со сдавшимися в плен перебежчиками из осажденной крепости.
Брезгливо оттопырив губу, Занги повелел:
– Отрубить им всем головы.
– О высокочтимый аль-Малик аль-Мансур, Аллах да продлит дни султана, все будет по воле твоей, но если мы казним тех, кто добровольно сдался нам, оставшиеся в Калаат Джабале прознают про это и упрямство их лишь укрепится!
Занги уставился на спорщика колючим взглядом. Как един Аллах и как не может быть двух голов в одной чалме, так не могут двое быть правыми в едином споре. Дерзкий эмир почуял недоброе, смешался, сник. Насладившись трепетом непрошеного советчика, Имад ад-Дин спросил:
– Разве не следует запугать врага?
Эмир вдавился лбом в ковер:
– Запугать, разумеется, необходимо, о высокородный аль-Малик аль-Мансур.
Занги криво ухмыльнулся, развел руками, простодушно признался:
– Ну, а лучше пугать, чем убивать, я не умею.
Следовало запугивать и постоянно поддерживать страх не только во врагах, но и в собственных приближенных. Только тот, кто боится тебя больше, чем врага, умрет за тебя. А от этого лицемерного визиря придется избавить Дар аль-Ислам. Султану не нужен несогласный с ним ишак. Если он трусит защищать свое мнение, то зачем это мнение нужно? А если не трусит, то такой опасен. Торчащий сук не оцарапает, если его вовремя срубить.
Милосердный Аллах, ради победы твоего дела твоему рабу приходилось брать на себя немало грехов! Зато, бисмиллах, потомки Опоры правоверных когда-нибудь смогут позволить себе властвовать великодушно и милосердно. Самому же моджахеду приходится утешаться аятом Корана: «А тех, которые усердствовали за Нас, – Мы поведем их по Нашим путям».
Занги усердствовал в джихаде уже чуть не двадцать лет, с тех пор как начал покорять земли соседних эмиров. Война с христианскими свиньями – это единственный способ вести за собой исламский мир, и истинно сказано, что если правитель не ведет джихада, то лучше ему быть мертвым, чем живым, так как он развращает мир.
Заболела голова, охватила сильная жажда, из вспухшего живота поднялась тошнота. Атабек кинул косой взгляд на заветный кувшин, сглотнул, взмахом руки выгнал прочь советчиков, негодных, как сломанные ветви. Ничтожные, не смея подняться, выползли из шатра задом наперед.
Ночью внезапно проснулся от шороха у изголовья. Не шевелясь, чуть приоткрыл глаза – не ассасин ли? Фидаины Старца способны проникнуть в любое место, даже в шатер самого атабека. Совсем рядом возилась чья-то темная тень. Холодный пот потек по спине, рука тихо поползла к ятагану за пазухой. Но тут же Занги распознал наглого раба Яранкаша. Согнувшийся в три погибели, мерзавец отливал себе вина из стоявшего рядом с ложем кувшина. Атабек выпростал руку, ухватил преступника за шкирку:
– Воруешь, гнусное отродье? Вон отсюда! Утром я с тобой разберусь!
Пихнул со всей силы. Ничтожный евнух отполз, поскуливая. Имад ад-Дин раздраженно повернулся на другой бок и попытался вернуться ко сну. Раба утром казнит. Не из-за кражи вина, а из-за того, что своим проступком презренный нагнал страха на самого Защитника всех созданий Аллаха.
Яранкаш снова и снова наугад вонзал нож в тело. Наконец Кровавый перестал сучить ногами и хрипеть.
– Живуч, как ящерица, – с отвращением прошептал раб, вытер нож, засунул его за широкий пояс, схватил трясущимися руками кувшин, захлебывающимися глотками допил оставшееся вино, бросил сосуд и выскользнул наружу, в теплую сирийскую ночь. Эмир Дамаска наверняка озолотит того, кто избавил его от Занги.
Атабек Абу-Музаффар Атабек аль-Малик аль-Мансур Имад ад-Дин Занги – тот, кого халиф называл собственным сыном, за кого молились правоверные во время большой пятничной молитвы незамедлительно вслед за халифом и султаном, величая его эмиром, военачальником, великим и справедливым, помощником Аллаха, триумфатором, удивительным, защитником границ, Опорой веры, Красой уммы, Честью царей, Поддержкой султанов, Уничтожителем неверных, мятежников и безбожников, предводителем правоверных армий, победоносным царем, Шахом шахов, Солнцем достойных, эмиром обоих Ираков и Сирии, завоевателем Хорасана, – был брошен в мелкую могилу без савана, словно падаль.
Гонец вновь и вновь пересказывал радостную весть:
– В крови погиб душегубец Сангвин, носивший на себе имя крови! Его убил собственный раб, той же ночью бежавший в Дамаск. Войска атабека враз рассеялись, осада Калаат Джабара прекратилась. Говорят, приближенные, не мешкая, разграбили все имущество Имадеддина и разбежались кто куда.
– Привязанные собаки отменно сторожат двор, но порвалась веревка, и битые псы умчались со двора. Теперь рухнут все завоевательные планы Кровавого. Мусульманская Сирия осталась без хозяина, опять эмиры примутся враждовать друг с другом! Когда-то еще халиф назначит нового атабека, и тому придется заново приводить к покорности каждого правителя!
Весело носилась шальная Вита, люди перебивали друг друга в благодарностях Господу:
– Смерть унесла проклятого Имадеддина прямиком в чрево ада! Всемогущий – единственная наша верная опора в годину бедствий! Мы спасены! Аллилуйя! Аллилуйя!
Констанция радовалась избавлению франков безмерно. Нет, не бессмысленны усилия латинян! Пашущий бык всегда видит перед глазами слежавшуюся, сухую, заросшую сорняками землю, а оставленную им позади плодородную, рыхлую борозду не увидит никогда. Полвека они владели Палестиной, защищали святые места, растили потомство, служили Создателю, отмаливали грехи и удерживали проклятое племя от наступления на христианский мир. Им приходилось постоянно обороняться, но ведь и поле приходится возделывать каждую весну!
Солнце опустилось за горную гряду, сгустились сумерки, повис над равниной полумесяц. Пажи внесли светильники, язычки пламени метались, чадили и гасли на теплом ветру. Из долины доносились блеянье пасущихся среди камней и зарослей можжевельника коз, треньканье их бубенчиков, резкие выкрики пастуха, удары бича, лай собак. С минарета арабской деревни разлетелся гнусавый и тоскливый вопль «Алла-а-ху акба-ар», а на колокольне кафедрального собора забили колокола, призывая живых и оплакивая мертвых.
Ожидаемого разброда и междоусобицы среди сельджуков не случилось. Помнящие об угрозе франков, сыновья Занги, не мешкая, взяли власть в свои руки, мирно поделив наследство. Старшему, Саифу, отошел неспокойный, требующий постоянной железной руки Мосул, а младший, Нуреддин, получил Халеб-Алеппо. Таким образом получилось, что нового атабека Алеппо уже не отвлекали хлопотные владения вне Сирии и все его алчные помыслы обратились на Антиохию. Сын оказался опаснее отца.
Нет, видно не подлой рукой подлого раба, а силами воинства Христова будут окончательно побеждены сельджуки.
Ободренный смертью Занги, Жослен вновь попытался вернуть себе Эдессу. Как и прежде, план графа по освобождению города выглядел настолько безнадежным, что никто не согласился помогать ему. Лишь с малой горсткой верных соратников осенней ночью прибыл Куртене к бывшей своей столице, и последние оставшиеся в городе армяне, по-прежнему слепо полагавшиеся на своего побежденного господина, в котором видели армянского принца, а не франкского графа, распахнули ему ворота. Жослен триумфально вошел в город, поубивал и пленил тех из врагов, кого смог, но основной тюркский гарнизон успел запереться в цитадели, а у Куртене не имелось ни осадных машин, ни армии.
При вести о возвращении Эдессы все Латинское королевство охватила огромная радость, однако на город без промедления двинулся Нуреддин, и положение Жослена, оказавшегося между приближающимися сельджуками и сельджуками внутри цитадели, стало пропащим. Граф отчаянно молил Антиохию и Иерусалим о подкреплении, но Раймонд не мог спасать надменного умника, затеявшего эту изначально обреченную авантюру, поскольку сам как раз воспользовался междувластием, напав со всеми своими силами на Алеппо.
Этот проклятый, этот заколдованный Алеппо! Сколько походов совершили франки против этой твердыни с самого начала их пребывания на латинском Востоке, но все попытки овладеть ею оказались бесплодными, как покаяние грешника. Хуже того: именно осада латинян тридцать лет назад заставила отчаявшихся жителей города, пожравших всех собак, добровольно отдаться под власть Занги. С этого и началось опасное усиление покойного Кровавого, бывшего до того всего лишь эмиром отдаленного Мосула. С тех пор с каждой попыткой захвата Алеппо сопротивлялся все ожесточеннее и самоувереннее. Франки учили сарацин не сдаваться.
Когда десятитысячное полчище Нуреддина, Савара и кочевых туркменов приблизилось к Эдессе, этот Куртене, этот презирающий всех остальных умник, безоговорочно осуждавший чужие просчеты и безжалостно высмеивавший наивную глупость окружающих, сам совершил необъяснимую ошибку – вместо того, чтобы оставить население на милость тюрок, граф попытался спасти своих армян. Так сострадание и благодарность способны отуманить самый трезвый ум. Отступая из покинутого города, Жослен призвал всех христиан покинуть Эдессу вместе с ним, видимо, рассчитывая увести их подальше от вражеской армии и помочь им рассеяться среди поселян. Разумеется, у него не было достаточно сил для обеспечения безопасности этого исхода чуть ли не библейских размеров. Когда новый атабек прослышал, что сорок тысяч мужчин, женщин, стариков и детей покинули Аль-Руху вслед за своим прежним франкским повелителем, он возмутился неблагодарностью сирийцев и решил преподнести им страшный урок. Нуреддин со своими воинами легко догнал пеших беглецов, и, конечно, рыцари Жослена были бессильны спасти обреченных. Из всего множества несчастных лишь тысяче всадников удалось скрыться от тюркской резни, среди многих франков погиб и бывший соратник Пуатье, отважный рыцарь Бодуэн, сеньор Мараша и Кайсуна. Сам Куртене был ранен в шею и лишь благодаря резвому коню сумел домчаться до крепости Самосата на противоположном берегу Евфрата.
А беззащитных армян тюрки раздели донага и заставили бежать впереди коней и каждого, кто падал, рубили своими саблями. Так все, кого Жослен поманил надеждой на спасение, были умерщвлены, от немощных стариков до слабых младенцев. Город вновь попал в руки сельджуков, и обнаруженные в нем были либо убиты, либо проданы в рабство. Христианской Эдессы более не существовало. Заваленные трупами руины стали прибежищем шакалов и вампиров.
Новоявленного самозваного Моисея все обоснованно осудили. Лишь Грануш, всегда порицавшая Жослена за его самонадеянность и змеиную изворотливость, до сих пор презиравшая этого негодного рыцаря, ушла в свою каморку, долго оставалась там одна и с этого дня никогда не забывала во всех своих молитвах напоминать Господу печься о невезучем и несуразном Жослене де Куртене. С тех пор при ней об этом ходячем несчастье – графе Эдесском, безвылазно засевшем в Турбесселе, – стало невозможно вымолвить ни одного плохого слова.
Пример Эдессы окончательно доказал, что армяне и прочие восточные христиане – трухлявая опора. Куртене потерял почти все свои владения и превратился в гонимого и преследуемого беглеца, ибо сильные пренебрегли им, а слабые не смогли защитить. Что же нужно, Господи, что же нужно, чтобы удержать то, что дороже всего каждому истинному христианину – Святую землю?
За последние годы один за другим погибли те, от кого, казалось, в Заморье зависело, совьет ли птица гнездо: византийский император, иерусалимский король и Занги, которого мусульмане принялись величать Шахидом-мучеником. Враги и герои сходили в могилу, но в их еще теплые седла тотчас вскакивали наследники, и беды Антиохии лишь сгущались. Успехи разжигали дьявольский аппетит поклонников Аллаха, и каждое поражение христиан прибавляло язычникам наглости.
Раймонд проснулся как от удара. Во сне белый ворон, странно свернув шею, пристально уставился прямо в его глаза неприятным, человечьим, обвиняющим взглядом.
Но то был только сон. Светильник освещал привычный сумрак опочивальни, рдели очами дракона догорающие угли в огромном камине, шелестел на сквозняке полог, скреблась в углу мышь, сопели в колыбельках Бо и Мария, нежила теплым пухом нагретая постель.
Что ты смотришь так, Куртене? Помнишь, в шатре под Шейзаром мы вдвоем играли в кости? Ты бросил свои. Ты все поставил на армян и на ромеев и считал нас, остальных франков, безумцами, надменно не желающими считаться с действительностью. Ты отрицал возможность чуда, ты не верил ни в себя, ни в собратьев-франков.
В рассветной тьме пронзительно закричал петух. В тусклом свете белело милое, круглое лицо Констанции, полускрытое в ореоле спутанных волос. Раймонд обнял теплую жену, вдохнул жасминный запах ее волос, натянул на ее плечи меховое одеяло. Констанция повернулась, прижалась к мужу в блаженном покое сна.
Видит Бог, никто не предвидел и не желал падения Эдессы. Ведь с минуты на минуту должно было подоспеть иерусалимское войско! Кто же мог знать заранее! Да если бы можно было предвидеть будущее! Теперь-то всем ясно, что от Константинополя пришлось бы ждать подмоги до второго пришествия. Настало время Антиохии сделать в этой игре собственный, единственный оставшийся ход: воззвать к своей старой родине, к братству славного западного рыцарства. Пусть Франция, Италия, Германия услышат своих истекающих кровью сыновей.
Куртене, отвернись, ради бога, не смотри так зловеще белесыми своими очами, во всем виноват ты сам, ты один.
Просить поддержки в борьбе с приспешниками Магомета князь Антиохийский отправил к Святому престолу в Рим друга и верного вассала Хьюго, епископа Джебалии. Одновременно к папе Евгению III воззвал Иерусалим. Пуатье слал своим могущественным родичам во Францию и Аквитанию письма, полные душераздирающих подробностей и страстных просьб помочь Утремеру. Богатейшие дары подкрепляли убедительность его доводов. Даже армяне отрядили в Рим делегацию, вопиющую об отчаянном положении сирийских христиан. В ответ понтифик издал буллу, призывающую к новому походу и обещавшую каждому взявшему крест полное прощение всех его грехов.
Но зима сменилась весной, весна – летом, а на помощь франкам по-прежнему прибывали лишь одиночки – безумцы или алчные искатели удачи. Через год стало ясно, что новый Крестовый поход так и остался одним из тех благих намерений, которые Господь, конечно, учитывает, да Сатана не боится.
– Препона, ваша светлость, в том, – патриарх Эмери протянул костлявые руки к огню огромного очага, в котором пылал целый дубовый ствол, – что в Европе крепнет убеждение, что, поскольку Господь обретает повсюду, у латинского Востока нет особой важности. Даже Бернард Клервоский утверждает, что Гроб Господень в сердце каждого истинно верующего, и важнее спасать собственную душу, нежели франкские владения.
– Не годится рыцарям спасать себя одними молитвами, – возразил Раймонд.
– Европа полна собственных язычников и еретиков, и многие уверены, что сражаться с маврами в Иберии не менее похвально, чем с сельджуками в Месопотамии. Но пусть нам послужит утешением то, что на Страшном суде нас будут судить не за поражения наши, а за грехи и преступления, – мрачно утешил Эмери, натянув поплотнее на уши подбитую мехом чесучовую скуфью.
По счастью, король Франции Людовик VII так отяготил свою совесть убийствами и сожжением собственных непокорных подданных, что весной 1146 года этот христианнейший государь принес наконец-то торжественный обет совершить во главе своей армии паломничество в Иерусалим. Но за минувший с тех пор год воинственного ража Европы хватило лишь на сжигание германцами евреев в долине Рейна. Благочестивый Бернард Клервоский, духовный пастырь Европы, почитающийся по всей Европе наподобие пророка и апостола, сурово осудил погромы этих убогих, предназначенных служить назиданием до своего непременного, грядущего обращения в истинную веру. Однако рвение подвижников медлило хлынуть в пересохшее русло Крестового похода.
Лишь следующей весной Европа встрепенулась: папа Евгений III выпустил новую призывающую к походу буллу и лично прибыл во Францию вдохновить французское рыцарство. Бернард Клервоский тоже возвысил свой голос по просьбе папы. Несмотря на немощь и возраст, святой цистерцианский аббат пересекал страны и страстно проповедовал вооруженное паломничество в Святую землю. Путь клирика отмечали чудеса и благие предзнаменования. Благодаря ему многие, в том числе и император Священной Римской империи Конрад III, поклялись присоединиться к походу, который уже назвали Вторым Крестовым.
Лишь патриарха Антиохии по-прежнему не покидали малодушные опасения:
– Греки понимают, что, получив помощь из Европы, мы перестанем нуждаться в их протекторате. А Людовика, только недавно замышлявшего вместе с Сицилией завладеть землями ромеев, в Константинополе будет ждать вероломный друг и коварный союзник!
Но к Раймонду вернулась былая уверенность:
– Ни к чему ослаблять дух паладинов мрачными предупреждениями. Положимся на наше единство, христианское рвение и родственные чувства.
Жена Людовика VII, Алиенор Аквитанская, приходилась Раймонду племянницей.
– Говорят, король безумно привязан к королеве, – сообщила Изабо, которая, похоже, была осведомлена о том, что творится в сердцах и постелях всех властителей земли. – Как бы это не удержало его в Париже.
Констанции долг жены воина был ясен:
– Хорошая жена благословит мужа на правое дело и не будет ему препятствовать.
– Вот и увидим, хорошая ли жена Алиенор, – пожал плечами Раймонд.
Если бы они ведали, что пройдет еще восемь месяцев до того дня, когда жалкие остатки огромной французской армии доберутся до берегов Леванта – больные и изнуренные, сами крайне нуждающиеся во всевозможной помощи, – додержались бы они? Ждала бы Констанция крестоносцев так нетерпеливо, если бы знала, как изменит их прибытие ее судьбу?
Время ожидания прошло для франков в отчаянном противостоянии Алеппо. Занги был угрозой, а Нуреддин обернулся бедой. В отличие от отца, сын не был просто жестоким солдафоном. Опытный и отважный военачальник, Нуреддин оказался к тому же умелым правителем, а вдобавок ревностным в своей басурманской ереси, что весьма уважалось его единоверцами. Атабека Алеппо от покорения Сирии не отвлекали никакие иные владения, и скоро в нечестивые руки тюрка попала Артезия – антиохийский оплот на северо-востоке от Оронтеса. Милость Господня, однако, не покинула франков полностью – Нуреддин, по слухам, страдал приступами безумия и судорог, и следовало уповать, что дни его окажутся считаными. К тому же союз с Дамаском по-прежнему обеспечивал Антиохии безопасный тыл.
Однако тот, кто рассчитывал на верность мусульманского союзника, возводил свои упования на зыбком песке.
Весной правитель Хаврана, армянин Тантаис-Алтунташ, недовольный властью сельджуков, решил перейти на сторону франков. До сих пор верховным повелителем Тантаиса-Алтунташа был дружественный Дамаск, и тучные земли Хаврана – этой библейской земли Васан – служили эмирату житницей. Неудивительно, что Мехенеддин решительно воспротивился переходу своего подданного на сторону Латинского королевства. Поначалу Иерусалим остерегался брать Хавран под свою защиту. Особенное миролюбие проявляла королева, неспособная вести армию в бой и оттого склонная к миру. Зато король Бодуэн с пылом юности алкал ратных подвигов, в которых намеревался отличиться. Его сторонники указывали, что во владениях Алтунташа расположены ключевые крепости – Дераа-город Бернарда д’Эстампа, Босра-Буссерет и Салхад. К тому же притворщик Мехенеддин, продолжая уверять латинян в своей дружбе, в последнее время сблизился с Алеппо и даже выдал Нуреддину убийцу его отца. В конце концов Высшая курия Латинского королевства постановила внять слезной мольбе несчастных христиан Хаврана и милосердно избавить их от власти мусульман, тем более что обладание горной равниной Васана сулило в будущем и захват ненадежного Дамаска.
Армия, стосковавшаяся по прибыльным экспедициям, ликовала – наконец-то кончается скудное победами, славой и наживой женское правление. То, что первый большой поход нового короля Иерусалима предназначался во спасение христиан, являлось неопровержимым добрым знаком для грядущего царствования Бодуэна III.
Иерусалимское воинство вверилось шестнадцатилетнему юноше, и ополчение собрали со всей возможной поспешностью. Каждый из главных вассалов короны – граф Яффы, сеньор Сидона и принц Галилеи – привел с собой по сотне полностью оснащенных рыцарей, Иерусалим выставил шестьдесят одного рыцаря, сеньор Трансиордании – шестьдесят, Наблус – семьдесят пять, Акра – восемьдесят. Рыцарей сопровождали тысячи конных сержантов, туркополов и пеших арбалетчиков. Прочие вассалы королевства также срочно явились с полным составом своих войск. Тамплиеров и тех не пришлось уламывать присоединиться к столь благому делу. Король Бодуэн непременно окажется достойным доверия опытных, поседевших в боях воинов: юный лев возмужал и готов к угодным Господу героическим деяниям.
Даже самым коротким путем, напрямик через горы и пустыню, до подножья горы Ермон лежал долгий и опасный марш, а для свершения задуманного необходимо было успеть занять город прежде, чем Дамаск или Алеппо заставят Тантаиса-Алтунташа передумать.
Воины шли под беспощадным майским солнцем, накинув на раскаленные шлемы льняные наметы, поверх кольчуги – белые полотняные сюрко. Вновь победно реял в синеве серебряный иерусалимский штандарт с золотым крестом, рядом развевался гонфалон тамплиеров – черный крест на белом поле, слепило золото Животворящего Креста, но вместо скончавшегося праведного Уильяма, его воздевал ввысь уже новый патриарх Иерусалима – Фульхерий Ангулемский.
В Иудейских горах шли бодро, горланили:
Что обещал Господь тому,Кто крест возьмет в его хвалу?Земли и золота нам надо,И вечный рай для нас награда!
Но едва вползли в песчаные горы, спускавшиеся к руслу Иордана, пение замолкло: колонну немедленно атаковали отряды арабов, бедуинов и туркменов, считающих себя хозяевами этих мест, безлюдных со времен Иисуса. Конные сарацины кружили вокруг, били в барабаны, гонги, цимбалы, трубили в рога, дико улюлюкали и истошно вопили, как лающие собаки и завывающие волки. Бодуэн приказал сомкнуть ряды и не замедлять хода. Всадники двигались в сердцевине колонны, в правой руке каждый держал меч, на левом плече висел щит, к седлу было приторочено копье. С флангов армию прикрывали пехотинцы-арбалетчики.
Дождь сарацинских стрел затемнял небо, но франки сдвигали щиты, а пробившие броню стрелы, по счастью, не сравнимые по убойной силе с тюркскими, застревали в толстых поддевах. Многие так и продолжали путь, утыканные иголками, вроде ежей. Но, несмотря на спешку, ополчение вынуждено было останавливаться все чаще – перевести дух, напоить коней, ратникам поменяться местами, чтобы каждый фланговый мог передохнуть внутри «черепахи» – плотно сдвинутой колонны воинов. Замыкали боевое построение самые опытные и отчаянные арбалетчики – сержанты-тамплиеры. Им приходилось труднее всех – они вынуждены были двигаться за строем задом наперед, выстрелами удерживая сарацин вдалеке.
Исчерпав запас стрел и дротиков, мусульмане бросались в мнимое бегство, чтобы соблазнить рыцарей пуститься в погоню, но король, коннетабль Менассе д’Иерже и центурионы установили железную дисциплину. По горькому опыту франки знали, что на марше спасительна только выдержка и единство, а безрассудная отвага губительна.
Утром стрелы неслись из тумана, едва вставало солнце – туман и тени исчезали, но разбойники оставались. Они возникали темными контурами на гребнях гор, летали вокруг, высматривая возможность ужалить. Бодуэн неутомимо, вновь и вновь, проезжал сквозь ряды на своем вороном коне без шлема, и вид монарха воодушевлял воинов.
В бесплодной белой долине Иордана, поросшей верблюжьей колючкой, саксаулом и терновником, жара стала непереносимой. Справа и слева в раскаленном мареве дрожали на горизонте горные цепи, подступы к Иордану загораживали топкие заросли тростника и непроходимого кустарника. Пот струился под шлемами, затекая в глаза, боль беспощадно ломила спину, судороги сводили ноги. Раненых, не способных идти или ехать верхом, затаскивали внутрь колонны, валили на обозы. Кончалось место на обозах – их, сменяясь, волочили на носилках оруженосцы и обслуга. Ни одного живого не бросили. Умерших закапывали тут же, под ногами, чтобы скрыть от врагов потери. Позади себя измотанные латиняне оставляли лишь огромную вытоптанную борозду да крупы убитых лошадей. Внезапные налеты сарацин снова и снова разбивались о неуязвимый монолит, с мерным грохотом неумолимо двигавшийся на север в облаке густой пыли.
К вечеру и всадники, и пехотинцы изнемогали, однако, стиснув зубы, продолжали шагать или покачиваться в седлах. «Еще только до того перевала, – ободрял Бодуэн запекшимися губами, взирая на соратников ввалившимися, красными от усталости и пыли глазами, – дойдем до верхушки холма и разобьем лагерь».
На ночь шатров не расставляли и костров не разжигали. Утолив голод хлебом, сыром и финиками, измученные пехотинцы валились в кольчугах на каменистую землю и забывались до рассвета. Часовые бдели, не смыкая глаз: из темноты доносился топот вражеских копыт, шорох осыпающихся камней, залетала пущенная наугад стрела, выли и лаяли шакалы, призраком забредал верблюд, испуганно шарахались и фыркали кони. С первыми лучами безжалостного солнца невыспавшиеся воины, сжав зубы, пускались в дальнейший путь. С Господней помощью человек может преодолеть все.
Когда добрались до зеленой, полной источников и поросли Галилеи, зной из сухой жары превратился в парилку хамама, зато здесь, среди свежих трав, не приходилось дышать пылью, не скрипел на зубах песок, солнце то и дело застилали шелестящие кроны финиковых пальм, путь вел сквозь виноградники и поля сахарного тростника.
Нетерпение снедало короля все сильнее. Опасность не минует, пока ворота Буссерета не захлопнутся за последним сержантом. Вот уже остался с левой стороны зеленый купол горы Фавор, из северной дали медленно приближалась белая шапка Ермона, справа то и дело поблескивала синяя влага святого Генисаретского моря.
За озером войско свернуло на восток. По каменистым горным склонам, заросшим фиолетовыми ирисами, дикими виноградными лозами, олеандрами, душистыми лавровыми деревьями и смоковницами, начали подъем на возвышенность Васанской земли, все ближе и ближе к подножью горы Ермон, на которую когда-то спустилось двести падших ангелов.
За долгий путь люди и кони обессилили вконец. Когда казалось, вот-вот упадут самые стойкие, и примолкли даже тамплиеры, измерявшие переходы пропетыми псалмами, показались крепостные стены Буссерета. Воины приободрились, невольно прибавили шаг: еще немного, еще чуть-чуть, и спасенный город распахнет им свои ворота, благодарные жители осыпят избавителей рисом. Впереди безопасность, вдоволь питья, еды и отдыха, блаженного отдыха!
Однако едва латиняне приблизились на расстояние выстрела, как с бастионов в них полетел негостеприимный дождь стрел.
– Ваше величество, на заре гарнизон открыл ворота и впустил внутрь армию Мехенеддина. Крепость в руках атабека Дамаска.