в объятьях арфы флейта спит:"Кузмин. Форель разбивает лед" в "Гоголь-центре",реж.Владислав Наставшев
Структурный стержень драматургии перформанса - давшая ему название поэма "Форель разбивает лед" из одноименной книги 1929 года, последнего прижизненного персонального издания Кузмина. Образ поэта представлен в двух ипостасях: Илья Ромашко то в старческой маске, делающей его похожим на персонажей Аркадия Райкина, то в своем более-менее натуральном виде декламирует поэму, в основном со стула, сидя у микрофона, отсчитывая предновогодние 12 ударов (композиционно поэма состоит из двенадцати главок-"ударов", двух вступлений и заключения); а нарядный и напомаженный Один Ланд Байрон в паузах между "ударами" распевает манерным фальцетом на текст Кузмина шансонетки, как это в некоторые периоды своей жизни имел обыкновение делать "виновник торжества". Вместо обыкновенной для "ГЦ" электронной долбежки от Ивана Кушнира звучат милые, благозвучные, в духе Олега Погудина и тому подобной "романтики романса", песенки ("песенЬки", как назвал бы их Кузмин) - музыка самого Наставшевса (он и композитор, он же и оформитель постановки) - под аккомпанемент фортепианного дуэта. За левым пианино - "художник утонувший" (вода льется изо рта); за правым - "гусарский мальчик с простреленным виском. " (кровоподтек на щеке) - тот и другой персонажи (их реальные прототипы - Н.Сапунов, упавший в воду с опрокинувшейся лодки, и Вс.Князев, застрелившийся от несчастной любви к О.Судейкиной) из Второго вступления к поэме. Менее однообразными вокальные номера от этого не становятся, но по крайности головной боли меньше. Из концертной программы выделяется Шестой удар - "баллада", у Наставшевса - "шотландская" баллада, со стилизованным "кельтским" этно-колоритом (ну и стишки там особенно милые: "А голос Аннушке шептал: "С таким бы вот поспать!". образ "замерзшей звезды" - оттуда же, из "баллады"). Гусар в какое-то мгновение начинает вместо Наставшевса наигрывать Вагнера, "Смерть Изольды" - тоже в полном соответствии с первоисточником ("Стояли холода и шел "Тристан". " - первая строка Первого удара); пианисты сидят к публике спиной, я их поименно не опознал. Кроме них на вторых ролях здесь же выступают еще две фигуры, вышедшие на сцену Гоголь-центра непосредственно из поэмы, тоже из Второго вступления, чтоб не забираться далеко: "память - экономка" (Светлана Мамрешева в передничке) и "воображенье - boy" (Михаил Тройник изображает мальчика-слугу из отеля или ресторана с торчащим из-под форменной каскетки накладным кудрявым чубчиком, и нарочито "дико" хлопочет густо раскрашенным лицом).
Что касается героев основных и сложенного из них центрального - считая с двумя ипостасями Кузмина - четырехугольного "треугольника" (хотя биография Кузмина могла бы дать материал для конфигураций и более чем трех-, четырех- или пяти-конечных) - вообще-то поэма посвящена автором Анне Радловой. Но посвящение режиссером ничтоже сумняшеся опущено, и героями, помимо Кузмина, в спектакле оказываются главный, как принято считать в местной гомосексуальной субкультуре, возлюбленный всей жизни Кузмина, актер, литератор и художник Юрий Юркун - кстати, русскоязычный прибалт (Иосиф Юркунас. хотя и литовец, а не латыш) с его женой Ольгой Гильдебрандт-Арбениной (Гильдебрандт - настоящая родовая фамилия, Арбенина - доставшийся от отца-актера псевдоним). Последней доверен и обязательный для "Гоголь-центра" ликбезовско-просветительский посыл - актриса Мария Селезнева в обличье кокетливой дамочки межвоенных десятилетий озвучивает позднейшие воспоминания Гильдебрандт-Арбениной "Девочка, катящая серсо", кое-что призванные прояснить в обстоятельствах судеб персонажей. Однако подобно всякой бабе, будь она хоть трижды богемная художница и поэт (а это ведь ей посвятил "Я наравне с другими хочу тебе служить. " и ряд других стихов герой предыдущего выпуска проекта "Звезда"!), Гильдебрандиха, дожившая, между прочим, считай почти до наших дней (в 1980-м умерла), толкует в первую очередь о том, сколь важна для Юркуна была ее любовь. А Кузмин, мол, любил мужчин, которые любили женщин, и если соглашались на отношения с ним, то из восхищения его стихами - это утверждение озвучивается в самом начале действа. Презренная мемуарная проза выдает в героине женщину эгоцентричную и недалекую, хоть и с претензиями. Заканчивает она свое выступление оговоркой, что "Юрочку увезли". Если не знать, что в 1938-м Юркуна наряду с еще несколькими поэтами расстреляли прямо в день "суда", о чем супруга якобы не догадывалась, то и не поймешь теперь из этаких мемуаров, куда увезли, зачем. Кузмину повело больше - он до этого не дожил, умер в 1936-м, уверенный в своей безопасности ввиду их старой юношеской связи с одноклассником по гимназии, впоследствии Наркомом иностранных дел СССР Г.В.Чичериным. Но про судьбу Кузмина рассказчица и подавно ничего не сообщает, зато Ольга достаточно подробно по меркам лаконичного (час с небольшим) перформанса проговаривает, как пропало их общее с Юркуном поэтическое наследие, и почему Юркуну не приходится рассчитывать даже и на посмертную славу.
Юрия Юркуна играет Георгий Кудренко. Вот есть такое понятие - "лицо бренда", в данном случае - лицо театра, например, "Гоголь-центра". Кудренко, если брать в прямом смысле - скорее не "лицо", а "тело", он более узнаваем со спины и голый, так часто его можно наблюдать на гоголь-центровских подмостках в таком виде (тело очень приятное для глаз, я ничего плохого не хочу сказать о теле). Тут его тоже по привычке в какой-то момент раздевают донага, но дают прикрыться букетом голубых цветочков (ой не так это представлял себе Новалис. хотя кто этих обожаемых Кузминым сызмальства немецких романтиков знает!) прежде, чем "мистер Дориан" - под этим уайльдовским именем Юркун фигурирует в поэме - сиганет с верхнего конца звезды в виртуальную воду. Далее Юрий и Ольга прибавляют в росте за счет ходулей, а обстановка "предновогоднего" отсчета часовых ударов обогащается нехитрыми фокусами, кольцами, шелковыми тряпочками, атласными ленточками (протянутая изо рта и "прочитанная" на руках телеграмма), совсем уж под финал - бенгальскими огнями, пока Кудренко-Юркун раскачивает подвешенного на тросе Байрона-Кузмина как маятник. "Нет луны, горит звезда" - Двенадцатый удар.
Примечательно, что "Кузмин. Форель разбивает лед" - первый и, видимо, единственный из пяти задуманных перформансов "звездного" проекта, где в основу положен СЮЖЕТНЫЙ текст. Таковым можно было бы счесть и "Поэму без героя" Ахматовой - но как раз в спектакле Серебренникова и Демидовой "Поэма. " - кстати, кое-где прямо перекликающаяся сюжетными мотивами с "Форелью" Кузмина - порублена в капусту, перемонтирована и перемешана с кусками из "Реквиема" и заодно с "просветительской" демидовской отсебятиной. У Наставшевса в "Форели", разбодяженной песенками и мемуарными эпизодами, основной текст все-таки излагается, не считая посвящения Радловой, полностью и последовательно. Понятно, что поэма - не анекдот, тем не менее из нее можно вычитать фабулу, которую режиссер, однако, не то чтоб напрочь игнорирует, но старается приспособить к тому сюжету, который, с привлечением дополнительных текстов и театральных приемов, желает поведать сам (в действительности Ольга Гильдебрандт-Арбенина никакого отношения не имеет к кузминской "Форели. "). Но и это, допустим, по-своему любопытно и увлекательно. Для меня совершенно непонятным осталось, каким боком "Форель. ", хоть в первоисточнике, хоть в таком, как у Наставшевса, варианте касается идеи "Звезды", насколько я ее понимаю, посвященной трагедии выдающихся поэтов в их столкновении с историей, а конкретнее - с тоталитарной властью.
Вольно считать Кузмина великим поэтом и ставить в один ряд с Пастернаком, Ахматовой, Мандельштамом, Маяковским; но уж с властью он (помимо наркома Чичерина, и то когда тот еще был гимназистом) особо не сталкивался, да и в спектакле эта тема практически отсутствует, по крайней мере в связи с Кузминым (а вот еще Костик Львов мне подсказывает: когда Юркуна арестовали впервые в 1931-м и пытались вербовать, Кузмин встречался с Менжинским, который публиковался с ним в одном поэтическом сборнике за четверть века до того); убийство Юркуна, случившееся после смерти Кузмина - это уже иной сюжет про иного человека, к Кузмину не относящийся, да и подается он со слов жены Юркуна, у которой безоговорочного пиетета к Кузмину быть не могло и которую по-человечески нетрудно понять. Между тем барахтаются герои спектакля все на той же пятиконечной "звезде", что у Ахматовой служит "звездой смерти", и лед, который здесь "ломает" форель, видимо, надо воспринимать в ключе политической истории - или как? Если предполагается, что да - для этого недостаточно материала; если нет - ради чего вписывать, втискивать Кузмина в заведомо неподходящий "пятиконечный" контекст, просто для количества, что ли? Я тут сам на днях лед разбивал, поскользнувшись на луже - не со стороны воды, правда, а с внешней, но размашисто шлепнулся, разбил и лед, и всю рожу в кровь, за неделю еще не восстановился, так и приперся в "Гоголь-центр" с синяками и ссадинами - но это ж совсем тут ни при чем, как и Кузмин со своей "Форелью. " Вот Кудренко, отставив ходули, "плещется" многометровыми штанинами по пластиковой поверхности "звезды", как рыба об лед хвостом бьется - красиво, эффектно, но ведь не в тему же!
И в целом символика "льда" (ледолома, ледохода, ледокола. ), чрезвычайно распространенная в "советской" ветви русскоязычной литературы 1920-30-х, тогда воспринималась принципиально иначе, чем сегодня. Ну да это уж совсем далеко в сторону уводит. Короче говоря, симпатичное стильное костюмировано-театрализованное шоу с песнями и танцами, цирком и фейерверком от Владиславса Наставшевса, при всей аккуратности исполнения, снова (как и в случае с "Пастернаком", и с "Ахматовой"; счастливым исключением против всех ожиданий оказался "Мандельштам") не выходит за рамки стандартного для подобных случаев формата "музыкально-поэтического вечера в сельской библиотеке". Пусть на этот раз библиотека экстра-класса, село богатое, колхоз-миллионер, председатель изучал агрономию за границей. И в самом спектакле ни одной ноты (буквально и метафорически) не найти безвкусной. Безвкусица присутствует на уровне постановки задач. В проект, тематически "заточенный" на мотив трагического противопоставления Поэта - Истории, вписана положенная на музыку и разыгранная через домашние аттракционы гей-мелодрама. В чем тоже нет ничего ровным счетом дурного (я бы даже сказал - наоборот, очень здорово), кроме того, что подается "Форель разбивает лед" все-таки не как гей-мелодрама, но как опять же высказывание о тоталитаризме и мракобесии. Тоталитаризм и мракобесие никто не отменяет - но к чему Кузмин? С другой стороны, вся форма, вся стилистика "Форели. " Наставшевса работает на то, чтоб по возможности дистанцироваться, в том числе иронически, через травестирование образов, от гомосексуальной подоплеки, то есть и сохранить ее, обозначить, и подмигнуть целевой аудитории. а вместе с тем и преподнести как нечто условное, кабаретно-цирковое. Мол - да, мы все понимаем, но. Кузмина мы любим не за это. И никакой пропаганды гомосексуализма, хуй Дориана прикроем голубыми цветочками, "18+", фотографировать строго запрещено.